Неслучайные выборы

      Московский настороженно вглядывался в напряженную спину Александра, терпеливо ожидая, когда юноша все же решит рассказать, что именно ему пришло в сообщении, но Романов упорно молчал, щелкая по экрану сенсора и не давая ему погаснуть. Тишина затягивалась, и Михаил невольно начинал беспокоиться. Что такого могли сообщить любимому в столь поздний час? Вряд ли вопрос касался учебы, ведь Саша был дюже талантливым студентом, и даже внезапная контрольная не смогла бы вывести его из равновесия. Что-то с близкими? Как вариант. Миша знал, что, несмотря на почивших уже родителей, у Романова оставались двоюродные сестры и братья, с которыми он поддерживал общение. - Саш? – привстает на локтях Михаил, ожидая хоть какой-то реакции на оклик. Александр не реагировал, уткнувшись в экран мобильного устройства. Повисшее в воздухе напряжение сдавливало грудную клетку, всколыхнув тревогу изнутри. - Саш, что случилось?       Московский не выдерживает: садится на постели и аккуратно касается мягких волнистых волос, успокаивающе теребя и заглядывая в телефон Саши через плечо, бегло пробегая глазами по тексту сообщения. Внутри все неприятно сжимается, когда он доходит до конца. - Сученыш, - шипит Михаил, вставая с постели и хватая брошенный на стул махровый халат, прикрывая собственную наготу. Вопрос нужно было решать быстро, пока все не разлетелось по всему университету, ежели это уже не произошло. Но, пока Романов сидел перед ним в таком состоянии, стоило вначале позаботиться о нем, успокаивая чересчур чувствительного любовника. Реакция могла быть любой: от слез до очередной гневной истерики. Стоило предотвратить цунами по возможности, пока все не зашло слишком далеко. - Я все улажу, хорошо? – присаживается на корточки перед замершим Александром Московский, аккуратно касаясь голых коленок и мягко поглаживая. Саша все-таки отмирает, смотрит на любимого абсолютно нечитаемым взглядом и отталкивает ласкающую его руку, подскакивая с постели и торопливо собирая вещи, натягивая на себя старый домашний свитер и мягкие флисовые штаны. На Михаила даже не смотрит, но тот с легкостью подмечает сильную дрожь в руках юноши. - Саш, я же сказал, что решу вопрос, не заставляй меня говорить дважды одно и то же, - скрывая в голосе раздражение, произносит Московский, он ведь и сам едва мог сдерживать эмоции в такой момент, но Саша был куда важнее всех его негативных чувств, - давай сейчас успокоимся и поговорим. - Я не хочу с тобой больше разговаривать.       Обычно, во время их особо крупных ссор, Романов имел обыкновение хлопать дверями квартиры, удаляясь к себе, но вещи всегда оставались у любовника. Он никогда не пытался собрать сумку и забрать что-то свое, перевезенное со временем в новые апартаменты, давая Московскому понять, что конфликт временный и ему нужно время, чтобы успокоиться. Сейчас все было слишком настораживающе, когда Михаил с опаской наблюдал за тем, как Александр вытаскивает из шкафа свою одежду, спешно бросая на кровать, а после общей кучей унося к сумке, еще не разобранной после поездки. Взяв с собой в Италию достаточно мало вещей, у него было достаточно резервного пространства, чтобы упаковать остатки одежды. - Нет, мы поговорим, - мужчина аккуратно ловит тонкое запястье, притягивая нервного юношу к себе и заглядывая в полные злости и страха глаза, - ты сейчас успокоишься, и мы найдем решение. - Нет никаких мы, Михаил Юрьевич, - Саша заметно повышает голос, отдергивая руку и возвращаясь к сборам. Его заметно трясло, и Миша действительно был готов найти зарвавшегося финна прямо сейчас, чтобы убить его на месте голыми руками. Этот наглый ублюдок посмел так нагло вмешаться в их счастье, забирая его у обоих столь необдуманным и низким поступком. Самым главным его проступком, конечно, оставалось то, что он обидел нежного и чуткого Александра, уязвив его гордость и ранив столь сильно, что тот сорвался на столь радикальные меры.       Михаил не верит, списывает все грубые слова, остающиеся рваной раной на сердце, на истерику. Мотает головой, ловит снова так безуспешно, ощущая, как ускользает Александр, словно песок сквозь пальцы. Уходит, уходит, уходит, и кричать бесполезно, пусть и хочется, до сорванных связок и оглушающего шума. Весь мир на колени за еще один поцелуй, все богатства за полный любви взгляд. Всё, что угодно, за одну долгую минуту вместе.       