Неслучайные выборы

      Открывать глаза тяжело, особенно тогда, когда веки налились свинцом, не желая подчиняться хозяину. Голова гудела, будто бы наказывая за излишнее веселье накануне вечером, когда было так хорошо и легко, когда проблемы с гадким шипением отступили на задний план, границы стерлись, оставляя после себя лишь безоблачное счастье. Александр употреблял алкоголь редко, прекрасно осознавая, что совершенно не может себя контролировать, когда этанол струится по венам, распадается в печени на множество токсичных веществ, отравляя рассудок. В обычное время разум был ему необходим, но можно ведь иногда и забыть о роли интеллигента и хорошего, правильного мальчика, которую нужно постоянно держать?       По крайней мере, во время прошлой работы принцип работал железно. После случившегося на кафедре Романов совершенно не хотел возвращаться к прежнему способу заработка, до конца осознав опасность подобного занятия. Его раскрыли всего лишь спустя год работы, так просто и легко, затеяв непонятную ему игру. Саша и сам не был уверен, от чего его сейчас тошнило сильнее: от количества выпитого или от навалившихся воспоминаний.       Хотелось пить. Так сильно, что ворочать языком было тяжело из-за вязкости слюны. Романов все же разлепляет глаза, тут же морщась от яркого света из большого панорамного окна. Сонно ворочается, стараясь прикрыться ладонью от бьющих прямо по сетчатке солнечных лучей, и крайне запоздало понимает, что в его квартире таких окон не было и в помине.       Шестеренки в голове крутятся довольно быстро, несмотря на похмелье, портившее очередное невзрачное утро еще больше. Александр оглядывается, понимая, что квартира кажется ему очень знакомой. В комнате он совершенно один, и… обнажен. С ужасом ощупывая собственное тело без грамма одежды, Саша подтягивает одеяло выше, прикрываясь. Одно дело – веселая пьянка, другое – её последствия. Господи, да на нем не было даже нижнего белья, что еще сильнее сгущало краски. Он ведь не мог натворить подобных глупостей, даже под градусом.       Кутаясь в мягкое одеяло, Романов касается холодного пола босыми ногами, внезапно подмечая стакан с водой, оставленный кем-то крайне заботливым на прикроватной тумбочке. Пьет жадно, осушая до дна, и наконец-то немного приходит в себя. Выходит из спальни осторожно, на цыпочках, старательно пытаясь вспомнить, где он мог видеть подобный интерьер и в чьей квартире он так по глупости проснулся голым. Игнорируя резкий приступ стыда и заливаясь румянцем, Саша осматривает коридор и, добравшись до просторной светлой гостиной, наконец-то понимает, где оказался.       Конечно, и как он сразу не догадался, кто мог позволить себе снять с него одежду, оставив нагим и безоружным в собственной постели? Мало у кого из его знакомых хватило бы на то совести.       Сам хозяин жилища находится быстро на кухне у кофеварки, облаченный лишь в мягкий махровый халат. Саша подолгу смотрит в мельтешащую спину, а после на себя, не находя свежих следов на теле. Быть может, все было не так плохо, и Михаил не стал трахать его безвольное пьяное тело. Он ведь любил секс с дезориентированными людьми, это Александр хорошо усвоил в их последнюю встречу. - Проснулся?       Вопрос резко выдергивает Романова из размышлений, и он почти что не вздрагивает, когда снова слышит знакомые нотки. Хочется спросить обо всем и сразу, хотя бы о том, что было вчера и как преподаватель смог его найти в том злосчастном лофте. Студенты вторых курсов избегали приглашений подобных личностей на свои мероприятия, пускай Московский и был явной звездой и фаворитом среди многих студенток на кафедре. - Где моя одежда?       