Об опасности последнего полярного сияния

Знаешь, чего я хочу — когда хочу. Потемнения, посветления, преображения. Крайнего мыса чужой души — и своей. Слов, которых никогда не услышишь, не скажешь. Небывающего. Чудовищного. Чуда.

Марина Цветаева

— Вы верующий? Мужчина посмеялся, бросив колкое: — Спросите что проще. — Мы собрались для моральной поддержки каждого, кто ищет утешение. Если вы так и продолжите закрываться от нас, то смысл вашего здесь появления будет с каждой секундой стремиться к нулю. Поэтому я спрошу снова. Вы верите? — Как доктор, как человек, посвятивший жизнь науке, я должен отрицать всё, что наука не может подтвердить. Мы же говорим о Боге, я правильно понял? — Да. Всё верно. Но как человек, Чонгук? Как человек, что вы должны отрицать? …Быстрая перемотка вперёд, как если бы кто-то сверху нажал на пульт. Смешно. Иронично. Тэхён ставит две звезды за собственное глупое сравнение и запивает таблетку обезболивающего стаканом воды, любезно принесённый ему приятной на внешность стюардессы. Настоящее время. Не прошлое. Но обезболивающее лечит только физическую боль, забывая, что сердечная — во много раз сильнее и разрушительнее любой заразы, поражающей тело. Сердечная рана лезет в душу и травит её безнаказанно. И нет таких таблеток, которые смогут от неё избавить по щелчку чьих-то невидимых пальцев. Память решает снова сыграть в игру паскудной ностальгии. И нажимает обратную перемотку. — Должен отрицать любое неверие в то, что болезнь можно вылечить. Надежда — то, что нельзя терять. Даже если верить уже нет сил. — Вы правы. Но что насчёт Бога? — Это всё, что вас волнует? — Говоря о том, что терять надежду нельзя, вы подразумеваете силу науки или Бога? Быть может, всё вместе? — Я верю в то, что вижу. Совсем недавно я попал в отделение онкологии не тем, кто пришёл спасать… а тем, кому требуется спасение. И это, правда, дерьмово. Но самое худшее не в жалостливых взглядах со стороны, не в постоянно навязывании мысли об обязательной победе над болезнью. Это можно пережить. Самое дерьмовое в моём положении то, что я знаю, прекрасно знаю и представляю дальнейшее своё будущее. Может быть, я бы и мог говорить о Боге со своим пациентом. Но сам себе я врать не могу. Моя осведомлённость убьёт быстрее болезни. И я бы хотел верить в чудо, но не могу. Я его не вижу. Поэтому, мой ответ — нет. Я не верю. — Но надеетесь? — Говорят, что надежда умирает последней. Думаю, это правда. …Тэхён хватается за голову — бежит от собственных воспоминаний. Ремиссия вернула ему густые волосы на голове, брови и ресницы, которые до неё забрала химиотерапия. Но радости от подобного парень не испытывал никакой. Он знал лишь одного человека, с которым хотел бы поделиться новостью, но, к сожалению, человечество ещё не придумало прямую линию с «той стороной». Пальцы неосознанно водят по лицу, укалываясь о пеньки ещё редкой щетины, прямые ресницы и брови, путаются в подвивающихся на голове локонах, а потом останавливаются чужой резкой хваткой. — Что-то болит? — Оставь, Юнги. Я просто устал. — Это ещё что. — Попутчик легко отпускает чужие руки и облегчённо выдыхает. — Потом перелёт из Якутска в Тикси на доисторическом самолёте. Вот там кошмар. Поэтому поспи сейчас, хорошо? — Как ты выговариваешь их названия? Язык сломать