Вместе не получается. Романов хватает сумку, распахивает дверь, скрываясь в темноте парадной, захлопывая за собой с такой силой, что окна почти что звенят. Точка не отсчета, но в их отношениях – знак препинания вполне окончательный.       Московский рычит, пинает свой собственный чемодан, опрокидывая неповинную вещь в стену. Запускает пальцы в золотистые волосы, тормошит, лихорадочно перебирая в голове возможные варианты решения проблемы. Жизнь учила не сдаваться и плыть против течения вопреки. Так просто упускать свое персональное счастье не хочет, да и не собирается. Стоило бы дать время Романову, чтоб успокоиться, а после можно будет снова попытаться подойти, коснуться пальцами души и поманить обратно в свои объятия, где так хорошо и уютно. Безопасно.       Он ведь и на себя злится. Не удержался тогда, на кафедре, вжимая доверчивого Александра в свой письменный стол. Обещал, что их не увидят, обманул так сильно уже во второй раз, но в этот – совершенно неосознанно. Михаил был уверен, что все уже успели покинуть здание университета. Фатальная ошибка за слишком большую цену. Успокаивает себя тем, что сможет отсрочить или предотвратить надвигающийся на голову Романова кошмар. Желание защитить почти инстинктивное – он ведь его луна и звезды, его свет в чертовом туннеле, жаркое пламя в груди, половинка в прогнившем и полном чужих людей мире.       Хватается за телефон, торопливо ищет нужный контакт в большом списке, едва ли не пропускает от спешки, но все же находит. Ошибаться больше нельзя, лёд под ногами слишком тонкий, здесь удары должны быть прицельными и точечными, дабы не провалиться в холодное озеро отчаяния. - Миша! – голос на том конце безрадостный и строгий, но все же нотки отеческой любви скользят в нем, а значит, не все потеряно, - я даже знаю, зачем ты звонишь мне в столь поздний час. - Да неужели? – ядом в голосе Московского действительно можно убить, да собеседник не реагирует, и Михаил вполне может представить на его лице полную горечи усмешку. Жалеет он его, что ли? Или осуждает? Мужчине абсолютно наплевать, что подумают про него другие люди, даже такие близкие, как Алексей. - Знаю, Мишенька, знаю, - вздыхает Смольный, устало, старательно избавляя голос от осуждения, пускай и так безуспешно, - ну и зачем тебе сдался этот паренек? Тебе внимания в жизни не хватает? - Внимания мне даже с излишком, особенно сейчас, - огрызается Московский, постепенно закипая, - а зачем сдался, так это моё сугубо личное дело. Меня волнует вопрос другого рода сейчас. Какие для него будут последствия? - Ну, как ты уже понял, отчисление не за горами, завтра с утра подготовят приказ. Вильгельм хотел приехать и составить его уже сегодня, да я отговорил его рваться на работу посреди ночи. - Отчисления не будет. - Мишенька, я тебя очень люблю и уважаю, ты ведь мне как сын, но это грубое нарушение устава университета, - Смольный хмыкает, шуршит чем-то на том конце, - Александру стоило подумать об этом, прежде чем прыгать к тебе в койку. - Я его сам туда затащил, он тут вообще при чем? – скалится Московский, устало опускаясь на диван и умывая свободной от телефонной трубки ладонью лицо, - что ты хочешь, а, Алексей? Просто назови свою цену и закроем этот вопрос. - Совесть и принципы не продаются, Миша, - строго вещает собеседник, - меня не так воспитывали. Все риски ты должен был просчитать еще до того, как трахать своего студента, понимаешь? - Мы с Сашей не просто трахались, блядь! – повышает голос Михаил, ударяя кулаком по столу и щуря голубые глаза, - так случилось, и это не должно отразиться на его жизни, я готов принять все последствия на себя. - О, как все запущено, - присвистывает Смольный, осознавая наконец, в какую задницу вляпались два молодых идиота, - не думал, что когда-то услышу от тебя подобные слова. - Алексей, - сдерживая подступающий гнев, отчаянно стараясь сохранить остатки вежливости и тактичности, - Саша не должен пострадать, сделай все возможное, хотя бы по старой дружбе, я прошу тебя. - Да всё еще хуже, чем я мог предположить, - собеседник ненадолго смолкает, обдумывая услышанные им слова, - черт