Об опасности последнего полярного сияния

Я — как пена, бросающаяся к подножию скал, как лунный луч: то в жестянку стрельнет, то в колючку осота, то в остов обглоданной лодки. Меня кружит в пустоте, швыряет, как лист бумаги по слепому коридору, и надо цепляться за стенку, чтобы не унесло.

Вирджиния Вулф

Тэхён слабо запомнил дорогу. То просыпался, то засыпал, терпел резкие толчки воюющей с пространством машины, жался к Юнги, в поиске тепла и хоть какого-то укромного места. Старший позволял использовать себя в качестве щита или подушки, но позволял, находя в этом странное умиротворение. Когда они приехали, Юнги почти на руках вытащил своего попутчика из машины. Такие внедорожники ещё советского времени едва ли способствовали удобству загрузки и разгрузки пассажиров, зато довезли их прямо до дома. Грех жаловаться! А уж тяжкую посадку с высокого порога в снег можно и потерпеть. Грустные пятиэтажные панельные здания, отстроенные не меньше полувека назад, окружили их серым строем полумёртвого войска на сваях (такие специальные столбы, на которых стоят дома, построенные в вечной мерзлоте). Свет в окнах горит через одно окно, где-то стучит забытая форточка. Тэхён осмотрелся, насколько позволил ветер и снег, но заспешил за Юнги, как только тот, подхватив скромный багаж, состоящий из двух спортивных сумок и рюкзака, пошёл в сторону одного из подъездов пятиэтажки за их спинами. Лестничная клетка встретила неожиданным жаром. Тут было тепло, а ещё… почти все двери в ней были не закрыты на замки. Слышались голоса, чужой язык, смех и даже песни, кто-то играл на гитаре. — Нам на второй этаж. — Сегодня какой-то праздник? Юнги засмеялся, приметив задумавшееся лицо Тэхёна. — Тут так каждый день. Вокруг холод, но люди всё равно стараются сохранять тепло. Иначе здесь не выжить. — А семья Чонгука? — Мы сейчас не в доме эвенов. У них, конечно, всё иначе. И живут они не в квартирах. В большинстве своём. Так что не сравнивай. Они холодный северный народ со своими порядками и законами. А мы попали к обычным людям. В подтверждение его слов из ближней квартиры на первом этаже вышла женщина европейской наружности, с воздушной причёской светлых волос и яркими зелёными глазами с мимическими морщинками вокруг. Её пышную фигуру объял махровый халат, а ноги от холода защитили вязаные носки и тапочки с бомбошками. Она любопытно разглядела вторженцев с ног до головы — по одному. А потом, звучно охнула, закончив своё краткое расследование на Юнги. Они о чём-то заговорили, как старые друзья. Много улыбались. Из приоткрытой двери повеяло запахом только приготовленного мяса. Тэхён и не думал, что сильно голоден, когда урчание его живота перебило диалог двух знакомых, которые обрели друг друга вновь. Незнакомка заулыбалась, глядя на него, а Юнги вновь начал подниматься и махнул спутнику рукой, прося следовать за ним. Тэхён стал подниматься за Юнги, а тот ещё и ещё говорил что-то, ему что-то отвечали. И этому не было конца. Опять заболела голова. Раньше Тэхён бы обязательно нашёл силы хотя бы улыбнуться, но не сейчас. Нет. Сейчас больше всего хотелось… спрятаться так, чтобы никто и никогда его не нашёл. Единственное, что радовало — его незнание языка, на котором говорили вокруг. Это всё равно, что стать вдруг глухонемым, и отстраниться от мира хотя бы так — потерять один из способов взаимодействия с другими людьми. На втором этаже ничего не поменялось. Стены пополам — сверху белые, а снизу зелёные; пол — битая плитка. На подоконниках цветы в горшках — как ещё не завяли смотреть на вьюгу за окном. Опять без звонка и щелчка открывается дверь. Выходит низенькая пухлая старушка с пучком седых волос на макушке. Тэхён теперь даже не слушает. Гул в ушах вырос, затрещало в висках. Он отвернулся к окну, засмотревшись луной в просвете между двух соседних домов. Дальше там только море, покрытое льдом. Или это уже океан? «Зачем я здесь?» Очнулся Тэхён уже у кровати, переодетый в старую футболку до колен и пропахший дешёвым гелем для душа с запахом трав. Опять спать? Страшно. Во снах снова придёт Чонгук. Боль, которую пытался унять в течение года, сейчас вернулась вновь, и вот он снова — у края свежей ямы, смотрит, как опускают гроб и бросает горсть земли поверх деревянной крышки. Он подошёл к окну. Морской лёд, луна и пустота. Полярная ночь. Теперь Солнце видеть получится не больше часа или двух в день. Всё остальное время — мрак. Как чертовски идеально сочетается с настроением! В его комнате тоже темно. На соседней кровати спит Юнги. Усталость его добила. А Тэхён вот проснулся, как кентервильское привидение, всеми обиженное, но пока не гремящее цепями. Ветер выл, надрывая голос. Тэхён приложился лбом к холодному стеклу окна. На краю света ярче сияют звёзды — неоспоримый факт. Тёмный небосвод искрится, рисуя млечный путь своими космическими красками. Богом забытый край мира — конечная точка на карте, как в детской задачке про нахождение скорости движения из пункта «А» в пункт «Б». Здесь всё и кончится? Тэхён на личном опыте убедился, что Север не отпускает людей обратно, ведь Чонгук так и не вернулся домой. Или всё наоборот? Где этот дом? Так задумался, что не сразу услышал новую ноту в серенаде полярной ночи. Теперь выл не ветер. Тот звук пробрал до мурашек. Волчий вой — не спутаешь и не сможешь выдумать, даже если слышишь впервые. Взгляд задёргался по площади двора. Забытый детский городок, снег, пара машин, и тройка живых силуэтов. Вот так! В первую ночь и сразу — встреча с миром дикой, необузданной природы. Мех белый, как снег, мощная фигура и глаза светящиеся в темноте. Второй этаж! Кажется, что если этот зверь решит напасть, то в один прыжок настигнет заморского гостя. Тэхён вздрогнул, когда один из троицы посмотрел прямо на него. Захотелось, как маленькому сбежать и спрятаться под одеялом на кровати, думая, что всё это действительно его спасёт. Но Тэхён замер и отошёл от окна только когда волк отвернулся и скрылся с глаз. Тело задрожало. Опять заболела голова. Глаза закрылись, стоило принять горизонтальное положение. Сон, как и ожидалось, пришёл с ностальгией. Чонгук не оставлял. Не хотел уходить бесследно…