можно. — Я тоже местный. — «Тоже» звучит глухо, если сравненить с остальными словами его краткого пояснения. Юнги подбирал каждое слово, а тут промахнулся, сразу осознав собственный просчёт. — Когда был маленьким, только так шпарил на русском. — Как хорошо, что есть ты. — Почаще об этом вспоминай. Самолёт тряхнуло. Улыбки, если так можно было назвать их взаимные изгибы губ, стёрлись с лица. Стюардесса снова подошла, спросив про самочувствие. Тэхён молча кивнул, желая только одного — остаться неприкасаемым. Девушка ушла. Полёт продолжился в прежнем ритме. Тэхён снова оказался в прошлом, не умея вырезать из памяти случившееся с ним чуть меньше двух лет назад: — Привет? Ты новенький, да? Я тут дольше всех, поэтому… — Отстань, пацан. Мне до тебя и группы нет никакого дела. Холодно. И дело не в погоде, которая нынешней осенью выдалась ну просто отвратительной. Чонгук. Всё Чонгук и его грубость — кол в сердце добросердечного мальчика, вопреки всему умеющего улыбаться и верить в чудо. От холода погоды защитит куртка, шапка, штаны с подкладкой и тёплые ботинки, а от человеческого холода ничего не защитит. Но Тэхён не позволяет чужой грубости ранить себя. — Это нормально. — Что?! Чонгук курит. Тэхён стоит рядом, единственный из группы, кто решился поговорить с новичком за стенами реабилитационного центра. Конечно, за месяцы и годы их группа менялась, отпуская и впуская в себя новых участников, но всё равно оставалась постоянной в одном — каждый готов в любой момент поддержать другого. Поэтому Чонгук так выделялся сейчас. Грубый. Холодный. Лишённый веры и пытающийся отрицать надежду, скребущуюся у него в груди, выводящую на пустых бетонных стенах молитву о спасении. Он нуждается в помощи, сам того не понимая. Тэхён улыбнулся, не собираясь сдаваться. — Люди приходят сюда за помощью. И ты тоже за ней пришёл. Разве я не прав? Чонгук затянулся, а потом выдохнул весь дым на внимательного Тэхёна рядом, заставляя последнего зайтись резким кашлем. — Нет. Не прав. Отвали. Сам не уходит. Не отталкивает. Только кусается словами. — Ты хочешь не этого. — Какого чёрта? Что ты ко мне пристал, парень. У вас здесь у всех сдвиг по фазе? Помогать, помогать, помогать. Себе помоги, окей? А от меня отстань. — Чем ты болеешь? — Мне повторить? — У меня лейкемия. Пока вторая стадия. — Тэхён смело снимает с головы любимую шапку с длинными завязками, чтобы держалась под подбородком. Он не стесняется отсутствия волос на своей голове, на своём лице. Ведь это значит, что он борется вопреки всему. Чонгук замирает. Сигарета забыто тлеет между его пальцев. — Я здесь уже больше года. Некоторые из участников приходили на мой выпускной этим летом. В конце этого лета я уже поступил в СНУ. И я приглашал всех на церемонию вступления. Сейчас осень. Я жду свою первую сессию и новый год. Наверное, этого не было, если бы я думал, как ты. Ну, что? Всё ещё не хочешь хотя бы познакомиться? Опомнившись, Чонгук сигарету всё-таки бросает на асфальт и сверху топчет подошвой ботинка. На парнишку смотрит, а потом отводит взгляд и бурчит под нос: — Не хочу. Он уже обходит того по касательной. Делает несколько шагов в сторону своей машины на парковке и слышит брошенное в спину: — Меня зовут Тэхён. А тебя? Задумавшись, не может не ответить: — А меня… Чонгук.

