Неслучайные выборы

      Саша едва ли не вваливается в собственную квартиру, торопливо закрывая все замки, будто бы боясь, что Миша мог последовать за ним и бесцеремонно ворваться в его уютное жилище. Прислушивается к тишине за дверью, долго, внимательно, но шорох шагов не раздается эхом в парадной. Даже соседи благосклонно решили не тревожить, создавая ложное впечатление преследования. Романова трясет, и он едва ли находит силы стянуть с себя тяжелое пальто. Сползает по стене прямо в прихожей, зажимая рот ладонью и стараясь остановить поток слез, хлынувший из глаз.       Он его обманывал. Все это долгое время смотрел в глаза и говорил столько лжи, абсолютно не понимая, что поступает неправильно. Использовал, играл, будто бы надсмехаясь над наивным студентом литературного. За что? Почему сразу не сказал, еще при первой их встрече? Быть может, тогда Саша смог бы это принять, не встретив осуждения и получив должную поддержку. Они могли бы стать друзьями уже в реальной жизни и даже влюбились бы друг в друга. Все могло бы быть, скажи Михаил Юрьевич горькую, но столь необходимую правду. Как теперь Александр может доверять ему? Его чувствам, желаниям, словам? Все происходящее между ними – лишь дурацкая игра, чтоб потешить чужое эго. Ему ведь наверняка нравилось слушать, как Романов долгое время рассуждал о том, как прекрасен его преподаватель, как он окрыляет и вдохновляет, как горят в груди пламенные чувства.       Саша ведь доверился, так глупо и безнадежно, но впервые за свою короткую жизнь. Открылся, оставаясь совсем беззащитным перед рукой личного палача, так бесцеремонно и безжалостно воткнувшего ему нож прямо в грудь. Александр почти задыхается, когда болезненные ощущения сжимают спазмом грудную клетку, не давая толком сделать и вдоха. Хнычет, совершенно не понимая, как раньше не смог разглядеть обмана.       Московский знал, что он в него влюблен, игрался, дразнил, использовал, подставлял, а Сашенька не видел столь очевидных знаков, отдаваясь всецело чувствам, одурманенный, слабый, обманутый. Он позволил ему вытереть об себя ноги и растоптать, столь небрежно и бездушно. Романов даже не знает, на кого он зол больше: на себя или на Михаила Юрьевича, решившего, что вся эта ситуация окажется забавной.       Романову не смешно совсем, у него внутри дикие звери скребутся, опустошают, причиняют боль. Он ведь не раз представлял себе, как Московский будет столь нежен с ним. Как поцелует, прижмет к себе ласково и уверенно. Их первый раз, Сашин первый раз, вовсе не должен был быть в пыльной преподавательской, прямо в университете, где ему еще предстояло учиться. Телефон надрывается от звонков, и Александр торопливо вытаскивает его из кармана, сбрасывая вызов и включая авиа-режим. Хочет уже отбросить девайс, как взгляд цепляется за уведомление из банка.       Он что, перевел ему денег за секс?       Новый удар выбивает остатки воздуха, оглушая, дезориентируя. Саша бессмысленно пялится на экран телефона, на вполне себе внушительную сумму на своем счете, и совершенно не понимает, как ему реагировать. Трясущимися руками вновь включает сеть, смаргивая горячие слезы, и уверенным движением переводит все до последней копейки назад, окончательно выключая мобильный. Если сперва казалось, что хотя бы произошедшее не имеет никакого отношения к глупой, затеянной Московским игре, то все постепенно становилось на свои места. Этот ублюдок просто снял его, как проститутку, мальчика на ночь, воспользовавшись его состоянием в момент шока.       