Александр мог бы спросить о том, что беспокоило его больше всего. Конечно, если секс и был, то уже не первый между ними, но язык сам не поворачивался, а разум упрямо отвергал саму возможность, не желая травмировать себя еще сильнее. Михаил хмурится, ставя вторую чашку с ароматным кофе на стол и кивая в приглашающем жесте. Романов же его не принимает, лишь сильнее закутываясь в спасительные объятия одеяла, не двигаясь с места. Переглядывания длятся около минуты, прежде чем первым срывается Московский, садясь за стол и двигая чашку гостя ближе к краю. - Выпей, полегчает. - Я, кажется, задал вам вопрос. - Прекрати выкать, пока мы наедине, во-первых, - Михаил цокает языком, сокрушаясь над несообразительностью своего студента, - а во-вторых, пока ты не выпьешь, я не буду отвечать на твои вопросы.       Александр крепче сжимает зубы, чувствуя, как злость вскипает в крови практически моментально. Вестись на столь дешевый шантаж не хочется, но на нем нет даже трусов, поэтому приходится. Его положение невыгодное, и Московский, опять же, этим пользуется. Садится за стол нехотя, подвигая чашку к себе ближе и аккуратно делая первый глоток. Кофе оказывается на удивление вкусным, и мириться с ситуацией становится проще. Довольный своей маленькой победой, Михаил радушно кивает, наблюдая за смущенным юношей. - Твоя одежда сохнет после стирки, - пожимает плечами, листая что-то в телефоне и прекращая, наконец, сверлить Романова взглядом, - тебя вырвало и не один раз, так что пришлось раздеть тебя, прежде чем класть в свою кровать. - Меня вы раздевали? – продолжая действовать Михаилу на нервы нарочито вежливым обращением и не допуская фамильярства, спрашивает Александр, вновь делая глоток ароматного напитка. - А ты бы предпочел, чтобы это делал кто-то другой? - Может быть. - Да? И кого бы ты предпочел? - Я не собираюсь с вами откровенничать, - делая ударение на обращение, фыркает Романов, впиваясь взглядом в расслабленного Михаила. - Да ну? Обычно ты всегда был со мной весьма откровенен.       Последние слова заставляют Александра вскочить на ноги, едва не роняя одеяло. Чашка опасно вздрагивает, но не опрокидывается от резкого движения, сохраняя содержимое в себе. Гнев затуманивает рассудок, а в груди снова неприятно ноет, отдавая воспоминаниями. Михаил бьет метко, с особой любовью нажимая на свежие раны, бередя. Саша почти готов влепить ему пощечину, но сдерживается, лишь сильнее закутываясь и скрывая под мягкой тканью обнажившиеся участки тела. Поддерживать разговор дальше он не собирался. - Успокойся и сядь, нам нужно поговорить. - Я уже достаточно с вами разговаривал.       Покидает кухню резко, торопливо, безошибочно и по памяти находя прачечную, расположенную рядом с ванной. К счастью, он уже не раз бывал у Михаила, чтобы немного ориентироваться в пространстве. Одежда находится, сложенная аккуратной стопкой, и Саша спешно одевается, бросая защитный кокон прямо на пол. Решимость отправиться в деканат и забрать документы из университета мечты росла с каждой секундой, проведенной в доме Московского. - Саша, ты можешь послушать меня? - Нет.       Александр не видел необходимости в том, чтобы выслушивать человека, лгавшего ему столько времени. В конце концов, у него не было никаких гарантий, что даже сейчас он услышит правду. Саша толкает плечом вставшего в проходе Михаила, выворачивает изящную кисть из крепкой хватки и направляется к выходу. - Да почему, мать твою? - Не хочу.       Отстаивать личные границы после того, как в них с таким нахальством и издевкой влезли, – важный навык. Просидев столько времени в одиночестве, сокрушаясь рыданиями в полной тишине, он отточил это мастерство до совершенства. Быть может, он и работал на столь порочащей его службе, но быть в сети и в реальной жизни – это очень разные вещи. Деньги не пахли, обеспечивали его образование и существование, и только ради них Саша был готов поступиться собственными принципами. Сейчас он не модель вебкама, а человек, и позволить проявлять столько неуважения к себе не собирался. Даже от того, кого он все еще так по-глупому любил, не в силах избавиться от терзающих его сердце чувств. - Нет, мы поговорим, и ты меня выслушаешь.       