***

— Говорят, что если написать желание на песке и позволить волнам смыть его в море, то всё обязательно сбудется. — Я слышал, что надо писать имя человека, чтобы у него всё было хорошо. Тоже сойдёт за желание. Вода набегала с пеной, нарочно оставляя следы на неподвёрнутых джинсах. Сентябрь остался тёплым, как лето, а море не успело остыть, поэтому Тэхён и скинул обувь, забродив вдоль линии берега. Чонгук ходил рядом, но башмаки снимать не спешил. — И кого бы ты написал? — Свою маму. Тэхён обернулся. Чонгук снова закурил и отвёл взгляд. Полетел пепел… Самгёпсаль они уже съели. Без выпивки. Тэхён только после еды узнал, что этот ресторанчик принадлежит Чонгуку, а управляет им его мама. Она же их и обслуживала, счастливо улыбаясь сыну и его спутнику. — Она знает? — Она верит, что мне обязательно повезёт вылечиться. Отец был стар, когда это случилось, а я ещё молодой. Здоровья хоть отбавляй! Вот только… не хочет думать о том, что у меня всё обнаружилось на очень поздней стадии. — Ты лечишься? — Мой друг онколог. Когда всё началось, он был рядом. Первое, что я спросил у него: поможет мне лечение или нет? Это был риторический вопрос. Я и сам знаю, что выживаемость даже после химиотерапии небольшая… — Поэтому решил умереть? — Пока ничего не решил. Прошло меньше месяца. Друг посоветовал посещать занятия в вашей группе. Может быть, передумаю. Или, наоборот, только ещё больше уверюсь в собственной правоте. Какой-то осадок на дне стакана с чистой водой — так Тэхён чувствовал себя сейчас. Ему хотелось пить, но этот осадок всё портил. Сохло в горле, копилась слюна, но стакан он не трогал. — Почему ты предложил сбежать? «Отвали» — так ты говорил. Что изменилось? — А ты не понял? Тэхён обернулся. Чонгук, как хулиган, кинул бычок в песок и закопал его там. Усмехнулся. — Ты мне нравишься. Знаешь. Я очень непутёвый сын у моей мамы. Если бы мы с тобой встретились не так, как сейчас, я, наверное, никогда не отшил тебя. Наоборот, сам пристал бы. Но обстоятельства не самые положительные… Я боялся привязаться. До болезни у меня были долгие отношения с одним мужчиной. Он ушёл, как только я сказал о том, что со мной. Это случилось буквально перед первым занятием. А там ты… Сначала я был зол, потом растерялся, а потом уже стало поздно что-то отрицать… Чонгук говорил сбивчиво, скакал через строчку, хоть и строил из себя непробиваемого. Тэхён видел, как дрожали чужие руки. Раненое сердце нашло способ исцелиться… Быть лекарством — хорошо или плохо? Нет точного ответа, ведь никто не пишет учебники по искусству любить. А если и пишет, то не всё написанное глаголит истину. Сердечное чувство каждого отдельного человека не имеет точного аналога. — Ты мне тоже нравишься, — Тэхён перебивает Чонгука в самом конце его петлявой истории. — Почему-то принято считать, что в нашем положении любить — больно. Но я считаю иначе. Это лечит. Как вера… — Только не начинай. Это не наш случай. Мы не герои слезливого фильма. — А ты много таких смотрел? — Только один. Там было что-то про хороших детей, которые не плачут. И мне не понравилось. — Почему? — Потому что девочка, которая так сильно чего-то хотела… просто умерла. И я не вижу в таком конце какой-то высокий смысл. Человека не стало. Всё равно, что в её честь что-то там произошло. В этом нет смысла… Тэхён обнял его. Плечи тряслись. Неизбежное будущее пугало их обоих. И снова пошёл дождь, мешая соль моря и слёз в одно.