Тело резко начинает зудеть, особенно там, где не так давно касались сильные руки любимого человека. Ирония человеческой природы в том, что даже в такие моменты, нельзя просто перестать испытывать столь сильные чувства, проникшие в самую глубину и на подкорку сознания и закрепившиеся там. Саша с силой бьет входную дверь и стучит ногами по полу, не в силах справится с обуявшими его стыдом и негодованием. С трудом поднимается на ноги, на ходу срывая одежду, отбрасывая её прямо на пол. Смотрит на свое обнаженное тело в зеркало, касается лиловых пятен, оставленных Михаилом, и едва сдерживает рвущийся из груди крик. Забирается в ванную, хватая с полки жесткую мочалку и выливая почти половину бутылька с гелем для душа. Трет яростно, игнорируя, как горячая вода обжигает нежную кожу. Не вылезает из воды на протяжении двух часов, старательно смывая каждое прикосновение, натирая себя до красноты. Слезы смываются проточной водой, утекают в канализацию, где им и место, где ему самому место после того, как он так откровенно выгибался перед Михаилом, распинавшим его на чертовом столе.       После душа легче не становится. Александр едва находит силы дойти до собственной кровати, закутываясь в одеяло с головой, прячась от всего мира, как делал это в раннем детстве. Но от себя не спастись, не укрыться. Мысли наполняют гудящую от боли голову, с поистине садистским упорством раздирая душу Романова на части. Он такой идиот.       Не спит почти всю ночь, бездумно глядя в окно, за которым забрезжил рассвет, уведомляя о наступлении нового дня. В университет идти даже не собирается, задумываясь об отчислении по собственному желанию, но сил встать с кровати, чтобы дойти до деканата, не находит. Отправляет старосте группы сообщение о том, что заболел, просит отсрочку по квартплате, и, дождавшись благодушного разрешения от хозяев, сразу отключает устройство, даже не читая те тридцать шесть сообщений от Московского. Не хочет больше его ни слышать, ни видеть. Знать его тоже не хотелось бы, но кровоточащее сердце все говорит о том, что извращенные чувства не погасли, разжигаясь только от воспоминания о прекрасных голубых глазах.       Заваривает кофе, с тоской поглядывая на любимый чай и не чувствуя прежнего желания насладиться напитком. Хотелось чего-нибудь противного, горького, соответствующего нынешнему состоянию.       Аппетита нет, кусок в горло не лезет совсем. В груди все ноет, но не режет, как это было прошлым вечером. Тянет, неприятно, но сносно. Эмоций нет, сил тоже, и Саша вновь забирается на постель, проваливаясь в поверхностный и тревожный сон. Открывает глаза уже следующим утром, совершенно не понимая, как мог проспать целые сутки. Валяется в кровати почти до обеда, бездумно пялясь в потолок и лишь иногда позволяя слезам скатиться по бледным щекам. Телефон не включает, просто не видя в этом необходимости. Бесцельно бродит по квартире, подолгу зависая в каждой из комнат. Мерзнет, кутаясь в теплый плед, но вновь и вновь обходит комнаты, пока сил не становится совсем мало, после чего позволяет себе провалиться в спасительный сон. Не включает телевизор, пускай и так любил раньше сторонний белый шум. Музыку слушать тоже не хочется. Садится за пианино, но руки будто онемели, не способные нажать и клавиши. Желаний нет, интересы будто сгинули в бездну, оставляя его наедине с апатией. Спит, бродит и снова спит. Бесконечный цикл длиною в целую неделю, пока звонок в дверь не выдергивает его из уютного кокона.       Подходит к дверям тихо, боясь создать и шороха, скрывая свое присутствие. Страх, что за дверями мог оказаться Московский, скручивает изнутри, парализует. Александр аккуратно заглядывает в глазок, и с облегчением выдыхает, заприметив за дверями старого знакомого. Открывает торопливо, пуская гостя в дом, и уворачивается от приветственных объятий. - Да не боюсь я заразиться, ты чего, - лучезарно улыбается Вэйно, окидывая внешний вид Романова и удивленно выгибая брови, - да уж, ты совсем плох. - Что тебе нужно? - Не будь таким занудой, Саш, тебя не было в университете уже неделю, все волновались, - старый друг протягивает Александру пакет, доверху забитый разными сладостями, - Михаил Юрьевич вообще всех достал, постоянно спрашивая, как ты и где.       От звука имени Саша невольно морщится, принимая подарок и унося на кухню. Бросает на стол, даже не заглядывая, что внутри. Вэйно проходит следом, усаживает вялого Романова за стол и бесцеремонно хозяйничает на кухне, организовывая им обоим по чашке чая. Саша не против, сделать это самому у него не было никакого желания. В глубине души он даже чувствует благодарность за проявленную заботу. - У нас сегодня вечеринка намечается, - вещает финн, ставя перед Романовым чашку ароматного горячего чая, - может, сходишь, развеешься? На тебя смотреть страшно. - И ты хочешь, чтобы я пошел в таком состоянии? - Ты думаешь, что я не вижу, что это далеко не вирус? Что произошло? - Неважно. - Важно, Саш.       