***

— Вера в Бога и профессия врача неразделимы. Это та сфера, где верующих — большинство специалистов. Только с надеждой и упованием на Бога можно помочь человеку в его телесных нуждах и, главное, суметь проявить человеческое участие. Ведь лечим мы не только делом, но и тёплым словом. — Спасибо, Чеён, можешь сесть. Чонгук? Есть что-то, что ты хочешь добавить? Мужчина откровенно смеялся. Хорошо, у него хватало совести делать это тихо, а не надрывать глотку. Тэхён смотрел за происходящим немного нахмурившись. Всё-таки Чеён, как и он сам, хотела помочь человеку, отчаявшемуся настолько, что даже слушать о какой-то там вере для него смехотворно. Девушка по профессии — начинающий врач педиатр. Она мечтала лечить детей, но диагноз, поставленный буквально пару месяцев назад, перечеркнул её светлое будущее — по общему мнению. Сама Чеён не унывала, вопреки всему. И желала, искренне желала передать свою веру более опытному коллеге (каковым представлялся Чонгук). Но тот лишь смеялся с неё, и даже Тэхён готов был сорваться с места, вбить в дурную голову правила поведения, негласно установленные группой. Пацифизм в этом случае отступает на второй план. — Говоришь о большинстве специалистов, а я вот не вёл подсчёт, но точно уверен, что среди моих коллег тех, кто ходит в церковь и тех, кто нет — больше всё-таки последних. Врач должен отдаваться цинизму, а не говорить с пациентом о Боге, обещая рай или обязательное спасение. Бог не проведёт операцию, не удалит опухоль, не вправит кость. Бог просто смотрит. А человек умирает. В это я должен верить? — В практике многих врачей случается чудо. Вы не можете это отрицать. — Моя дорогая, чудо — это не больше, чем удачное стечение обстоятельств. Профессионализм врача, иммунитет пациента и всё такое прочее — это приводит к выздоровлению. Не Бог. Человек. И в некоторых случаях этот человек бессилен. Какая вера? Я знаю, что убивает меня. Ты тоже изнутри постепенно умираешь. Это не остановить твоей верой, Чеён. Последние слова, не смотря на прежний смех, Чонгук произнёс с ноткой грусти. Он не спорил с девушкой. Просто объяснял причину, по которой не верит. Хоть и грубил, но полно изъяснялся с ней. В глубине души, может быть, и сам хотел верить. Но не мог… Тэхён расхотел бить его. Руки потянулись обнять. Этот человек сгорал изнутри, зная, что отведённое ему время стремительно заканчивается. Сердце заныло в груди, но Тэхён сжал в кулаках рукава своего серого свитера и молчал. Смотрел. Пока на его взгляд не ответили. Потом резко опустил глаза и просидел так до конца занятия.

***

Юнги был прав. Ад поджидал их в старом самолёте канадского производства. Ещё в восемьдесят третьем году прошлого века эти «автобусы на крыльях» пустили в небо, и они до сих пор активно используются для перемещения пассажиров в районы, где нет новейших, ровных посадочных полос. А такая канадская штучка может сесть и в гравий, если в этом есть необходимость. Только вот модель бы более нового образца, да соседей поменьше. К тряске и шуму за почти сутки пути с задержками в зонах досмотра, Тэхён успел привыкнуть. А к тому, что в затылок дышат ему, и он сам дышит в чей-то затылок — привыкать ещё только предстояло. — Говори меньше и сойдёшь за своего. Не надо бы нам привлекать внимание. Юнги намекнул на то, что вместе с ними летит много пассажиров отнюдь не европейской наружности. В основном это якуты, возвращающиеся домой с отпуска или командировки в более тёплых краях, чем Тикси. Но и им на слух, как ни крути, чужда корейская речь. — Я понял. — Тэхён, всё нормально? — Ага. Голова только кружится. — Поспи. Спать не хотелось (как говорится, хотелось умереть), но Тэхён закрыл глаза. На изнанке век вновь нашёл дверь, ведущую его кривой дорожкой в прошлое. И провалился в эту дверь, как глупая Алиса, послушно откусившая кусок от пирога с надписью «съешь меня». — Ты куришь, чтобы умереть быстрее? Был у меня тут друг один… — И что с ним? — Умер от рака лёгких. У тебя тоже рак лёгких? Чонгук затянулся, прищурился, ухмыльнулся, покачал головой. Пепел сорвался с яркого кончика сигареты порывом ветра. — Уж лучше бы я задыхался, — ответил он многозначительно посмотрев вдаль. — А ты? Так легко говоришь об умершем друге. Почему? Где же грусть? Вера не сработала на нём. Не жалко? Тэхён впервые поймал собеседника на интерес. Чонгук всё тыкался в него колючками, как дикобраз, а тут сам показал беззащитное пузико. Хоть что-то — уже больше, чем ничего. Тэхён посчитал один-ноль в свою пользу. — Он был, как ты. Нарочно курил, даже когда узнал. Сам хотел умереть. Зачем мне его жалеть, если смерть — его вера? — Так тоже можно было? — Мы все верим во что-то своё. — Тогда почему ты сейчас говоришь со мной? Лезешь в спор? Я видел, как ты злился там — в аудитории. Ничего не сказал, но очень хотел. Зачем? Сам сказал, что я, как твой друг. Может быть, моя вера — та же смерть? — Ты стоишь сейчас здесь. Говоришь со мной. Почему? — Ты сам пришёл. — Нет, Чонгук. Ты здесь… потому что не хочешь уходить. И умирать не хочешь. Тебе страшно, и я это понимаю. Но именно поэтому люди верят в чудо. — Он улыбнулся, заметив замешательство на чужом лице. — Потому что им страшно в него не верить. А тот друг… не боялся. Он ждал. В этом вы с ним совершенно разные. — Ты глухой? Я же сказал, что могу даже подсчитать время, которое мне осталось. Я не боюсь умереть. Как тот… с раком лёгких. — Ты продолжаешь спорить. А он не спорил. Просто курил. И однажды его просто не стало. Просто. — Отвали.