***

Полярная ночь — это когда даже утром темно, и просыпаешься не от лучей солнца, а по будильнику. Или от оклика соседа по комнате. Открывать глаза не хочется совершенно. Всю ночь снилось прошлое, наступающее на пятки. Тэхён вернулся в реальность разбитым в стекольное крошево. Вот — подует ветер, и он рассыпется во все стороны света. — Доброе утро. — Доброе. Что мы подразумеваем под этими словами? Желаем или утверждаем? Потому что если второе, то Тэхён готов с Юнги поспорить. — Сегодня буря. Выходить нельзя. Поэтому отложим прогулку до конца непогоды. Хорошо? Всё против них. А время безжалостное, оно не собирается ждать удобного момента. Тэхён на личном опыте убедился, что ждать нельзя. Никогда нельзя. И если хочется сказать или сделать — вперёд. Ни шага назад. Только сегодня — в виде исключения — нет желания бежать, опережая хронос. Постель манит теплом и мягкостью. А ещё всё тело сковала слабость… — Как себя чувствуешь? — Не могу встать. Голова кружится, тошнит. — Остатки последствий химиотерапии. У тебя ремиссия, но это не значит, что лечение можно прекратить. Я взял с собой курс таблеток для восстановления, и их придётся пропить. Должно помочь. Хорошо? Друг Чонгука, на самом деле, оказался знающим онкологом. Когда они с Тэхёном встретились в первый раз, то сразу нашли общий язык. Врач, наверное, увидел в парне душевное лекарство для своего близкого пациента. А сейчас… Кого он видел сейчас? — Спасибо. — Давай, просыпайся. Бабушка что-то говорила. Много. Тэхён ничего не понимал. За столом было всего два места, поэтому женщина стояла то у окна, то у плиты и всё приносила на стол еду, которую, несмотря на аппетитный вид, гостю есть совершенно не хотелось. Горячая каша с какими-то ягодами, хлеб, масло, тарелка творога, заварник с чаем, варёные яйца, даже овощная нарезка — на любой вкус. Тэхён подумал, что такой большой выбор сделали для него. Чтобы поел хоть что-то. Он благодарно поклонился хозяйке дома. Что смог пихнуть в рот, то и съел. Только бы не расстроить чужое радушие и не побудить проснуться противное чувство вины. — К обеду обещают ещё большую стужу. Поэтому на сегодня отложим любой выход в город. Хорошо? — Да. Хочу прилечь. Так и пролежал до ночи. Под вечер появилась связь (весь день телефон был «вне зоны»), и получилось созвониться с Чимином. Они с Тэхёном лучшие друзья с пелёнок. Этот звонок спас убегающее прочь настроение. Тэхён совсем раскис, смотря за окно на темноту и белую блестящую пыль, метающуюся от порывов ветра. А Чимин развеселил. Рассказал про успехи на работе, про забавную историю с его котом, про множество других повседневных мелочей. Под конец попросил выслать подробный фотоотчёт и отключился, отправив пожелания спокойной ночи сообщением. Пришёл Юнги, притащив от вчерашней знакомой коробку конфет. Тэхён загорелся на лимонный чай с шоколадом. Краткий подъём сахара обеспечил слабую улыбку и румянец на щеках. Бабушка Юнги (её имя Тэхён не мог выговорить и запомнить) включила старенький телевизор. Там тоже говорили на чужом языке, но от ярких картинок, от фильма с новогодними красками всё равно поднялось настроение. Юнги предложил достать гирлянду, которую зажигали ещё в его детстве. Так украсили окно, и множество лампочек засверкало всеми цветами радуги. — Спасибо. — Тэхён смотрит на огни, устроившись под одеялом. — Не за что. — Юнги, почему ты всё это делаешь? — Почему? — Зашелестели страницы книги, которую врач читал перед сном. — Ты мой пациент и… друг. Разве в этом случае можно объяснить причину? — Я не Чонгук. Мы знакомы не так долго, как вы с ним. Я благодарен тебе, правда. Но это… тяготит меня. Обуза… — Перестань. — Снова шелест. — Хочу сам решать кому помогать, а кому — нет. Окей? Давай спать. Книга заслопнулась. Щелчок пульта выключил гирлянду, и мир снова погрузился во тьму.

***

Ночью поднялась температура. Организм чудил и вредничал, пугая невольных наблюдающих. Бабушка распереживалась, вытащила запасы лекарств. В четыре руки сбили лишние градусы. Под хмельной завесой Тэхён уснул снова. Но открыл глаза слишком скоро, чувствуя на щеке горячие вдохи-выдохи. Сначала почудилось, что рядом лишь темнота и пустота. А вот боковое зрение разрисовало огромную тень. Как в кошмарах, только очень близко, но всё равно расплывчато. Тэхён почему-то подумал на сонный паралич. У него такое было пару раз. Вот только конечности двигались, и он не пленник собственного разума — просто застыл от страха неизвестности. Или сходил с ума? Или видел сон… Болезнь всё-таки добралась до мозга, и он умирает, видя в агонии самые страшные кошмары? Не понятно, что в итоге победило: страх или любопытство? Но Тэхён повернул голову набок. Жёлтые глаза — первое, что увидел. Мех, мокрый нос, клыки — широкая морда. Реалистичный сон. И дышит эта морда натурально. Тэхён ведь от его дыхания и проснулся. — Ты мне снишься? Допрыгнул всё-таки до окна? Добрался. Теперь?.. Волк молчит, клонит голову, как пёс. Говорят, что так животное показывает заинтересованность в чужих словах. А понимание? Тэхён медленно садится. Юнги на соседней кровати спит спиной, свернувшись пополам под одеялом. А волк смотрит, светя, как двумя фонариками, своими большими дикими глазами, но не на Юнги — на одного Тэхёна. Луна — единственный источник света, и не сказать, что самый надёжный из всех. Но животное рядом с кроватью в свете спутника кажется до безумия реальным. Не рычит и не кусается. Ждёт? Тэхён, рискнув остаться без пальцев, протягивает руку и… осторожно касается жёсткого, густого меха на холке. Волк жмурится от прикосновений, и опускает голову к постели, прямо на тэхёново колено, укрытое одеялом, без слов прося продолжать. — Я сошёл с ума. Или научился видеть такие реальные сны? Животное молчит. Нечего сказать? Глупый человек просто думает много… И в этом проблема всех человеков! От тела животного тянет жаром. Пахнет влажной землёй и мхом, про северную стужу ни одного намёка. Хотя ветер за окном продолжает натужно выть и бросать в стекло колючие осколки льда. В комнате тепло. Даже жарко, что по позвоночнику сбегают капли пота. Тэхён снова чувствует головокружение. Слабое тело ноет, жалуется по причине испытаний, выпавших на его долю. — Помчался на край света, как дурак. Мне теперь, наверное, вообще не стоит надеяться на «долго и счастливо» в конце истории, да? Зверь молчит. Устраивает у кровати лежбище, подбирая под себя мощные лапы, но голову от постели не отрывает. И смотрит снизу-вверх, как преданный пёс. Не волк. И виляет хвостом… — Когда я проснусь, ты будешь тут? Это всё температура! Сонный бред… Но в компании волка Тэхёну впервые так спокойно с момента, как переступил порог собственной квартиры, прощаясь с ней… навсегда. Нельзя отрицать очевидное, нет сил отрицать. Нет… ничего нет против. Поэтому Тэхён вновь доверчиво ложится головой на подушку. Теперь их глаза на одном уровне. Так близко… — Только не съешь. — Самому смешно. И сон забирает его таким — с улыбкой, застывшей на губах. Волк смотрит, а потом и сам закрывает глаза.

