Remember

      Сегодня мне не хотелось просыпаться. Мерзкое чувство с ног до головы пробивало холодной дрожью. Глаза с неохотой открылись и снова видят тебя, мирно посапывающего под комком одеяла. Ты забрал у меня почти его всего, закутался поплотнее и так спал всю ночь. Временами я просыпался и слышал, как твои губы что-то шептали, а тельце дрожало. В такие моменты я обнимал тебя, ты успокаивался. Только тогда я заметил, что лицо было полностью потным, вместе с прядками волос. Ты был беззащитен, кошмары тревожат тебя всё чаще. Почему же ты молчишь? Притворяешься хорошеньким, говоришь что всё в порядке, а сам плачешь в уголке комнаты, поджав ноги, как щенок. Я же слышу, как надрывается твой голосок, чувствую, как трещат швы на моей рубашке, когда сжимаешь её, и всё равно продолжаешь улыбаться. Упрямый, хранишь в себе эту боль.       Снова эти глазки, в них всегда блестит детская надежда. Твои шелковистые бровки, подергивающиеся от луча солнца, хрупкая спинка с точеными рёбрами. Ладони тянутся совсем медленно к моему лицу, ослабленно укутывают его. Я в ответ нависаю над тобой и кладу голову на грудь, прячу слезы.       Весь день провёл в раздумьях, с ядом в придачу. Даже не знаю, за что цепляться: столько тягот, проблем, злости. Её хочется выплакать, разнести, убить — не важно, но не хочу, чтобы ты меня видел таким. Начнешь опять заботиться, бросишь все силы на меня. Сейчас ты работаешь, чтобы снова удивить меня своими идеями. Но мне теперь этого не нужно. Я устал видеть тебя загнанным, уставшим, покалеченным, напуганным. Ты не заслужил такого, я не могу представить, сколько ты терпел, пока мы не встретились. Новый глоток яда, горло саднит и жжет от вкуса, а он был слаще, сейчас просто отвратителен. Опускаю голову, перед глазами плывёт, в комнате пахнет чем-то кислым. Вот так я проводил свои дни и раньше, только это сопровождалось беспорядочными оргиями и нездоровым кайфом. В бутылке отражаются красные опухшие глаза. Вся гниль выходит из меня, это так больно. Я навсегда прощаюсь с прошлым. Последние капли яда заливаются в горло, бутылка летит в стену и разбивается с громким звуком. И началась истерия. Реву во весь голос, трясусь, словно в эпилептическом припадке, ору, давлюсь слезами. Руки вцепились в голову, пытаясь содрать кожу, извиваюсь на подоконнике. Тело не выдерживает, падаю на пол. В позе эмбриона продолжаю истерить, надрываюсь и молюсь, чтобы ты не услышал. Силы покидают меня, уже через мгновение я закрываю влажные глаза и засыпаю через дрожь, боясь чего-то.       В голове звенит, через силу удаётся встать. В теле ломит, жар не дает здраво мыслить. Вижу белый свет, узкая полоса наполовину закрыта дверью, пытаюсь вытянуть руку — больно, аж до хрипа в горле. Только сейчас я понял, что нахожусь в своей спальне. Толкаю дверь, она с грохотом врезается в стену. Всё плывёт, трясется, конечности не слушаются. Коридоры ездят в глазах, чуть не падаю, когда по ошибке оперся о воздух, а не об угол стены. Всё горит, хочется тут лечь и снова заснуть, но настолько неприятное ощущение потной одежды на коже вызывает отвращение и заставляет корчится, чтобы как-то исправить положение. Шатаясь по коридору, дохожу чуть ли не карачках до витиеватой лестницы и аккуратно наступаю, вот уже половина, но взор мутнеет, и я полетел вперед головой на пол, чувствую ушиб на губе и свежую рану, из которой течет горячая кровь. Пытаюсь встать — не получается. До чего я себя довёл? Валяюсь, пьяный, на лестнице, зрелище для цирка. Сплевываю густую слюну, хочется пить. Через уходящее зрение вижу тоненькие ножки и ручки, они приближаются ко мне с большой скоростью. Меня взяли за ладони и потащили, но куда, я уже не мог распознать. Только почувствовал нежный поцелуй в разбитую губу.       Я не знаю, сколько времени пробыл в отключке, но за окном уже была ночь. Моё тело лежало на чём-то твёрдом, как оказалось, это твои бедра, картинка уже устойчивая, я вижу белые стены твоей комнаты, синий ковер, застилают весь пол, столик с картами, рисунками. Хотел повернуть голову, чтобы увидеть тебя, но боль снова не позволила, я зашипел.       — Ш-ш-ш, тихо, тебе нельзя двигаться, — твои холодные руки гладили мою тяжёлую голову.       Я жалостливо проскулил и вцепился в твои ладони. Снова слезы, уже не пытаюсь их сдерживать, а мне стыдно, ты видишь меня плаксой. Хочется спрятаться, лишь бы в одиночку реветь, утыкаюсь носом тебе в локоть и закрываю глаза. Я не знаю, что со мной происходит. Ты баюкаешь меня, шепчешь сладкие слова, гладишь по спине. Целуешь в висок, пока моё тело дергается. В голове пустота, нет мыслей, за которые можно было бы зацепиться. Только горечь окутывает моё нутро. Твое тело обессилено, но продолжает свое дело. Я не знаю, что и думать. Страдания твои разжигают во мне пожар сожаления, но их причина затуманена, ты скрываешь ее за беспечной улыбкой. Знай, я всё вижу, почему прячешь?       Вся ночь пролетела, как мгновение, слезы высохли, оставляя сухие соленые дорожки на лице. Тебя клонит в сон, маленький носик утыкается в плечо. Поднимаюсь на ноги — боль отступила. Беру на руки, заглядываю тебе в губы: розовые, с едва заметной синевой. Но ты для меня всё равно красив, что бы ни говорили другие. Ах! Мой чудесней доктор. Твои пряди волос так красиво переливаются при лучах свечей, словно позолота, поблескивают, веки покрыты мокрыми теплыми бликами, такими же, как серебряные украшения особняка. Локти упираются мне в грудь, словно колья, коленки, как пух, лежат в моих руках. Средь шелковых подушек и одеяла прячется соблазнительный стан, голени, детские стопы. Но я не решился стянуть с тебя футболку и узкие штаны, лишь подарил поцелуй в то место, где ключицы сходятся, слабая боль в губе вернулась. В темноте тебя трудно сыскать, такого махонького. Так и манят к тебе узкие кисти рук, точеное личико. Жемчужина всех морей, что досталась мне. Для тебя слагали бы стихи лишь Боги, ублажали прекрасным пением дни напролёт. Я обещаю, у нас будет с тобой личный парадиз, где мы обретем сладкий покой.