с тобой, Миша, мне, в принципе, все равно. Хорошо, Романов остается в университете, я замну этот конфликт в деканате, позвоню Вильгельму, чтобы не дергался. Будь, пожалуйста, впредь осторожнее. Среди студентов слух наверняка уже разошелся, но никаких юридических последствий не будет, мое тебе слово. - Спасибо, - Московский сбрасывает, откидывая телефон в сторону и бездумно устремляя взгляд куда-то в стену. Одной проблемой меньше – но это совершенно не значит, что вопрос был решен. Если студенты были уже в курсе, то кошмар, с которым предстоит столкнуться Александру, было страшно даже представить. Захочет ли он сам после всего оставаться в учебном заведении – еще один вопрос без ответа. Нужно было поговорить с Сашей как можно скорее, но тот наверняка выключил мобильный, исчезая с радаров. Михаил даже пробует набрать, без капли удивления обнаруживая свой номер заблокированным. Слишком очевидный исход. В социальных сетях не достучаться, и когда только нерадивый любовник успел кинуть его в черный список везде, где имел хоть какое-то пересечение с Московским? Миша невольно представил, как тот, сидя в такси, своими изящными пальцами щелкает по сенсору дорогого, подаренного Михаилом, мобильного, старательно открывая приложение за приложением. Красивый, даже в такой чудовищной ситуации. Любимый, даже сейчас, после всех сказанных слов. Заноза в сердце, отпечаток в израненной временем душе. Не выгнать, не искоренить, не вырезать.       Заснуть не выходит, несмотря на скопившуюся в теле усталость. Мужчина ворочается в постели почти всю ночь, пока первые лучи восходящего солнца не заглядывают в окутанную мраком спальню сквозь панорамные окна. Тошнит от терзавшей его тревоги, но жаловаться Московский не собирается. Сейчас важнее Саша, а уже после – его личные проблемы и страхи. Саша. Только он.       Приезжает в университет, ловя на себе взгляды редких студентов, приехавших на занятия чересчур рано. На все наплевать, ведь надежда на то, что Александр может все-таки прийти на занятия, не отпускает. Перспектива сомнительная, но отметать её сразу – сам себе не позволяет.       На лекциях Александра не застает, смеясь над собственной наивностью. Конечно же, тот не явится в здание, где все его презирают, на следующий же день. Вэйно тоже нет, пускай и застать его было задачей номер два. Ублюдок слишком боится, знает, что его ждет, после всего, что он успел натворить за одну лишь ночь. Ломать чужие судьбы проще, чем сталкиваться с последствиями своих поступков. Михаил не сдерживает плотоядной ухмылки, осознавая, сколь трусливыми всегда были предатели. Еще никто из известных ему не попытался взглянуть в глаза тому, кого сталкивал в пропасть. Дешево, он с такими ценниками даже дел иметь не собирается.       Отменяет послеобеденные лекции в надежде застать Романова дома и поговорить. Его чуткое создание наверняка сейчас раздавленный прятался под одеялом на широкой постели, упиваясь потоком негативных чувств и терзая свою нежную душу воспоминаниями. Бросить его в таком состоянии Московский не имел никакого морального права. Но Саша опережает его, выходя на связь первым посредством звонка, удивляя Михаила все больше. Невероятный. - Ты где? – вместо приветствия выпаливает мужчина, прижимая телефон к уху крепче. - Я ненавижу тебя, - шипение в трубке плаксивое, Романов наверняка плакал, и посторонний шум в трубке очевидно намекал, что тот вовсе не дома, - ненавижу, слышишь? - Саш, давай ты успокоишься, и мы сейчас нормально поговорим, хорошо? - Нет, - Александр хлюпает носом, делая глубокий вдох и стараясь успокоиться, - это твоя вина, понимаешь? Я говорил тебе, что нас заметят, но тебе ведь наплевать на всех, кроме себя!       