***

— Ты так быстро решил признаться, потому что боишься не успеть? Просто… если ты видишь во мне способ отвлечься, то я не хочу ничего начинать. Дождь. Опять. Накрапывает под козырёк навеса перед входом в реабилитационный центр. Горько пахнет сигаретный дым. Горько смотрит Чонгук, усмехаясь чужим словам. — В любом случае каждый человеческий союз — способ отвлечься. Поверь мне. Только вопрос времени, что этот способ может стать чем-то более важным. — Кичишься своим возрастом? — Нет. Скорее опытом. Много у тебя было отношений? — Не было вообще. — Правда? Ого. Значит я буду первым? — Я сказал про отношения. Влюблялся я много раз. — И почему не дошло до большего? — Они умирали. К сожалению, здесь я был бессилен. Что на такое отвечать? Почему в школе не ведут факультатив по правильным ответам для тех, кто говорит о несбывшейся любви? Да если и вели, то Чонгук просто не вспомнил бы, ведь школа осталась позади так давно… Разучился. Повзрослел. А Тэхён не требовал поддержки и улыбнулся чужой растерянности. — Не думай об этом, Чонгук. Я помню о них только хорошее, правда. Так случается. — Ещё скажи, что это судьба. — Да. Почему, нет? Кому-то просто суждено получить такой опыт. Я верю в то, что душа бессмертна. — Сказал и вышел под дождь, задирая голову к небу. — Может быть, в прошлой жизни я был плохим человеком? И теперь должен пройти тяжёлый путь к исцелению, чтобы искупить всю свою вину? Под дождь не хотелось. Мокнуть? Нет, спасибо. Нужен зонт или крыша (с ней прощаемся, кстати). Недокуренная сигарета отправляется в мусорку. А Чонгук выходит за Тэхёном. Мокнуть. Насквозь. — Почему я должен отвечать за поступки того человека. Что за несправедливость? Ведь я — это я, а моё прошлое воплощение осталось в прошлом. — Почему ты воспринимаешь это так? Мальчишка. Между ними ведь пропасть в десяток или даже больше лет. А так тянет… улыбнуться ему в ответ. Их последние встречи, море, разговоры в группе, взгляды тайные и прощания у порога центра — мгновения, когда болезнь стирается из памяти. Когда сговорившаяся против них судьба… — А как я должен это воспринимать? — Если не болезнь, мы бы встретились? Вот, что я называю судьбой, Чонгук. И я верю во многое, в том числе, что мы никого и никогда не встречаем просто так. — «Мои атомы любили твои атомы» — так что ли? Тэхён не отвечает. Продолжает улыбаться. И дождь смывает всё, как волны — имена, написанные на песке: «Тэхён и… Чонгук.»