Московский практически рычит, хватая уже обутого юношу за плечи и разворачивая к себе лицом. Саша скалится, вытягивается словно по струнке, с вызовом заглядывая в голубые глаза напротив, сбрасывая крепкую хватку с плеч. Если Михаил решил, что может заставить делать Александра все, что ему вздумается, то он глубоко ошибся насчет него. Дыхание сбивается от этого короткого противостояния, и Романов больше не думает, толкает застывшего Московского в грудь и вылетает из квартиры, громко хлопая дверями и бросаясь к лестнице, не намереваясь терять драгоценные секунды в ожидании лифта и оставлять возможность себя догнать. Больше вытирать об себя ноги он точно никому не позволит.       Морозный воздух бьет в лицо, вынуждая Романова обхватить себя руками в попытке сохранить остатки тепла. Он оставил любимое пальто дома, когда Вэйно заезжал за ним на машине, и теперь отчаянно мерз. Денег для того, чтобы вызвать такси, у него не было, и до метро он идет спешно, бежит практически, едва ли не поскальзываясь на обледенелой дороге. Высокая влажность в Петербурге превращала тропинки в сплошной каток.       Сам не помнит, как добирается до дома, трясущимися и красными от обморожения руками с трудом отпирает дверь, слыша, как где-то в квартире надрывается от звонков забытый им телефон. Игнорируя раздражающую мелодию, отогревает озябшие пальцы в воде, возвращая им возможность двигаться. На душе гадко и противно, но не так, как во рту, где все еще чувствовалось кофейное послевкусие вместе с кислым привкусом вчерашней рвоты. Чистит зубы остервенело, сплевывая кровавую слюну. Ему следовало бы уже успокоиться, но он не может, чувствуя пробивающую все тело дрожь. Слезы вновь застилают глаза, и Саша отпускает себя, сотрясаясь в беззвучных рыданиях. Он ведь не сделал ничего дурного этому человеку, чтобы заслужить подобное скотское отношение.       Телефон, оставленный им на помятой постели, не умолкает, и Александр едва доносит себя до кровати, устало опускаясь на мягкие перины и хватая вибрирующее мобильное устройство. Московский не унимался, оставаясь чересчур целеустремленным в делах, где следовало отступить. Складывалось ощущение, что он просто не понимает слова «нет».       Александр сбрасывает очередной вызов, отмечая количество пропущенных и смс. Стирает все, даже не читая, отключая девайс и падая на мягкие подушки, вновь скрываясь в собственной импровизированной крепости. Выходить на улицу снова совершенно не хотелось, и он решает, что дойдет до деканата завтра, когда сил будет немного больше. Засыпает почти сразу, утомленный незадавшимся утром.       Открывать глаза во второй раз уже намного проще, пускай и сонливость никуда не делась, но игнорировать раздающиеся снаружи странные звуки Саша не может. Складывалось ощущение, что кто-то взбирается по пожарной лестнице, так неудачно расположенной аккурат возле балкончика его съемной квартиры. Романов хмурится, садясь и сонно оглядываясь в сторону звуков. Шум не прекращается, лишь усиливаясь с каждой минутой, и у Александра не остается сомнений по поводу своей догадки. Кто-то действительно лез к нему на балкон.       Выныривает из постели осторожно, приглаживая взлохмаченные волосы, и осторожно выглядывает из-за стеклянной двери, едва ли не задыхаясь от неожиданности, когда одетый с иголочки Михаил ловко перепрыгивает ограждение, застывая перед ним по ту сторону стекла. Сперва Саше кажется, что он все еще спит, и он больно щиплет себя за руку, с досадой осознавая, что все реально. Чертов Михаил Московский действительно взобрался к нему на балкон с букетом розовых роз и теперь с усмешкой глядел на него, дергая закрытую дверь. Романов сперва тянется открыть, но быстро одергивает руку, отрицательно качая головой и зашторивая окна. Он четко для себя решил, что никаких переговоров с террористами не будет. Даже если они пришли в твой дом с букетом цветов.       