Друг упорно стоит на своем, испытующе заглядывая в глаза. Александр отпивает из своей чашки, погружаясь в размышления, и упорно молчит, не позволяя и слову сорваться с языка. Он уже достаточно доверял, чтобы попробовать снова. Вэйно все равно ничего не поймет, а еще наверняка осудит за совершенное. Сам Саша себя осуждал каждый чертов день. - Нет, так не пойдет, мы оба сегодня идем, ты хоть немного развеешься.       Саша сопротивляется долго и упорно, включаясь в спор. Огрызается, когда его тащат к шкафу, отвергает каждый из предложенных нарядов, приводит даже парочку разумных аргументов против, но в итоге сдается, решив, что проще будет прийти и смыться через несколько минут, чем и дальше участвовать в этой дискуссии. Накидывает на себя подаренную кем-то олимпийку Зенита, позволяет себе подвести глаза и впервые покидает укромное жилище.       В снятом лофте душно, многолюдно и слишком шумно. Студенты из группы встречают его радушно, расспрашивая про здоровье и самочувствие, но Романов отмахивается, уходя от каждого вопроса. Но отказаться от предложенного пунша не может, опустошая стакан почти залпом и едва ли удерживаясь на ногах от количества так резко выпитого алкоголя. Спиртное бьет в голову, размывая образы и воспоминания, и это кажется панацеей. Пьет больше, стараясь избавиться от прежней боли, совсем позабыв о том, что этанол – сильный депрессант. Когда пьян, уже неважно, как и сколько, потому что в первые мгновения тебе действительно легко. Весело, просто. Саша едва стоит на ногах, повиснув на друге из Хельсинки. Смеется глупым шуткам, улыбается, позволяя гнетущей его боли временно уйти на задний план. Увеличивает дозу выпитого, уже даже не различая, что именно он пьет. Шоты бьют в голову, окончательно выбивая из реальности и добавляя качающему миру новых красок.       Лица людей сливаются в одну сплошную вереницу и Сашу, кажется, мутит. Он выходит на улицу отдышаться, жадно вдыхая морозный воздух, как очередное пятно подхватывает его при слишком опасном наклоне вперед. Содержимое желудка просится наружу, и Романова выворачивает, пачкая внезапному помощнику дорогие, натертые до блеска, ботинки. Новый знакомый недовольно ругается, но придерживать качающегося Александра не прекращает, заботливо убирая растрепавшиеся волосы со влажного лба. - Извините, - едва выдавливает из себя Романов, хватаясь за живую опору и поднимая мутный взгляд. Знакомый оказывается не новым, и Саша снова склоняется к земле в приступе рвоты, решив, что у него все-таки галлюцинации. - Саша, ну какого черта, м? – шипит Московский, хватаясь за обмякшее тело Александра и осторожно уводя его к своей машине. Сажать в чистый дорогой автомобиль столь сильно пьяного человека – дурная затея, но Михаилу все равно, когда вопрос касается его нерадивого студента. Заталкивает несопротивляющегося Романова на переднее сидение, захлопывая дверь. Набирает немного снега в ладони, очищая испачканную обувь, и обходит автомобиль, ловко запрыгивая на водительское место.       Саша на вопросы не отвечает, даже не пристегивается, явно плохо ориентируясь в происходящем. Миша был зол, когда ехал к лофту, и даже приготовил целую поучительную речь, найдя Александра, качающегося у входа, но видя беспомощность юноши, растратил остатки гнева, заменив его на беспокойство. Облегчение, что нашел наконец-то любимого беглеца, тоже наполняет изнутри.       На здравый разговор Александр явно не был сейчас способен, поэтому беседу приходится отложить до утра, когда тот немного придет в себя. Ну а сейчас, когда Романов на очередном повороте заваливается вбок, утыкаясь носом в плечо Михаила, все становится на свои места. Больше Московский не позволит ему так легко уйти.