***

Утром, конечно, Тэхён не видит рядом волка. След простыл. Остался только взъерошенный Юнги на соседней кровати. И пустота в груди, как в тыкве на хэллоуин, из которой выскребли все внутренности ради забавы, а свечку поставить забыли. Вот и холодно стало. И одиноко. Прогноз погоды сегодня благоприятен для предела Крайнего Севера. Поэтому наевшись (для внутреннего предела), одевшись, как капусты — в шубы и специальные башмаки из оленьей шкуры — Юнги с Тэхёном выдвигаются до точки назначения, изначально проставленной на карте их путешествия. Путь держали в тундру. Тэхён озирался по сторонам, как ребёнок, Юнги же вёл его за руку в меховой двухслойной варежке. Договорились с кем-то из соседей, чтобы их подбросили до общины эвенов. Отзывчивый мужчина, радушно посмотрел на пассажиров, что-то сказал — Тэхён не понял, всё равно, что продолжал играть в глухонемого. Юнги же, наоборот, говорил, даже смеялся, отдуваясь за них двоих. В машину грузились тяжко. Здесь абсолютно все машины представляли из себя помесь старых моделей советского времени и где-то самодельных, где-то импортных огромных колёс с шипами — для лучшей проходимости снежного простора. Поэтому залезать надо было на приличный уровень, с чем Тэхён справился, но вновь получил головокружение на ближайший день. — Если нас прогонят, то ты в этом не виноват. Хорошо? Чонгук отправил то письмо, не они, поэтому не факт, что они будут рады тебя встретить. Особенно, если скажешь от кого ты пришёл. — Он сказал… — Тэхён. Его здесь нет. Ты помнишь? Люди многое обещают при жизни, но стоит им умереть… «Человека не стало. Всё равно, что в её честь что-то там произошло. В этом нет смысла.» — Не продолжай. Любезный водитель предложил подождать ребят у входа в огороженное нехитрым забором селение. И Юнги радостно согласился, отстегнув мужику немаленькие деньги в качестве вознаграждения. Ещё до отправления в Тикси Юнги рассказал, что эти места эвены занимают только зимой, чтобы быть ближе к хоть какой-то цивилизации в условиях полярной ночи и невыносимого (даже для привыкшего к нему человека) холода. Кто-то из общин переселялся в квартиры, но в основном эвены кочевали: зимой подходили к Тикси, а летом отправлялись далеко в тундру — пасти стада своих оленей и охотиться. Лай собак, хор множества голосов, перезвон колокольчиков, которые специально надевают на оленей, чтобы те не потерялись, огонь, песни и пляски, запах костра, еды и жжёных трав — калейдоскоп впечатлений. Тэхён почувствовал себя каким-то первопроходцем, впервые ступившим на землю, не тронутую современным человеком. Магия места забрала в себя до кончиков волос, Тэхён не мог оторваться, разглядывая всё вокруг — от одежды людей, до ветвистых оленьих рогов, сооружений в виде конусов, покрытых шкурами и дымящими из отверстия на остром кончике. Его тоже оглядывали, но не прогоняли, пока нет. — Тэхён, — Юнги позвал, взял за руку, повёл за собой. Мир завращался с бешеной скоростью. Или это — нарушение вестибулярного аппарата? Тэхён зажмурился. Как упал не в черноту, а в снег — не помнил. Всё схлопнулось, но не выросло сверхновой. Где-то далеко зашуршало море. И сделалось так спокойно…

***

Первый раз Чонгуку стало плохо на глазах Тэхёна спустя полгода их знакомства. Схватившись за живот прямо посреди встречи с группой реабилитации, мужчина часто задышал, весь вспрел, из последних сил сжимал челюсти, чтобы не кричать. Тэхён первым подбежал к нему, обнял за шею, что-то зашептал на ухо, пока другие суетились вокруг. Наставник вызвал скорую, и оставалось только ждать. — Прости, что тебе приходится видеть это, — Чонгук силой давит слова из себя, словно это сейчас ему жизненно необходимо. Тэхён не отпускает. — Не приходи в больницу. Я сам с тобой свяжусь. Хорошо… Тэхён? Тогда приходится согласиться. Но потом, стоит отдать больного медикам с рук на руки, парень готов побежать за белой машиной следом. Красный крест, как мишень. Почему он не должен приходить? Встретиться вновь получается только через месяц с небольшим. Чонгук выглядит изрядно похудевшим, болезненно-бледным и коротко стриженным — больше не выйдет соблазнительно зачесать назад копну чёрных волос рукой. Но Тэхён смотрит не на это. Взгляд… глаза у Чонгука стали совсем пустыми и матовыми. Обречённость. Тэхёну страшно, как никогда. — Хочу всё прекратить. — Будто шагнули в прошлое. Говорят, что люди ещё не изобрели машину времени, но Тэхён с этим совсем не согласен. Его трясёт. — Мы обречены. Вера не спасёт от смерти. Мы уйдём, как та маленькая девочка, которая так сильно хотела стать звездой футбола. Просто уйдём. Ничего не останется, и даже помнить будет некому. Специально выбрал людное кафе? Чтобы не сорваться на крик самому? Чтобы разорвать и уйти по-английски? Исчезнуть, пообещав скорое забвение… Стынет полный чайник. Сладкая облепиха забыта, как и еда, которую заказали, кажется, для вида. Тэхён бежит за Чонгуком, забывает одеться, всё забывает! — Не бросай меня! Дождь! Что же ты постоянно плачешь, небо! Холодно. Морозит до трясучки, но Тэхён не спешит спрятаться под крышу. Рука дрожит, но он не отпускает рукав чужой куртки и смотрит в бритый затылок, ожидая хоть какого-то ответа. — Тэхён, я больше не хочу тебя видеть. — Ты не хочешь, чтобы я видел тебя. Не ври сам себе! Ну и что! Ну и что, если завтра нас не станет?! Каждый может умереть в любой момент, ведь все люди внезапно смертны! Так чем же мы хуже других, Чонгук? Я ждал тебя всё это время… Чтобы потом услышать, как ты хочешь уйти? Уходи, если ты действительно этого хочешь. Но не уходи только потому, что тебе просто страшно. — Голос срывается на последних словах. Слёзы льются из глаз, дождь прячет их, скрывает своими каплями. — Не бросай меня… Потому что я тебя не брошу. В глазах — мутная пелена. Чёрная куртка выскальзывает из пальцев, чтобы потом объять со всех сторон, согреть. Ошпарить, как кипятком. Грудью в грудь, чтобы почувствовать стук чужого сердца. И как другое тело вторит дрожи твоего собственного тела. — Я же просил отвалить, идиот! — А я обещал верить за двоих.