Голос повышает неосознанно, но Михаил не реагирует, держа себя в руках. Повторяет про себя мантру, что чувства Александра важнее его собственных. - Прости меня, - искренне извиняется, сглатывая вставший в горле ком, - прости меня, Сашенька, я не подумал, я… - Последняя буква в алфавите. - Вот, ты уже шутишь, значит, не все так плохо, - выдыхает Московский, жмурится, - я обо всем договорился, Саш, тебя не отчислят, все будет в порядке. - В порядке? – Александр на том конце смеется, горько, неприятно, - это ты называешь в порядке? Ты думаешь, что отчисление – это самое ужасное из последствий твоей опрометчивости!? - Саш, все забывается, и это забудется, мы сможем пройти через всё вместе, я тебе обещаю. - Не будет никакого вместе, Миша, - Романов почти что кричит, и Московский морщится, но трубку не отстраняет, позволяя потоку негативных эмоций вливаться прямо ему в мозг по слуховому проходу, - я, твою мать, сожалею о том дне, когда мы встретились, слышишь меня!? Ненавижу тебя! Ненавижу! Слышишь? Я знать тебя больше не хочу, видеть тебя больше не хочу, слышать тебя больше не хочу!       Каждое слово – очередная гноящаяся рана на поверхности души. Кровоточащая, изъязвляющаяся, расползающаяся. Московский прикрывает глаза, стараясь успокоить дыхание и нервно колотящееся сердце. Александр бил прямо в цель, но Михаил старался убедить себя, что это просто шок, истерика, и что нет в словах Романова и доли правды. Он просто хочет ранить его, как зверь, загнанный в ловушку. Легче не становилось, но вера в то, что все наладится, не иссякала. - Успокойся, пожалуйста, - почти что шепчет, облизывая вмиг пересохшие губы, сглатывает вязкую слюну, - давай встретимся и все обсудим, я тебе обещаю, что все будет хорошо. - Цена твоим обещаниям – копейка, - рычит Александр, и слезы в его голосе становятся слишком заметны, - я не люблю тебя, не ищи меня, и прощай.       Михаил не успевает вставить и слова, как в трубке раздаются короткие гудки. Набирает номер повторно, но телефон уже выключен, и мужчина не может сдержать злости, швыряя дорогой аппарат в стену и разбивая поверхность сенсора едва ли не пополам. Трещина большая, от края до края, но в его душе – раны посерьезнее. Глубже и болезненнее. Значимее.       До деканата идет торопливо, отменяя оставшиеся лекции. Встречает Вильгельма уже на пороге, закрывающего старую, потрепанную временем, деревянную дверь. - Михаил Юрьевич, - типичная немецкая сдержанность и тактичность раздражает, но сейчас все это неважно, - чем обязан? - Вы связывались с Александром сегодня? - Конечно, он был вызван для разъяснительной беседы. Пускай и Алексей Рюрикович распорядился об отмене необходимого в данной ситуации отчисления, оставить все как есть было невозможным. - Он был здесь? - Совершенно верно, - кивает Вильгельм, пристально вглядываясь в глаза собеседника, - ушел совсем недавно, когда мы смогли разъяснить все детали его непристойного поведения.       Осознание бьет по вискам неприятной болью. Московский скалится, сжимая ладони в кулаки и с трудом сдерживая порыв разукрасить невозмутимое лицо немца. Саша был здесь, видел все эти осуждающие взгляды, слушал от зарвавшегося ублюдка лекцию о том, сколь отвратителен он в глазах окружающих после всего произошедшего. Наверняка столкнулся с несколькими одногруппниками в коридоре, получив парочку едких комментариев еще и от них, окончательно добивая себя. Его поведение по телефону становилось вполне объяснимым, пускай и не менее болезненным для Михаила. Он должен найти его как можно скорее, пока юноша не успел наделать глупостей.       Забыв даже попрощаться, Московский выбегает из здания университета на улицу, оглядывая просторную улицу и на пробу еще раз набирая уже заученный наизусть номер. Телефон выключен, и он торопливо садится в собственную машину, намереваясь застать Романова хотя бы дома. Проверяет дубликат ключей в кармане, уже заранее зная, что ему не откроют добровольно. Добирается быстро, кажется, нарушая скоростной режим и нарываясь на несколько штрафов, но сейчас так наплевать на подобные мелочи, когда его размеренная жизнь рушится по кускам, раня в самое сердце. Поднимается по ступеням в квартиру бегло, перешагивая через одну, отпирает дверь и врывается в уже знакомую квартиру.       Александр точно был здесь. Сумка с вещами была брошена у самого порога, и запах чая все еще стоял в воздухе, травянистый и приятный. Московский осматривает каждую комнату, проверяет за каждой дверью. Чайник на кухне еще теплый, но самого Романова дома нет. Его пальто брошено на кровать, но не мог же он уйти в такой холод на улицу без верхней одежды? Михаил устало опускается на смятую постель, аккуратно касается подушечками пальцев чуть влажной подушки, осознавая всю ту степень горя, испытанную его сильным и смелым мальчиком. Грязно ругается, сжимая зубы и замирая в ожидании. Проводит в пустой квартире весь день и даже вечер, оставаясь до глубокой ночи, но Саша не возвращается.       