Заваривает себе чай, с удовольствием вдыхая аромат и делая первый глоток. Пустой желудок дает о себе знать впервые за столько времени, отзываясь голодной тянущей болью, и Саша щелкает пультом, освещая уютную кухню светом телевизора. Копошится в холодильнике под слова о неутешительном прогнозе погоды и очередном штормовом предупреждении. Если все было правдой, то Михаилу снаружи явно несладко, но жалеть его Романов не собирается. Ведь подобного чувства Московский к нему не испытывал, когда водил за нос столько времени.       Яйца, правда, Саша разбивает четыре, уверенный в том, что он просто голодный и не ждет никаких гостей. Готовит завтрак неторопливо, все время поглядывая на окна и подмечая, как снаружи заходится в привычном танце метель. Если Михаил Юрьевич не сумасшедший, то он оставит свою затею и уйдет. Перекладывая омлет на две тарелки, Саша со вздохом отправляется к балконной двери, понимая, что такой псих будет стоять до конца.       Михаил действительно находится на том же месте, где Александр его оставил. Отчаянно старается прикурить, закрывая огонек зажигалки от ветра ладонью, но у него ничего не выходит, и Саше почти что жаль его. Открывая дверь, он старательно убеждает себя в том, что делает это исключительно из альтруистических соображений.       Московский пользуется предложением моментально, словно нечисть, которой разрешили войти. Проскальзывает в теплую квартиру, прикрывая за собой балкон, и с довольной улыбкой вручает букет весьма скептичному Романову. Саша не хочет принимать подарок, но прекрасные цветы не виноваты, что ими в качестве щита пользуется столь наглый тип, поэтому он со вздохом всё-таки берёт их, уходя в поисках вазы. Аккуратно располагает каждую розу, стараясь не смотреть в сторону незваного гостя. Михаил совершенно не теряется, осматривает квартиру и уходит на кухню, приманиваемый ароматом свежеприготовленного завтрака.       Саша застает его за поглощением одной из порций, оставленной специально для него, и едва ли сдерживает негодование от такой невоспитанности. Московскому, к сожалению, совершенно плевать на осуждающий взгляд любимого студента. - Очень вкусно готовишь, - противно скребя вилкой по тарелке, делает комплимент Михаил, с жадностью доедая остатки омлета. Саша недовольно цокает, желая поскорее избавиться от пожаловавшего к нему преподавателя. - Выход прямо по коридору и налево. - Саш, выслушай меня. - Я уже говорил, что не желаю ничего слушать от столь лживого человека, как вы.       Берет свою порцию, аккуратно садясь за стол и отправляя в рот первый кусочек. Нежная молочно-яичная смесь приятно растекается на языке, провоцируя выброс серотонина и успокаивая внутреннее негодование. Целебные свойства еды – удивительная вещь. - Я тебе шоколадку принес в качестве примирения. - Вы думаете, что я просто всё забуду и приму вас из-за шоколадки? - Она с орешками. - Вы идиот?       Вопрос ставит Московского в тупик. Идиотом он не был, но мириться и изъясняться словами – это сложно для того, кто обычно плевал на чужие обиды и не уделял времени чувствам другого человека. С поступками проще было. Дела ведь красят человека, а не пустые слова. Но придумать что-то лучше, чем банальная сладость, он не смог, когда в спешке собирался навестить Романова, узнав адрес в учебном отделе. Лекцию даже отменил, в надежде, что Сашенька непременно оценит поступок. - Я не думал, что все это так далеко зайдет и что я… - Не думали? То есть, если бы не зашло, то вы считали бы подобное отношение нормальным? Так издеваться над человеком, надсмехаться над ним?!       