***

Пора привыкнуть, темнота здесь — константа. И когда открываешь глаза, кажется, что ослеп. Если бы не свет фонарей, звёзд, луны или редкого солнечного проблеска на пару часов в день — можно сойти с ума. Почему Чонгук не позвал его во время полярного дня? Хотя… какая разница? И так будет несладко, и захочется ругать Солнце — за этот свет — вопреки всему. Чей-то голос, другой язык, глухие звуки ударов и запах, как дурман: едкий и цветочный, пробирающееся через нос прямо в голову. Всё тело каменное, неподъёмное. Тэхён хочет встать, но не может. Непобедимая слабость. — Чонгук, — срывается с сухих губ свистом. Имя. Это имя… Кто-то трогает его лоб. Сухая и шершавая ладонь сначала пугает неожиданностью. Потом пугают другие руки — под их напором расходятся застёжки многослойной одежды. Зато становится легче дышать. Тэхёна приподнимают, заставляют открыть рот, чтобы влить в него горький отвар, что безжалостно ошпарит внутренности. Разлепить веки, как поднять руками небо — невозможно. От запаха сознание бежит прочь, не догнать. На изнанке век мерещится не то звёздное небо, не то помехи на экране старого телевизора. Сбилась программа. Кто её наладит? — Тэхён, это я. Юнги. Не переживай, хорошо? Мы у дяди Чонгука. Он не приукрашивал, говоря, что тот стал шаманом, — затараторил потерявшийся спутник где-то рядом. Нашёлся. Хоть какая-то опора в абсолютно чужом для Тэхёна месте. Конечно, не приукрашивал. Зачем? История семьи Чонгука и без того достойна экранизации. Жанр: драма. Слоган: в жизни случается всякое. Мало-помалу органы чувств начинали работать, как работали прежде. Сбой пережили. Наладились. Теперь время вопросов и раскрытия тайн. Жаль никто не дал гарантии, что на вопросы ему обязательно дадут ответы, а тайны — станут открыты. — Ты их понимаешь? — Немного. Основное смогу разобрать. Ты сам как? — Всё плывёт. Голова кружится. — Это от запаха. Они жгут багульник. Изгоняют из тебя злых духов. Я рассказал про твою проблему и от кого мы пришли. Пока что не погнали палками, даже — вот — помогают тебе. Мне кажется, тебя ждали. Так что скорее просыпайся. А то ещё останемся здесь из-за погоды, не дай Бог.

***

Дядя, конечно, оказался строптивым мужиком, но совсем не выглядел злым или тем, кто мог грубо отказать в помощи, как он, по рассказу Чонгука, отказал своей сестре. Нужны были или веские причины, или доказательства. Но Тэхён и так не спешил делать выводы. Порой человеческая природа необъяснима, а в случае древнего народа, сохранившего вековые традиции, и вовсе бессмысленно что-то предполагать. И мерить их своими реалиями — бессмысленно тоже. — Он говорит, что узнал тебя по фотографии. Чонгук ему показал. — Игра в «глухие телефончики» началась. Юнги порядочно слушал чужой монолог до конца, а потом, как мог, переводил Тэхёну. — Говорит, что Чонгук пришёл к ним и просил исцелить. Но не себя. А тебя. Самопожертвование. Вот так. Потому что помнил, что их предки помогают только своим. Так вот. Он тебе отдал своё место. Чтобы тебе помогли. Чуждая слуху речь без перевода звучала так напевно, мягко, но больно ударила, стоило вслушаться и понять её смысл. Юнги продолжал: — Но, как оказалось, отдать своё место нельзя. Племяннику он отказал. Потому что выбрать между родной кровью и чужаком — невозможно. Он пообещал, что если придёшь ты, то он поможет просто так. Духи решат за него. Если повезёт, то выручат, а если нет… — Он приехал за этим? Да?! — Тэхён терпел. Не сдержал скопившуюся боль лишь в самом конце. Она потекла из него ниагарским водопадом — со слезами и слюной брызжащей от эмоций. — Приехал и не вернулся. Из-за неизвестных, недоказанных духов, которые могут помочь… Почему они не помогли ему?! Почему… он не вернулся… Почему?!.. Юнги откровенно растерялся. Дядя внимателен, его морщинистое лицо почти не выражает эмоций, но в данный момент кажется, что на Тэхёна он смотрит с сочувствием. Шаман, дурман в голове, обстановка странного конусообразного жилища изнутри, шкуры, шкуры, много шкур, украшение головного убора и шубы — бисером. Тэхён читал, что в рисунки из бисера эвены могли складывать историю и читать её спустя годы… Но к чему это всё? Он здесь не за наблюдением первобытного. Совсем не за этим. А ещё так много слов о мистических предках, которые в силах излечить любые болезни, даже рак! В самом деле, в момент отчаяния, человек верит во всё, что обещает помощь. И Чонгук не стал исключением. В момент отчаяния…