***

В душном салоне запахло куревом, и Тэхён мгновенно вынырнул в реальность. Он ненавидел запах сигарет всем сердцем, но именно они напоминали ему о Чонгуке. Как много памяти заключается в запахе! Один вдох, и ты уже в прошлом. Опять стоишь у стен реабилитационного центра… — Что за придурок? — выругался Юнги, наблюдая через проход, как из туалета единственная на борту сюардесса вытаскивает совсем ещё мелкого парнишку. Подросток, а уже весь укуренный и тупой, как пробка, раз решился на подобную авантюру. Тэхён ничего не сказал, даже не посмотрел. Голова гудела от шума, от голосов, от языка, который он не понимал. За иллюминатором — белым бело. Режет глаз. Зачем он вообще согласился полететь в Тикси? В это Богом забытое место во льдах. За полярным кругом не случится долгожданной встречи. Чонгук не пропал без вести. Он умер. Тэхён сам стоял у его могилы и поддерживал дрожащую от рыданий женщину, потерявшую своего единственного сына. Тэхён видел бледный слепок, выпотрошенный в морге, видел замершее навсегда лицо и тело. Чонгук мёртв! А Тэхён всё равно отправился искать его следы, скоро заметаемые снегом… Чудо? Не верить в него — заразно что ли? Тэхён в последнее время вообще ни во что не верит. Ремиссия пришла к нему, забрав всё остальное. Какая радость? Её скудный запас разорился. Внутри пустота. Чонгук подхватил от Тэхёна веру, как простуду, и сгинул навсегда. Может быть, ещё в самую первую встречу — стоило, правда, отвалить? Нет ответа. Да и Тэхён знает, что почему-то не жалеет о том, что не ушёл, когда его так отчаянно прогоняли прочь. Повторил бы решение остаться ещё тысячи тысяч раз. Ведь Чонгук того стоил. Правда. Стоил всего в этом мире, на самом-то деле. — Дорогие пассажиры, самолёт начинает снижение! Что же ты искал, Чонгук? Почему не вернулся назад, как обещал? Теперь я замёрзну там, где ты умер. Доволен? Нам не суждено было стать счастливыми…