Набирает номер Софьи и Дениса, но даже его родные не знали, где именно сейчас скрывается Александр, даже не ведая о произошедшем. К ним он не пошел, но тогда где он мог быть именно сейчас? Шатался по улицам в надежде заглушить рвущую его изнутри боль? Сбросился с одного из мостов? Напился? Убился? Вопросов много, но просто бегать по улицам в надежде столкнуться – глупо. Так он может упустить его, если Романов все же решит вернуться в квартиру. Следовать его просьбе не искать Московский не собирался. Пускай Саша и не любил, когда он принимал решения за них двоих, но поступить иначе Михаил просто не мог. Александру нужна помощь, и чем быстрее он его найдет, тем лучше.       Раздражающая мелодия телефона бьет по ушам, и Михаил едва сдерживает гнев на того, кто мог побеспокоить его сейчас, пока он замер в ожидании хоть какого-то чуда. Оно случается, ведь на разбитом экране чудом работающего еще мобильного – самое родное и важное имя. - Саша? Где ты? - Это важно? – Романов пьян, едва ли вяжет слова в предложения, а посторонний шум заглушает невнятный голос. - Важно, - выдыхает Московский, вслушиваясь в частое сопение в трубке и стараясь уловить хоть какую-то подсказку, - скажи мне, Сашенька, я приеду и заберу тебя. - Не хочу, - капризно отвечает Александр, резко стуча по столу чем-то тяжелым, возможно, бокалом. - Я хочу, чтобы ты был в безопасности, понимаешь? – осторожно подбирая слова и боясь спугнуть юношу, медленно проговаривает Московский, не находя в посторонних звуках ни одной подсказки о местонахождение своего горя лукового. - Ну-у… - тянет Романов на том конце, задумываясь над предложением, - тебе же все равно было на мою безопасность. - Это просто ошибка, Сашенька…       Договорить не успевает, как в трубке вновь раздаются короткие гудки. Чертыхается, торопливо нажимая на повторение вызова. Александр не успевает выключить телефон и даже отвечает, поднимая в груди волну облегчения. - Что тебе от меня надо? - Я хочу все исправить, дай мне шанс, прошу тебя, - страх липкими руками касается внутренностей, поглаживает, переплетает гладкие и скользкие кишки в одному ему понятные петли, - скажи мне где ты, я приеду как только смогу. - Снова присунуть захотелось?       Вопрос провокационный и нехарактерный для Александра. Следовал вывод, что юноша уже достаточно сильно пьян, что мог позволить себе такие высказывания. - Это сейчас не главное, - тушуется Московский, нервно ходя по комнате и терпеливо выдерживая паузу, - я хочу еще раз посмотреть в твои глаза. - Я изменил тебе, - Романов неприятно смеется, и Михаил замирает посреди комнаты, чувствуя, как сердце проваливается куда-то вниз, - все еще хочешь меня видеть? - Хочу, - совершенно не врет мужчина, сжимая руки в кулаки и чувствуя поднимающуюся в груди волну ярости. Если кто-то посмел воспользоваться нетрезвым состоянием юноши, его разбитостью, то он просто убьет ублюдка. Ненавидеть за очередную рану на сердце самого Романова просто не получалось. Тот ведь совсем не осознавал, что именно делал сейчас, находясь в таком состоянии. - Врешь, - заливается хохотом Саша, чем-то шурша и громко сопя в телефон, - я с Вэйно поцеловался, представляешь? Я не хотел, правда… Я…       Московский молчит, до треска сжимая мобильный в своей руке и мысленно считая до десяти. Успокоиться не получалось, но дождаться конца истории явно стоило. - Правда, он меня поцеловал, - бубнит Романов, хлюпая трубочкой, - я его оттолкнул, вот, но ведь это все равно считается, да? Там пару секунд было…       Александр оправдывается, и Михаил с облегчением выдыхает, понимая, что ничего, по правде-то, и не было. Винить нетрезвого Романова он не собирался, не углядев измены в рассказе. Просто кому-то стоило бы поломать руки, чтобы не смел больше тянуться ими к его мальчику, слишком беззащитному сейчас. - Ты не изменял мне, Саша, - менторским тоном поясняет мужчина, - прошу тебя еще раз, просто скажи, где ты сейчас находишься. - Нет, - капризно фыркает Романов и бросает трубку в очередной раз, почти сразу выключая мобильный. Московский выть готов, лихорадочно набирая номер снова и снова, но каждый раз слыша вкрадчивый голос автоответчика. Дело было дрянь, он должен был найти его как можно скорее, пока все не зашло слишком далеко.       