***

Не проходит и недели, как дрянная болезнь крови напоминает Тэхёну о себе. Он сидит на паре, и по закону жанра кровь из носа капает на лист заполненной конспектом тетради. Он уже привык, другие тоже знали, что порой с ним случаются подобные неприятности. Поэтому он успешно заканчивает учебный день и отправляется в реабилитационный центр. Чонгук ждёт на парковке перед главным зданием университета, как и договорились прошлым вечером. Тэхён идёт, счастливо разглядывая скоротающий снег. Весной даже солнце светит ярче, пахнет иначе, душа пускается петь песни, подражая птицам… Тэхёну же не хватает двух шагов до чужой машины, когда он снова чувствует привкус крови на губах, и мир вокруг темнеет, как без предупреждения выключили лампочку. Тьма. И больше ничего. Новый круг ада — анализы, лечение, чужие головы… без волос. Вечная слабость, торчащие хрупкие кости, синяки, что сходят неделями. Чонгук пришёл на второй день, как проснулся Тэхён. В палате сидели родители. Мама держала сына за руку и старалась не плакать. Отец сидел в дальнем кресле и молчал, безотрывно смотря в давно потухший экран телефона. Им пришлось выйти. Наверное, в глубине души, они были счастливы сделать перерыв. Невыносимо. Ещё недавно Тэхён шёл на выздоравление, а сейчас всё сначала. — Как ты? — Спасибо, что пришёл. — Я не хотел. — Я знаю. Каждый визит в больницу — кошмар наяву. Чонгук уволился больше пяти месяцев назад. И после собственного лечения сам не хотел приходить в мир белых халатов и стен. А отделение онкологии… как филиал чистилища наяву. Если получится его пройти можно вернуться в жизнь, а если нет. То — нет. — Я попросил поменять тебе врача. Теперь за тобой закрепят Юнги. Хорошо? Я могу верить только ему. — Хорошо. Чонгук сел на кресло, всё отводил взгляд, но не сдержался — посмотрел. Там всё мокрое. Скупые капли — слабость. Они оба это знают. Поэтому плачут молчаливо. Берутся за руки. Чонгук целует тэхёновы острые костяшки, марая их солью слёз. — Скажи хоть что-то, Тэхён. Скажи, что веришь за двоих. Пообещай, что мы оба обязательно вылечимся. Тэхён. Пожалуйста. Мне так страшно… — Опускает голову на чужой живот, укрытый больничным одеялом. Пахнет хлоркой. Не Тэхёном. Так и уходят люди в больнице — потом пахнет только хлоркой. — Обещаю. Веры на двоих не хватает, да? Это тяжело — когда приходится бояться не только за самого себя.

***

Истерика отпустила. Вокруг всё ещё темно, даже костёр в центре жилища не спасает, не дарит нужного освещения. Тэхёна тошнит не от болезни, а от бреда происходящего. Он заразился не лейкемией, а неверием Чонгука, и теперь на языке вертится «отвали», как способ убежать от реальности. Дядя снова заговорил. Тэхён от него отвернулся, но, на самом деле, ждал, когда тот закончит, а Юнги, по старой схеме, будет искать вольный перевод чужих слов. — Чонгука забрали. Какое-то… Верховное божество? Наверное, правильно. Он обращался к нему за помощью, чтобы тот забрал злых духов его болезни и… Боже, я уже сам не понимаю, что говорю. — Юнги покачал головой, но продолжил: — И Верховное божество отказало ему. Чонгук умер на его руках. Его забрали… — Почему? — В глазах мокро. Тэхён обращается напрямую к дяде. Наверное, этот вопрос не требуется в переводе, потому что сам дядя, вопреки отстранённости шамана, сдерживает слёзы из последних сил. — Почему? Почему они забрали его? Даже не дали попрощаться… Не мужчина, а уже старец с морщинами и шершавой кожей, вечно обветренной, обмороженной, смотрит на несчастного мальчишку и сам чуть не плачет. Он прикладывает руку к чужой дрожащей от резких вдохов-выдохов груди и что-то говорит. Юнги переводит: — Он говорит про какую-то красную нить. И что Чонгук всё ещё здесь. Просто в другом… м-м? Воплощении. Кажется, так. Тэхён смотрит в глаза дяди. Чонгуку, как тот однажды сказал, цвет глаз достался не от матери. — Бред. — Всех от себя отталкивает, одевается и выходит. На мороз. Чтобы не думать. Снова кружится голова. Когда же эта карусель, наконец, остановится?!

***

— А чего ты ожидал? Научного чуда? Тэхён, эти люди на одну часть православные, а на другую всё ещё приносят жертвы своим божествам. Ты слышал? Режут оленей, пьют их кровь… Чего ты ожидал? — А чего ожидал Чонгук? Он не верил больше всех, а сорвался в эту глушь так скоро, что даже не написал мне. Он не попрощался, Юнги. Спустя месяц я узнал о том, что он мёртв. Ругаться они начинают только закрыв за собой дверь комнаты, которую бабушка Юнги любезно им предоставила. Тэхён стоит у окна, вглядываясь в темнень, в свет фонарей и силуэты людей, проходящих мимо. Юнги же ходит кругами. Оба не понимают: зачем вообще приехали? — Я и сам знал не больше тебя. Что творилось в его голове? Его мучила боль от метастазов. Болели кости, ходить — и то стало проблемой, а тут… Как он вообще пережил дорогу? Впервые врач заговорил о состоянии Чонгука при Тэхёне. Прежде эта тема тщательно замалчивалась. А сейчас эмоции сорвали тромб, и всё вытекло наружу. Больно? Вот тебе ещё, чтобы стало больнее. — Мне тогда тоже было хреново. Ты поэтому молчал? — Вы двое, как… даже слов не подобрать. Больше переживали друг за друга, чем за себя самих. Он и в больницу лёг тогда, чтобы с тобой рядом быть. Это просто… нет слов! Серьёзно. Он таким никогда не был. Никогда. Сколько мы знакомы. Стабильно холодный, чуть менее безразличный к своим партнёрам, но всё же безразличный. Не было у него тяжелобольных. Так сам заболел. И тебя нашёл — для большего удара. Сошёл с ума — точно тебе говорю. — А мне уже некуда с него сходить, Юнги. Он не оставил выбора. — То, что мы здесь — для тебя не схождение с ума? Рванули непонятно куда. Знал бы ты, чего стоило мне оформить документы, чтобы нас с тобой сюда пустили. А всё зачем? Непонятно. Все мы ненормальные. Отмороженные — вот! Ещё попробуй найди связь, чтобы билеты обратные купить… На этом месте Тэхён слушать перестал. Его не волновали подобные мелочи. И причина, по которой Юнги поехал с ним — сейчас не волновала тоже. Ему вдруг сделалось смешно — от абсурда происходящего. Новая истерика? Нет. Сдержался. Юнги вышел прочь из комнаты, что-то прогундосив под нос.