***

— Чонгук, расскажи причину, по которой ты решил стать тем, кто спасает человеческие жизни? — Это сложно. — Причина твоего неверия заключается совсем не в том, что ты доктор. Не в том, что ты прекрасно осознаёшь, что с тобой происходит. Твоё прошлое — причина. Я точно знаю, что прав. И мы здесь все хотим помочь тебе. Тэхён поймал на себе взгляд Чонгука. С каждым новым занятием этот человек менялся. Его броня ломалась под натиском чувств. Их наставник прав. Тут даже спорить бессмысленно. Прошлое — нож, который по рукоять входит в нас и пока не достанешь его, кровь не покинет тело. В случае Чонгука кровь не надо сохранять, не надо ждать скорой помощи и операции. Место ранения загноилось и теперь травит хозяина мыслями о неминуемой смерти. И только вытащив нож, мужчину можно спасти вопреки здравому смыслу и законам природы. — Мой отец — сын беженцев с Севера. Где-то в пятидесятых годах они пересекли границу, но из-за того, что Китай официально не оказывал поддержку тем, кто эмигрировал неофициально, они подались в Россию. Тогда это был Советский Союз, какой-то город на границе. Им дали жильё и работу, но поставили на учёт, чтобы следить за ними и не допустить утечки любой возможной информации из страны. После тщательной проверки и нескольких лет учёта их отправили по распределению в Якутию. Тогда активно заселяли Крайний Север. Населения в новых городах не хватало. Так моя семья попала в Тикси, а уже там родился мой отец… — Чонгук, наверное, сам от себя был в шоке. История родителей лезла из него потоком, словно наставник группы действительно дёрнул нож, выпустив наружу застоявшийся гной. — В Тикси он встретил маму. Она оказалась из кочевой общины временно обосновавшейся рядом с городом. Дочка главного шамана. Так родился я. И теперь они с матерью бежали уже из России. — Все молчали. Никто не смел даже двинуться. Вообще, Чонгук рассказывал очень интересно, преображаясь из последнего циника в ребёнка у школьной доски, который стоит с докладом и показывает пальцем в разные ветки своего семейного древа. — Понятия не имею, как, но им удалось добраться до Южной Кореи. Я не разбираюсь в истории, но тогда это было явно практически нереально. Кроме моих родителей бежал и близкий друг семьи. Наверное, его силами всё в итоге получилось, хотя я и не знаю точной причины, по которой отец был благодарен ему до самой своей смерти… — Ваш отец умер? — Да. Рак. Как и у меня. На такой стадии, что лечению он точно уже не поддавался. Сначала мама молилась, потом вспомнила про родителей, ведь дочь шамана не может вдруг перестать ей быть. Она хотела попросить помощи, хотя я до сих пор не понимаю, какой именно. Поэтому ей пришлось связаться с родственниками. Те, по счастливой случайности, так и осели в окрестностях Тикси. Её брат стал верховным шаманом. Дед умер незадолго до её звонка. И всё, что она получила в ответ на свою просьбу о помощи — грубый отказ. Потому что мой отец не был частью общины. Потому что он забрал дочь эвенов из её дома. Потому что он… просто так сильно её полюбил, что готов был пересечь мир, только бы их никогда и никто не смог разлучить. — И тогда ваша мама… — Отреклась от любой веры. И от семьи — тоже. Если Бог и семья может выбирать, кому помогать, а кому нет, то она решила отрицать их существование в принципе. У эвенов прижилось христианство, но они продолжали совершать древние обряды своим языческим божествам. И до того злополучного звонка мама верила в помощь предков, в помощь духов её родной земли. Но её сочли предателем. В итоге им она и стала. И осталась по сей день. Чонгук, забыв, что он не на улице, потянулся к нагрудному карману куртки. Почти сразу одёрнул себя. Посмотрел на Тэхёна. Тот ответил ему взглядом, полным слёз. — И я тоже. Тоже стал предателем. Вера для меня есть только в себя. Но раз я сам не могу избавиться от болезни, то и вера теряет смысл. Понимаете? В моём мире остался только я и моя мама, которой суждено потерять не только мужа, но и своего единственного сына. Почему я не верю? Пожалуйста, давайте начнём говорить о чём-то другом на следующем занятии…

