О воронах и героях / Of Crows and Heroes

      Шота подождал, пока Итачи займет свое обычное место на диване, и заварил себе чай. В конце концов, он был немного более открытым, когда отдыхал. — Почему ты солгал Эри? — Он был так странно честен, когда обычно разговаривал с девочкой, это действительно сбивало с толку Шоту. Особенно когда дело касалось такого несущественного вопроса. — Тебе не свойственна такая глупая черта характера как способность где-то заблудиться. Слишком нетипичная для тебя ошибка в поведении. Так зачем ты ей это сказал?       Его оправдание перед Эри сводилось в очаровательной истории о том, как он заблудился и ему пришлось просить ворон показать ему верный путь. Но эта история становилась настоящей нелепицей для тех, кто видел, как Итачи путешествует. — Я хочу, чтобы она видела во мне человека, а не богоподобного спасителя, которым она меня считает. — Это был удивительно милый ответ, и совсем не жуткий и не ужасающий. — И рассказы об ошибках, которые я все равно совершаю в своей жизни, не для ее ушей. — Эх, было чувство надвигающегося страха, которого ему не хватало. — А твои «сказки» значит для нее вполне подходят, да? — Либо у Итачи было очень извращенное чувство уместности, либо его ошибки были еще хуже, чем те трагедии, которые он называл сказками. Он очень надеялся, что верна именно первая его версия.       Итачи моргнул в ответ. Ну конечно.       Шота сделал глоток воды (была его очередь выходить на ночное патрулирование) и терпеливо ждал. Если бы Итачи хотел побольше поговорить на эту тему, именно он должен был бы быть тем человеком, кто начнет разговор. — Я считаю, что моя самая частая ошибка — переоценивание людей.       С тем, как он начал еще сильнее толкать своих учеников к дальнейшему продвижению, Шота примерно мог представлять, откуда растут ноги у всех проблем, касающихся Итачи, но все же, его ученик в очередной раз смог застать его врасплох. — Серьезно? — По его скромному мнению, Итачи никогда не ошибался в оценке людей. — Мой брат… — В этих словах была такая сила, что у Шоты скрутило желудок. В голосе буквально чувствовалась боль от глубоких душевных ран, которые еще предстояло помочь излечить. — Родители у нас были одни и те же, и многие говорили о том, насколько мы похожи. Я знал, что он не так умен как я, но, возможно, это было по той простой причине, что ему дали возможность побыть ребенком чуточку дольше. Конечно, рано или поздно он бы повзрослел и ему бы пришлось открыть глаза и увидеть хотя бы часть того, что видел я сам.       Горечь в голосе была непреодолимой. — Но он взял шоры, которые я ему дал, и ослепил себя. Одно плохое решение следовало за другим, и вместо того, чтобы повзрослеть, он поднял свою детскость на новый уровень. И я не мог винить его за это, потому что обстоятельства сложились так, что я совершенно не имел на это права. Его жизнь и так складывалась достаточно мучительно.       Сожаление и ненависть к себе присоединились к горечи, и Шота очень сильно захотел, чтобы в его стакане оказался какой-нибудь горячительный напиток, как и в стакане его подопечного. — Я пытался направить его на верный путь, но только сильнее сбил его с толку. В конце концов мне все же удалось взять верх, но к тому моменту я уже был слеп и захлебывался собственной кровью, постепенно заполняющей легкие.       Он был почти уверен, что снова потерял дар речи от шока. — Я не только переоценил его умственную силу и интеллект, но и его талант со способностью учиться на своих ошибках. И это стоило мне почти всего, ради чего я жил.       Это было хуже, чем сказки. Намного хуже.       На этот раз боль была ясна как день на лице Итачи, и часть Шоты трусливо пожелала, чтобы он был холодным и нечитаемым, как всегда. Тогда он мог бы притвориться, что это просто еще одна история ужасов. — Могу я прикоснуться к тебе? — Слова слетели с его губ прежде, чем мозг успел их осознать.       Все еще не контролируя выражение лица, его подопечный в шоке расширил глаза и нерешительно кивнул в знак согласия.       Тогда Шота впервые обнял Итачи и притворился, что не чувствует мелкой дрожи, разрушающей хрупкое тело в его руках. В кои-то веки он почувствовал, что думают эти люди, обещающие маленьким детям чепуху вроде того, что все будет хорошо. Не то чтобы он когда-либо произносил такие глупые слова вслух, но, возможно, он мог понять, откуда исходило это чувство.       На следующее утро маленький черный дракон присоединился к статуэткам на полке.