***

— Тебя отпустят погулять? Взгляд сумасшедшего. Улыбка. Больничная пижама, как клеймо обречённого. — Чонгук, ты чего? Они оба здесь. Почти что в соседних палатах, но Тэхён до сих пор не знает чужого диагноза. А Чонгук знает всё. Почему так? — Просто. Так, отпустят? — Тебе лучше знать. Мой врач — твой друг. — Тогда собирайся. Будто дарят крылья, проходит слабость и нежелание отрывать голову от подушки. Чонгук помогает Тэхёну, потом зачинщика побега приходится ждать, и, наконец, минуя пост медсестры, они выбираются наружу, встречаясь с ещё холодным, но уже по-весеннему сладким ветром. Их, как паруса корабля, подхватывает порывом и несёт по улицам города. Вечереет. Горят огни и закат в небе. Сигналят машины, пойманные в плен. Час пик никого не щадит, и пробки разрастаются, блокируя движение. Пешеходы на такое чхать хотели, а Чонгук с Тэхёном вдруг смеются, как дети, торжествуя над теми, кому не повезло стать заложником «консервных банок». На их пути возникает здание большого развлекательного центра. Туда и забираются в поиске тепла. Музыка, голоса, запах еды и развлечений. — У нас деньги-то есть? — А зачем они? — Самый взрослый человек из их дуэта не выглядит достойным цифры в собственных документах. Наверное, сегодня он сам себе это разрешил? Всё закрутилось со скоростью света. Магазины, кафе, автоматы с фотографиями. Они смеялись над собой, доставая ленты и разглядывая получившиеся рожицы. В кафе заказывали латте с самыми сладкими сиропами, пачкали руки жирными пончиками. В одном из магазинов Чонгук поймал Тэхёна за руку и красным маркером на безымянном пальце нарисовал кольцо, а потом точно так же вывел кольцо на себе. Тэхён окончательно потерял связь с реальностью. И когда они нашли новый автомат с фотографиями (этот рисовал полноценные портреты!), когда закрылись от мира тонкой шторокой, Чонгук поцеловал его, отчаянно впившись в губы, как вампир. Так… по закону жанра, прощаются навсегда. Тэхён заплакал, хватаясь руками за ворот чужой толстовки. Он чувствовал неладное. Ему стало так страшно! А в это время бездушная машина рисовала два смазанных силуэта, слившихся в поцелуе половинами целого человека.

***

Звонок на телефон, и голос с той стороны: — Выгляни в окно. Второй этаж. Ещё холодно. Вчера выпал совсем не весенний снег. Тэхён мёрзнет под одеялом, в пижаме и носках — ему холодно. И нет сил двигаться — химиотерапия выжигает не только больные клетки. Но он выглядывает в окно. Кроваво-красное. Как кровь. Чонгук стоит рядом, забыв про мороз — в распахнутой куртке. И улыбается. «Вы верующий?» «Спросите что проще.» — Мы справимся, Тэхён, — герой-любовник цитирует собственные буквы, выведенные на снегу балончиком. Где его достал? Зачем? Тэхён улыбается в ответ: — Обещаешь? — Обещаю. Они по-прежнему живут в больнице. К Чонгуку приходит мама, и он ведёт её знакомиться к Тэхёну. А там и родители Тэхёна заходят на огонёк. Наверное, все всё понимают, но какой толк высказываться против, ведь часы детей тикают наизнос? Время заканчивается! И никто не решается расстраивать взгляды двух влюблённых, что обречены расстаться. Всё хорошо. Вроде. Должно быть? Но — нет. Случается и плакать, как говорится в одной интересной книжке. Хорошо — не постоянная величина. Тем более, когда речь идёт о тех, кому не дали шанса выбирать. — Почему?! Тэхён?! Почему это происходит с нами?! — кричит, срывая и так уже порядком хриплый голос. Даже волос на голове нет, чтобы их рвать. Чтобы ломать боль болью… С каждым днём кажется, что скорая смерть (точнее: её искусственное приближение) — единственный возможный выход. Счастливый конец. Спешит обнять. Тэхён, как и Чонгук, ещё больше похудел. Иссох на глазах. Одни кости торчат, что в лице, что в теле. Поэтому, стоит его толкнуть, и он разобьётся в мелкие осколки. Чонгук толкает случайно, но это — не оправдание. Тэхён падает, больно стукнуавшись о плитку больничного пола. Из сознания его не вышибает, но в глазах темнеет, опять капает кровь носом — для устрашения обидчика. — Прости, прости, прости, — шепчет Чонгук в каком-то бреду. Его штормит от злости до паники. Выражение лица какое-то нечитаемое. Дрожат руки. Он жмётся ближе, обнимает, рвано дышит. Кого здесь пожалеть? — Всё хорошо, — Тэхён пытается успокоить. Успокоить! Словно не у него тут полуобморок на очереди. Да и кого успокаивать? Себя? Чонгука? Держаться за руки до последнего вздоха — это не их история. Внезапно. Так и неуспокоенный Чонгук уходит, убедившись, что Тэхёну есть кому помочь, и больше уже не возвращается. Справились? Звучит смешно. Стало быть, мёртвые снимают с себя все обязательства.