***

— Будет холодно. Там моя бабушка приготовила нам с тобой тёплой одежды, а пока придётся как-то пережить дорогу до города. — Мы же и так купили всё тёплое. — Тэхён, тут такие морозы, что никакие твои пуховики и новомодные куртки не спасут тебя от него. Поэтому я попросил найти нам какие-то шубы и обувь. Из оленя. Другое не спасёт. — Ну уж нет. Надевать на себя что-то, что раньше было живым… — Лучше не заикайся здесь об этом. У эвенов, в частности, олень — это и друг, и еда, и одежда, и священное животное. Твой гринпис здесь не имеет никакого смысла. Если не древний уклад этого народа, то местные бы просто вымерли от холода. Юнги заботливо помогал одеться. Аэропорт вокруг заключался в единственном помещении, где и багаж выдавали, и покупали билеты и проходили регистрацию. Окружающий шум так ярко звенел в ушах, что Тэхёну на миг показалось, что он такими темпами ещё и оглохнет. — Сейчас ещё час добираться на машине. Мы приземлились и началась буря, поэтому ещё какое-то время будем ждать здесь. В аэропорту. В такую погоду даже сумасшедший не поедет. — Мне плохо… — Что-то болит? Всё. Но Тэхён говорит: — Сейчас вывернет наизнанку. — Вот чёрт! Подожди. Сейчас добежим до туалета. Потерпи немного. В доспехах тёплой одежды Тэхён не мог двигаться так проворно, как его полураздетый попутчик. Но он терпел, сглатывая противную субстанцию, заливающуюся в рот прямиком из желудка. И старался поспеть, насильно двигая скованными конечностями. Туалет встретил их застоявшейся вонью и единственным унитазом, к которому столпилась очередь. Тэхён успел добраться до раковины. Её и заплевал желчью под недовольными взглядами других пассажиров, ожидающих своей счастливой встречи с фаянсовым другом. Умывался уже не обращая внимания на взгляды. А потом и вовсе развернулся, зыркнул на каждого исподлобья. Прежний доброжелательный парень в нём изжил сам себя. От него ничего не осталось. А стыдиться того, что тебя стошнило — и вовсе глупость. Над организмом никто не властен, а тем более — над больным организмом. Тэхён и сам бы, может быть, хотел обойтись без привлечения к себе ненужного внимания, но у него не получилось. Юнги вовремя цапнул его за локоть, уводя прочь. Словно боялся, что тот, не дай Бог, встрянет в конфликт. Не успели поговорить, как кто-то позвал ехать. Буря поутихла. Появился водитель, который мог довезти несколько человек до города. Те люди в туалете так и останутся ждать следующую машину. А Юнги с Тэхёном уедут. Последний поймал себя на рвущемся изнутри злорадном смехе. В машину погрузились, изрядно замёрзнув на безжалостном ветру. Тэхён на практике понял, что вся его «тёплая» одежда не имеет смысла. Вокруг ветер воевал со снегом и минусовая температура стремилась к бесконечности. А он сам… теплокровное чахоточное создание, был здесь лишним, как пятое колесо, но почему-то всё не срывался бежать прочь. Внутри не теплее, чем снаружи, поэтому Юнги обнимает за плечи, стараясь согреть. Откуда такая жертвенность? Ответственность лучшего друга, честь, которую Юнги негласно отдавал тому, кому на том свете она уже давно не была нужна. Чонгук и после смерти заботился… а Тэхён уже не имел возможности сказать ему спасибо. Опять затрясло, как в бетономешалке, закрутило снежным вихрем и полным отсутствием какого-то даже намёка на дорогу. Тэхён искал спасение от внешнего раздражителя и вновь оказался потонувшим в реке собственной памяти. …Однажды во время занятия ему тоже стало плохо. Туалет от аудитории, в которой проходило собрание группы находился необоснованно далеко. Тэхён сиганул со скоростью света, но не поспел за ней, спазмы схватывали желудок, в рот натекала горькая желчь, а силы в ногах заканчивались, и он бы упал, если бы его не поддержали руки, взявшиеся из ниоткуда. — Потерпи ещё немного. Ноги не удержали, подкосились. И Тэхён уже засобирался поприветствовать лицом холодный каменный пол, а в последний момент всё перевернулось. Его подхватили на руки. Дальше — вакуум пространства. И только когда глаза приметили открытую кабинку и туалет, Тэхён частично пришёл в себя, чтобы выблевать из себя пустоту. Он же ничего с утра не ел… а всё тело дрожало от судорог и спазмов желудка, который всё хотел или очиститься или вывернуться наизнанку. — Тише. Успокойся. Дыши глубже. Тэхён, слышишь? — говорит не их наставник. Другой голос. Другой человек. Почему? Из глаз текут слёзы, полопались каппиляры. Дыхание сбилось. Он совсем потерялся в пространстве. Его скрутило в узел и зажимало всё сильнее. — Тэхён. — Тёплая рука на спине. Мягкое прикосновение от седьмого позвонка до середины спины и обратно. — Тише. Дыши. Вот так. Всё хорошо. Парень завертел головой, но вопреки всему спазм ослаб. Пару раз дёрнуло, и всё затихло. Тело мгновенно сделалось ватным. Его подняли, поддержали, помогая дойти до раковины и умыться ледяной водой, приводящей в чувство подобно живой, чудотворной. — Чонгук? Что ты здесь делаешь? — В отражении не оскал, не ухмылка, не привычное выражение лица. Обеспокоенность. С чего? Почему? Столько вопросов от взглядов глаза в глаза через хрупкое зазеркалье! — Не все супергерои носят плащи. — Зеркало пошло рябью, как круги по воде. Опять маска, опять ухмылка и шутки. Сейчас скажет: «Отвали». И сказка кончится. — Полегчало? Но нет. Просчёт. Не уходит. Не прогоняет… Рука на спине. Всё гладит и гладит. Успокаивает. Отвести глаза невозможно, как и обернуться. — Да. — Хорошо. Наверное, именно когда Тэхён, почувствовав холод от того, что Чонгук прекратил прикосновения, и схватился за эту руку, прося остаться, всё началось. Точка вспышки успешно ими пройдена. Осталось… догореть. — Не уходи. — Давай сбежим отсюда? — Давай.