Ревность, вспыхнувшая так внезапно, отравляла рассудок. Нежных губ его Александра посмел коснуться этот ублюдок, найдя его первее Михаила. Где только? Почему он смог отыскать его так просто, пока Московский места себе не мог найти, едва ли не начав обзванивать все больницы и морги города? Ограничится ли он одной попыткой, или полезет снова, пользуясь состоянием Саши? Растерзать финна хотелось все сильнее, чтоб и подумать даже не мог больше о Романове в таком ключе. Злость проникает едва ли не в подкорку, и Михаил не отдает себе отчета в действиях, когда громит аккуратно прибранную спальню. Разбрасывает вещи, ломает, кажется, прикроватную тумбу, с силой пиная ни в чем не повинную мебель. Смаргивает скопившиеся в уголках глаз слезы, вытирая следы своей слабости рукавом пиджака. Голова отзывается трещащей болью, а сердце – острой, жгучей, пробирающей до самого нутра, парализующей. Он едва ли сдерживает рвущийся из груди крик, но бессилие уничтожает хлеще, чем пьяные признания. Саша ведь позвонил ему, выпалил все как на духу, не скрыл никаких деталей, набирая номер родного и близкого человека. Он не утратил доверия к нему, не смог оборвать тонкую нить привязанности, и это давало надежду, слепую, горькую.       Михаил устало падает на разворошенную кровать, набирает номер любимого человека еще раз, отшвыривая аппарат от себя, не дождавшись ответа. Бессонная ночь и утрата последних сил во время приступа гнева опустошают. Московский едва успевает прикрыть глаза прежде, чем проваливается в спасительную темноту тревожного сна. Ворочается во сне, утыкаясь носом в подушку, еще хранившую запах Романова, и, наконец-то, расслабляется, замирая в неудобной позе. Просыпается всего через несколько коротких часов, жмурясь от сильной головной боли. За окнами уже светало, объявляя о начале нового дня, где Саша все еще не рядом с ним, а непонятно где. Находит телефон на полу, вновь пытается позвонить, но ничего не выходит. Сообщений о том, что юноша включал телефон еще раз, не приходило. Где вот его теперь искать?       Домой он тоже не заявляется. Московский оставляет надежду застать Романова в квартире, уезжая к себе и смывая скопившуюся усталость в душе. Вылетает оттуда, не успев даже прихватить полотенце, когда раздается очередной звонок. Капает водой на чистые полы, игнорируя мокрые разводы на паркете. Чутье не ошибается, звонит действительно Александр. - Ты такой хороший, - голос странный, неестественный даже. Миша вслушивается, с трудом понимая, пьян ли до сих пор Александр и с чего вдруг сорит комплиментами. - Я так тебя хочу, прямо сейчас, Миша, - сладко тянет Романов на том конце и смеется, заливисто, искренне. Московский ничего не понимает, но собирается быстро, игнорируя внезапную перемену в настроении. - Хорошо, - вкрадчиво отвечает, осторожно, чувствуя странный настрой, - скажи мне, где ты, и я приеду и выполню любое твое желание. - Прямо любое? – выдыхает в трубку Александр, чмокая губами. Московскому не хочется думать о том, в каком именно сейчас состоянии находится любовник, но мысли уже начинали закрадываться в голову, оглушая осознанием ситуации. - Все, что ты пожелаешь. - Хорошо, - Александр шуршит чем-то, трубкой елозит по уху и волосам, вызывая скрежет, но несмотря на головную боль, Михаил терпит, - я к тебе выйду, на Думскую приезжай, со стороны Невского.       Большего и не надо. Мужчина сам сбрасывает вызов, натягивает на себя первые попавшиеся вещи, выскакивая из квартиры на парковку, торопливо запрыгивая в автомобиль. Пока Александр был согласен позволить найти себя, стоило этим воспользоваться достаточно быстро, не упуская предоставленный ему самой судьбой шанс. Тревога душила, но Московский игнорировал любой дискомфорт в теле, сосредотачиваясь на своей цели.       