Романов срывается, кричит практически, пускай он и крайне редко повышал голос. Ярость колотит изнутри, отдает в висках, и Саша со звоном бросает вилку на ни в чем не повинную тарелку, даже не доедая собственный завтрак. Вседозволенность, которую позволял себе Михаил, поражала его до глубины души. Так нагло ворвался в его жизнь, использовал, а теперь еще и не видел в этом никаких проблем, как и в том, чтобы так бесцеремонно ворваться в его дом, на его территорию, где Александр предпочитал быть в одиночестве. - Прости меня, - Миша тяжело вздыхает, отставляя чашку ароматного чая в сторону и опускаясь на стул напротив Романова, виновато заглядывая в холодные серые глаза. Выглядит весьма искренне, да только не верит Саша больше во все это. Навидался уже талантливой актерской игры. - Нет. - Саш, я не думал, что влюблюсь в тебя, - Михаил мнется, слова явно даются ему с трудом, но он продолжает, не прерывая зрительного контакта, - ты прав, я поступил отвратительно с тобой, но я хотел бы загладить свою вину, только скажи мне, что я должен сделать?       Александр вздрагивает, когда слышит признание, теряя остатки самообладания. Гнев уходит так же быстро, как и возник, оставляя Романова в растерянности. Он столько раз представлял себе подобный разговор, полный признаний, но совершенно в другой обстановке и при других условиях. Не тогда, когда он столь разбит и изувечен поступками Михаила, надругавшегося над его чувствами. - Оставить меня в покое. - Это единственное, чего я не могу.       Саша замирает, с ужасом для себя замечая, что сейчас Московский не лжет. Они были всего лишь два влюбленных идиота, сидящие во время суровой петербуржской вьюги на маленькой кухне, испортив все с самого начала. Осознание обескураживает, обезоруживает, а Александр, несмотря на свой богатый словарный запас, не может выдавить из себя ни одной фразы, теряясь от очередного оглушающего осознания. - Все, что произошло в преподавательской, было по-настоящему, - осторожно улыбается Михаил, протягивая руку и ловя ладонь Романова в свою, осторожно сжимая, - я не знал, что был у тебя первым, прости, это было еще одной моей ошибкой.       Романов молчит, но руку не отдергивает, позволяя до себя дотронуться. Разум твердит о том, что нужно хватать этого нахала за воротник его идеально выглаженного пиджака и выдворять вон из квартиры, а после и из жизни, но сердце спорит, перекрикивает, уговаривая дать еще один шанс тому, что так больно ранил его совсем недавно. Прощение – это что-то очень сложное. Все было бы намного проще, изобрети люди простой хирургический способ удалить из памяти все ошибки и грустные воспоминания, оставив только хорошие и радостные. Но что делать, пока человечество не смогло изобрести подобного способа? Мудрецы и философы твердили, что надо уметь прощать и забывать, и ежели с прощением еще как-то можно справиться, то может ли человек заставить себя забыть, или можно ли по-настоящему простить, если забыть не получается? Человечество столетиями не могло найти ответа на подобный вопрос.       Александр мнется, не в силах дать ответ прямо сейчас, когда Михаил так ждет, поглаживая его прохладную ладонь горячей рукой, даря мимолетную ласку. Люди ведь придумали ластик для карандаша, чтобы стирать ошибки, потому что делать глупости – вполне себе обычное дело. Мир давал себе второй шанс в каждой из подобных мелочей, так почему бы Романову не дать им обоим возможность попробовать еще раз? Исправить то, что они успели натворить за несколько месяцев их столь радостного знакомства. Саша решается, отчего-то не чувствуя внутри тревоги. Даже интуиция молчит, смиряясь. - С орешками? - Да, твоя любимая, - лучезарно улыбается Московский, вытаскивая из кармана дорогой швейцарский шоколад и подвигая плитку ближе к Романову. Саша не удерживается от короткого смешка и, наконец-то, позволяет себе искреннюю улыбку. Даже если ничего хорошего из этого не выйдет, то они хотя бы попытаются.