***

— Сначала заедем покушать, а потом бежим куда глаза глядят. Идёт? — Иллюзия выбора. Тэхён уже сидит в машине Чонгука, уже пристегнул ремень безопасности. Куда он денется? Щёлкнула и дверь, оповещая о закрытии замка. — У меня диета. — Принимаешь солнечные ванны? Как монах или кто там питается энергией солнца? Неважно. Вся твоя диета была прямо перед моими глазами, и я позволю себе заметить, что если так и будешь питаться, то долго не протянешь на одной только вере. Улыбнувшись Тэхён молчит, пока Чонгук выруливает со стоянки. На стекле начинают появлятся мелкие капельки, знаменующие начало первого осеннего дождя. Мерно гудит двигатель. Тэхён немного ёрзает, скрипит кожа сидения под ним. Первым снова говорит Чонгук: — Кстати. — И достаёт из кармана знакомую шапку с завязками. — Держи. Успел стащить её с тебя, чтобы не запачкалась. — Спасибо. — Не знает, что сказать ещё. Шапка возвращается на голову, скрывая голую кожу, туго обтянувшую череп. — У тебя… милые родинки. — Словно боится тишины и не может перестать говорить. Или нет? Чонгук смотрит на дорогу, а Тэхён на него. Родинки — это про родинки на коже головы. Если бы у Тэхёна была его прежняя шевелюра, их было бы совсем не видно под волосами, а так… Может, они и правда милые? — Мне так ещё никто не говорил. — Приятно быть первым. — Куда мы едем? — Стало неловко. Тэхён поспешил сменить тему. — Я же говорю. Сначала поедим. Что хочешь? Один раз, думаю, можно забыть про диету. — У меня нет денег. — Тэхён! У меня есть. — Чонгук даже по рулю ударил несильно. Что же он так неясно говорит, что приходится повторить раз сто, чтобы дошло? — Куда хочешь? Всё странно. Как мираж. Вот бы тронуть пальцем, чтобы проверить. — Хочу… самгёпсаль. Побольше мяса и никакого соджу. — Не интересно есть мясо без выпивки. Тебе нельзя спиртное? — Я просто не хочу пить. — Как скажешь. Самгёпсаль так самгёпсаль. Знаю один ресторанчик у моря.