Думской достигает достаточно быстро, с трудом прожимает вызов на разбитом и потрепанном телефоне, с облегчением слыша длинные гудки. Александр отвечает достаточно быстро, пускай и внезапно. Добегался, значит, и это уже хорошо. - Ты приехал? – почти что мурлычет в трубку, и Московский выскакивает из машины, припарковав её прямо на Невском проспекте, поставив на аварийку. Оглядывается, в надежде заприметить хотя бы вдалеке свою нетрезвую цель. - Да, где ты? – тяжело дышит, крутясь на одном месте и ища Романова. Саша тяжело выдыхает, куда-то идет, его шаги эхом раздаются на том конце, и скрип двери как слепая надежда. Шум улицы и завывающего ветра лишь подстегивают. Миша еще никогда не чувствовал себя так близко и так далеко одновременно, но сердце сжимается болью, когда он замечает возлюбленного, с трудом шагающего по разбитому асфальту к нему навстречу. Отключает звонок, пряча телефон в карман пиджака, и сам шагает вперед, приближаясь достаточно быстро и подхватывая едва стоящего на ногах Александра. Морщится от резкого запаха спиртного и дешевых сигарет, приподнимает любимое лицо за подбородок и подтверждает собственную догадку. В прекрасных серых глазах даже радужки не видать, и это пугает больше всего.       Саша не теряется, нетрезво улыбается и тянется за поцелуем, вжимаясь в крепкое тело и оглаживая руками каждый участок, где мог дотянуться. Михаил отстраняет юношу, уворачиваясь от поцелуя, и поднимает Романова над землей, прижимая к себе и двигаясь в сторону машины. Юноша капризничает, пытается вырваться, но больше Московский ему этого сделать не позволит. - Мы так не договаривались! Ты обещал! – хнычет Александр, больно кусает за плечо сквозь одежду, но Михаил стоически терпит, крепко сжимая зубы. Перехватывает свою ношу удобнее, прежде чем затолкать сопротивляющегося юношу на переднее пассажирское сидение. Блокирует двери, не позволяя тому выбраться, и торопливо садится за водительское, закрывая машину окончательно. - Так и знал, что тебе нельзя верить! – истерит Романов, стуча руками по стеклу с силой, царапая гладкую поверхность стекла. Михаил не реагирует, выключает аварийные огни и отъезжает, выруливая на дорогу. Слушать причитания Александра, отравленного наркотическими веществами, не собирается, пускай тот и старается привлечь к себе много внимания. Мешает вести машину: то лезет с поцелуями, то залепляет жгучую пощечину, срываясь на приглушенные рыдания. Утихомирить разбушевавшегося любовника Миша не пытается, осознавая всю бесполезность действий в данный момент.       Романов, правда, все же притихает, когда они, наконец-то, подъезжают к дому. Отрубается даже, нарушая тишину лишь своим редким дыханием. Михаил аккуратно вытаскивает его из машины, прижимая к себе обмякшее тело, едва ли не баюкая в своих объятиях.       Нажать кнопку лифта с такой ношей на руках тяжело, но Московский справляется, не тревожа ценный груз.       Укладывает в их, уже давно их, постель, стаскивая грязную и потрепанную одежду. Расстегивает олимпийку, натыкаясь взглядом на бледную мальчишескую грудь со следами своих отметин. Корит себя, что невольно ищет новые следы, когда Саша в таком состоянии, но все же выдыхает с облегчением, когда не примечает ни одного нового засоса. Раздевает полностью, укрывая мягким одеялом, и хмурится, подмечая, что Александр совершенно не реагировал на его действия. - Саш? – тормошит худое плечо, больно щипает, но реакции не добивается. Дыхание Александра едва различимое, редкое и тихое. Пульс на руках почти не прощупывался, и это пугает даже больше, чем все, через что им удалось пройти. - Саша, - зовет почти отчаянно, трясет с силой, но Александр даже не дергается. Пальцами приоткрывает глаза, отмечая, что даже на яркий свет, бьющий в глаза с потолка, зрачок не реагирует, оставаясь широким и недвижимым.       Набирает нужный номер, едва ли не кричит, пока копошится в домашней аптечке, где старая боевая подруга оставляла что-то для подобных ситуаций. Он ведь посмеялся тогда, совершенно не понимая, в какой именно жизненной ситуации ему может пригодиться чертов налоксон. Он ведь сам не баловался ничем, кроме безобидной травки. Висевшее на стене ружье все-таки стреляет, пока он лихорадочно ищет на тонком сгибе руки спавшиеся вены. Опыт небольшой, он ведь делал подобное всего один раз, когда Камалия убедила его, что позволит поставить ей укол только старому товарищу. Едва ли не рыдает, когда первая попытка ввести иглу оказывается провальной и он лишь надувает под кожей небольшую пуговку спасительного раствора. Не выходит, и худший кошмар воплощается в реальность, где он совершенно ничего не может сделать. Звонок в дверь – ключ к спасению. - Где он? – Зилант влетает в квартиру, едва ли не бросая одежду на пол. Торопливо следует за взвинченным Михаилом в спальню, благодарящего бога за то, что тот подкинул в его жизнь бывшую жену с дипломом врача. Сам не знал, почему позвонил именно ей, когда стоило бы в скорую, где Саше окажут более технологичную помощь.       Камалия не теряется, ловкими движениями затягивает жгут, вытряхивая из сумки украденный с работы венозный катетер. Ставит его в вену одним слитным и изящным движением, набирает спасительное лекарство в шприц и вводит через порт. Вещества не жалеет, опустошая уже четвертый шприц, предварительно стащив с руки жгут. Гладит бледное и мокрое лицо едва дышащего Романова, бросая обеспокоенные взгляды на Московского. - Давно он загрузился? - Нет, меньше часа прошло, - нервно отвечает Михаил, мельтеша перед глазами, меряя шагами спальню. Камалия хмурится, вводя уже пятый шприц по вене и вслушиваясь в учащающееся дыхание. Выглядел Александр уже лучше, постепенно оживая и возвращая себе прежний вид вполне себе живого человека. - Его бы лучше в реанимацию, под наблюдение, там хоть кровь почистят. - Нельзя! – рычит Московский, бессильно сжимая кулаки и мотая головой, - если он попадет на учет, мне спасибо не скажет. - Ему нужна помощь, Миш… - Так помогай! – срывается на крик мужчина, подлетая к Александру и хватая бледную ладонь в свои руки, покрывая торопливыми поцелуями изящные пальцы. Игнорирует взгляд Зилант, полный жалости и сочувствия. Это не то, что было нужно ему сейчас. - Пеняй на себя, - фыркает девушка, отбрасывая темные косы куда-то за спину, - я оставлю необходимое количество препарата, вводи по два шприца каждый час, если видишь, что хуже, то добавляй третий и вызывай бригаду. Учет лучше, чем смерть. - Что с ним? - Ты прекрасно знаешь, что передозировка, - закатывает глаза Камалия, вставая с кровати и вытаскивая из сумки несколько упаковок препарата, - не припомню, с каких пор ты стал любителем глупых вопросов? - Заткнись. - Я-то заткнусь, а на тебе теперь эта обязанность, потому что я сорвалась с работы после твоего звонка, - огрызается Зилант, вставая с постели и окидывая уже намного лучше дышащего Александра жалостливым взглядом, - если что изменится, то звони, и не смей больше повышать на меня голос.       Московский молчит, поджимая губы и не отрывая взгляда от слегка порозовевшего возлюбленного, ласково приглаживая спутанные и грязные волосы последнего. Аккуратно касается губ невесомым поцелуем, сжимая в руке холодную ладошку и не в силах отойти даже на минуту. Девушка тяжело вздыхает, в последний раз бросая взгляд на своего внезапного пациента, и тихо покидает квартиру, оставляя их наедине. Знает, что так будет лучше.       Михаил не спит всю ночь, выполняя рекомендации. Пульс Александра вновь такой, как надо, и дышит он глубоко и часто. Ворочается даже во сне, прижимаясь к лежащему рядом Московскому, утихомиривая тревогу внутри мужчины, позволяя наконец-то отключиться, убаюкивая мерным сердцебиением.       Приходит в себя лишь к вечеру следующего дня, пугая Михаила сорвавшимся с губ хрипом. Мутно смотрит по сторонам совершенно нормальными глазами, пытается пошевелиться, но крепкие руки не позволяют, прижимая к подушкам. Родные губы покрывают поцелуями заспанное лицо, и Саша не сопротивляется, подставляясь под подаренную ему нежность. - Как себя чувствуешь? – шепот сокровенный, тихий, едва различимый, но Александр слышит каждое слово, отводит взгляд в сторону, боясь посмотреть на любимого. - Дерьмово, - отвечает, правда, честно. Залитые алкоголем и наркотиками раны в душе вновь вскрываются, кровоточат и заставляют сожалеть, что он все-таки проснулся. - Все будет хорошо, - в который раз уже вторит Московский, прижимая к себе Сашу и ласково целуя висок. Саша горько усмехается, поворачивается к нему лицом, все-таки заглядывая в родные голубые глаза со всей возможной тоской. - Я в это не верю.       Михаил не отвечает, поджимая губы и едва ли справляясь с раздирающей изнутри болью. Все, на что ему оставалось надеяться, так это на то, что его веры хватит им на двоих.