Remember

      Несмотря на тёплое одеяло тело пробирал холод, все-таки конец декабря, мерзлые ветра со снегом оставляют колющие ощущения. Спросонья все звуки кажутся размытыми, глаза только-только готовы открыться, а горло — наполниться прохладным воздухом. Сначала вижу тёмный потолок, резной в шляпной символике, замечаю болотные обои с такой же гравировкой, только потом огромное рубиновое из трёх окон пространство, выходящее на задний двор особняка. Алый балдахин, связанный в четыре пучка, каждый из которых находиться на углу кровати, за ними виднеются диван, высокое кресло, резной тёмный шкаф с зеркалом в форме цилиндра, а на полу ковёр винного оттенка. Всё это видно через мыльный взор, пока я не потру веки, я устало прокашлялся, кажется, голос сел. Нужно было вставать, работа сама себя не выполнит. Только я хотел повернуться, как почувствовал сильные толчки, словно кто-то бьёт меня кулаками по спине. В недоумении я засуетился и начал ошарашенно вглядываться во всё, что видел. Только через мгновение до меня дошло, ты остался со мной ночью. Поворачиваюсь и слышу, как неумолимо зовёшь меня, захлебываясь.       — Блэк! Бл э-э-э… ! — тебя начало рвать какой-то ржавой жидкостью. Потоком она лилась на одеяло, пачкая и оставляя неприятный запах. В спешке я стащил тебя на край постели, чтобы хоть не на нее все вышло. С неприятным звуком рвота разливалась по паркету, ты корчился на матрасе и вытягивал рефлекторно шею, тебе нужно было дышать, ты поднимал ее, захлебывался жидкостью и снова всё по-новой. Я не знал, куда пристроиться, поэтому просто держал тебя, чтобы не свалился в лужу. Тело очень горячее, покрыто капельками пота, дрожит в моих ладонях. Снова громкий кашель, лишь передышка в приступе, чувствую как несколько капель упало на мои ладони, это отвратительно, но я не отпущу тебя. Снова эти звуки из горла, звук падающей жидкости, она заливает ноги, уже в голову бьёт кислая вонь от рвоты. Последний приступ, и ты глубоко дышишь, хватаешься за мои влажные руки. На лице остались следы, кожа зеленоватого цвета. Быстро, как только мог, я отнес тебя в ванную комнату, умыл, переодел в белый плюшевый халат и уложил на близлежащий диван, ты хрипло пытался мне что-то сказать. Уборку комнаты я переложил на хэт-ботов — помощников, которых ты создал специально для меня. Я остался с тобой, чтобы ничего не случилось. Ты что-то шептал, я не мог разобрать, мне пришлось переспрашивать.       — М-мне холодно, — ты скрючился на диване, пряча стопы. Хорошо, что у меня есть тёплый плед чёрного цвета. Я укутываю тебя поплотнее, грею в своих руках, а ты всё равно жалуешься, что холодно.       — Да у тебя лоб горячий! — заключил я, убирая ладонь с лица. Сердце забилось чаще, когда ты снова закашлял.       — Обычная простуда, не волнуйся.       — Простуда! ? Да ты чуть весь пол не… , — я остановился, увидя, как ты готов заплакать. Я позволил себе повысить на тебя голос.       — Прости, я не хотел. Просто я волнуюсь за тебя. Пойдём в кровать.       Как только ты оказался в чистой постели, сразу забрал себе одеяла и подушки, залезая в кокон. Я же лёг рядом, принимая тебя в свои руки. Ты дрожишь, тебя знобит, а я не знаю, что делать. Увидев тебя в таком состоянии, я чуть не истерил, только сейчас понял, насколько ты хрупок. Мой жемчуг, что рассыпается на моих глазах.       Слышу, как просишь пить — сразу в воздухе появляется графин и стакан. Ты нервно заливаешь себя водой, пальцы дрожат, намереваясь пролить жидкость, чуть ли не по губам течет. А потом снова кутаешься в одеяло и плед. Лежишь, ерзаешь, прижимаешься ко мне. Я касаюсь твоих плеч — холодные, как у мертвеца. Глаза закрыты, губы пропускают воздух со свистом. Измученный, утыкаешься носом мне в шею. Я поглаживаю твои ручки, молясь, чтобы всё прошло. Так мы пролежали несколько часов, ты ничего не кушал.       — Флег, — ты посмотрел на меня своим охристыми глазками, — ты ещё не завтракал.       — Мне не хочется.       — Как "не хочется"? Нужно поесть, хоть немножко, – я уложил тебя на подушки, чтобы ты мог принять пищу, – что ты хочешь?       — Ничего… , — прошептал ты, отворачивая голову и играя пальцами под пледом, — совсем ничего.       — Так нельзя! И так исхудал, так ещё и не ешь. Так, я не хочу ничего слушать, ты должен позавтракать и точка, — я ласково потянут тебя за русые кудри, — пожалуйста. Сколько сможешь.       — Во время болезни не стоит есть. Так вся энергия уйдет на переваривание пищи, а не на выздоровление.       — Я же не заставляю тебя есть мясо. Может, фруктов хотя бы съешь? Я не могу просто сидеть и смотреть, как ты голодаешь, — я бережно погладил твою скуластую щеку, ты наклонился и, как котёнок, уткнулся в ладонь, — сможешь?       — Только ради тебя.       — Вот и славно, — я радостно хлопнул в ладоши, и из черного дыма показался поднос с уже нарезанными яблоками, грушами, даже грейпфрутом, в придачу ещё и тёмный виноград. Твои слабые пальцы хватаются за красные дольки, крутят в ладони и только потом подносят ко рту. Медленно ты откусываешь яблоко, устало пережевываешь и проглатываешь, зажмуривая глаза от сладковатого вкуса. Кусок движется в горле стремительно, чтобы дать место другим. Когда с яблоками было покончено, ты перешёл к винограду, эти крупные грозди выглядели как камешки в твоих ладонях. Они чуть кислые, но это не мешает тебе уплетать их одну за другой, получая удовольствие от похрустывающих на зубах косточках. Веки закрыты, пока твои губы пропитывает сок ягод в темный цвет, их так и хочется зацеловать. Ещё и сидишь среди черного шелка, с подносом на чуть открытых молочных бёдрах… Мне стыдно, что меня возбуждает такая картина. Твой стан, ручки, животик — всё выдаёт с потрохами твои непорочные черты прекрасного ангела, что сейчас словно вкусил запретный плод и наслаждается сладостью его. Если бы были другие обстоятельства, то ты уже во всю кричал и плакал от счастья разделенной постели ночью, что окна бы содрогались от фальцета. Ты бы оставил на моей спине царапины, просил ещё, а я бы дал тебе всё, что ты желал. Мне ничего не жалко для такого красавца как ты.       Вернувшись из своих запретных мыслей, я увидел, что вся тарелка фруктов была прикончена. Напоследок ты вытер рот и прилег обратно на подушки, почти падая первым грузом. Слышатся хрипы, грудь поднимается и опускается, голова повернута, а глаза снова закрылись, руки лежали вдоль туловища. А приложив голову к тебе, я услышал биение сердца, ритм быстрый, хаотичный. Под воротником халата видны ключицы, выпирающие кости грудины. Зеленоватые гематомы на шее, тонкая кожа обтягивает скелет, как у человека, страдающего от анорексии. Ты выглядел так, словно был похоронен. Спи, мой ангелок, пока я плачу, но чтобы не разбудить тебя, глотаю слезы и всхлипы.       На куски разбивается хрусталь, крошка уносится ветром. Я смотрю на тебя, болезненного, не могу поверить, что всё до такого дойдет. Всё было хорошо, ты всегда был жизнерадостным мальчиком, любящим обо всём поболтать. Был, есть и будешь для меня любимым ребеночком, но, видя твои муки, внутри меня всплывает образ страдальца. Кого винить? Тебя — не смею! Ведь ты такой маленький, скромный, прячешь свои секреты. Не ты заставил себя молчать, другие приговорили тебя к такой участи. Чего только стоят твои кошмары! А себя — что я мог сделать?       День подходил к концу. Солнце оставило малиновую полосу, не небе зажигались звезды. Ты проспал всё время, но не чувствовал бодрости, ел только легкую пищу. Сам ты ходить не мог, поэтому я носил тебя на руках, ни о какой работе не могло идти и речи. Ты попросил меня спустить тебя в лабораторию, чтобы закончить нынешнее изобретение, я наотрез отказался, умолял меня хотя бы поработать с документами, которые являлись моей обязанностью — всё равно нет. Ты не мог усидеться без дела даже в таком состоянии, чтобы хоть как-то скрасить всю эту ситуацию, я дал тебе модели самолетов для сборки и краски. Так ты просидел, пока не накатила усталость. В руках лежали детальки, а на одеяле остались следы красок. Я аккуратно убрал всё и готовился перенести тебя на диван, чтобы поменять бельё, как зазвонил телефон. Он прибежал на своих четырёх ножках как можно быстрее и, увидев, как я разозлился за то, что он посмел шуметь, словно съежился. Это был клиент, которому я должен составить контракт еще неделю назад, он был недоволен, а я — разъярен, он посмел звонить в такое время. Подавив желание выбросить трубку вместе с телефоном в окно, я прорычал, что к утру всё будет готово, и уже направился в свой кабинет. Сквозь сон ты слабо промычал мое имя.       — Блэк, Блэк..., — тихий, хрипловатый голосок.       — Что, солнышко? — ласково спросил я, касаясь нежно твоего лба.       — Если не сложно, принеси мне конфеты, они в оранжерее на столике.       — Хорошо, — я поцеловал тебя в носик и вышел из комнаты. В коридорах царила темнота, свет кровавой Луны был единственным источником света. Все предметы интерьера окрасились в холодный красный цвет, большие окна по правую руку в резных рамах выглядели жутко. И где-то вдали видно мою чёрную фигуру, приближающуюся к высоким дверям. Огромное нежелание заниматься чьей-то прихотью тяжким грузом давило мне на голову, но там всего несколько строчек не дописано, можно и отложить работу. Сейчас я был не в настроении, поэтому я не захотел открывать громоздкую дверь офиса и прошёл дальше по лестнице, прямо вниз. Всю дорогу меня мучало волнение, которому я не мог дать причины, ладони потели, а комок в горле всё никак не исчезал. И в голове моей только твой сладкий голос.       Пахнет хлором и землёй — я здесь. Замки скрипнули, дверь въехала в стену. Как только я вошёл, загорелись белые ослепляющие лампы. Картина, как в последний день Помпеи: на полу валялись бумажки, кое-где стояли коробки с железками, выстраивая колонны, вместо рабочего стола — целое ополчение из кружек для кофе и карандашей, скрепок, деревяшек. Стеллажи с чертежами чуть ли не ломились, а ведь это только рабочие апартаменты, в других отделах, где были резервуары, аквариумы и прочее, было, наверное, худшее состояние. Незаконченное изобретение пристроились в углу полки вместе с отвёрткой и шестеренкой. Я повернул в сторону оранжереи. Войдя в нее, я почувствовал, как моё сердце упало: прекрасных цветов больше нет, всё завяло. Лилии, розы, маргаритки — канули в мёртвый сон, оставив лишь вялые трупики и облезлые бутоны, неприятно пахло серой. А от твоего плюща осталась одна ветка. Меня охватил неведомый страх, быстро найдя красные леденцы, я поспешил обратно. Всего несколько дней назад здесь распускались душистые цветы, такие красивые, как и ты. И вот так всё погибло, словно не по своей воле.       Везде словно стало ещё темнее. Вслепую я нашарил позолоченную ручку двери. Ты совсем проснулся, уже сидишь в постели и высматриваешь коробочку со сладостями. Не стал тебя дразнить, сразу же отдал леденцы, слышится хруст кристалликов, ты уплетаешь их, как голодный кот. В уголках губ собралась крошка, которая и привносит в поцелуй сладковатый привкус. Такое чувство, что давно не касался их, боялся забыть их мягкость, их цвет, алеющий от прикусываний, как они набухают от долгого поцелуя. Ты сонно отталкиваешь меня, я в замешательстве задаю немой вопрос.       — Прости, я не хочу этого, — шепчешь ты.       — Что ты! Я не это имел в виду. Мне тоже не особо хочется, — я соврал, я не мог уложить тебя в постель, пока ты такой, хотя желание было сильным.       — Не обижайся, — ты согнул колени и положил на них голову, — я знаю, что ты этого хочешь, не ври. Я вижу, как ты смотришь на меня в последнее время. Эти долгие касания, случайные поцелуи — сдерживаешь свое желание. Порой я думаю, что делаю что-то не так, я хочу видеть тебя счастливым, а всё с точностью наоборот.       — О чем ты говоришь? — я не понимал.       — Об этом… Мне даже стыдно это слово произносить, — глаза покраснели, голос задрожал, — я не знаю, почему ты остерегаешься, может, тебе что-то не нравится? Может, я не слишком хорош для тебя? Иногда я думал, что лучше тебе провести ночь на стороне, лишь бы ты не страдал.       — Как ты можешь такое говорить? — у меня шары вылетели из орбит, — да никогда в жизни, ни за какие деньги!Я люблю тебя таким, скромным, нежным, а желание может и подождать. Ты думаешь, что плох в постели? Думаешь, что не можешь удовлетворить меня?       Ты кивнул, пряча мокрые глаза в одеяле. Я был ужасно поражен.       — Я… , — хрип вырвался из зудящего горла, — я не знаю! Не знаю! Не знаю! Не знаю! Тогда почему так холоден со мной?       — Потому что с тобой всё плохо в последнее время… Нет! Не в этом смысле! Дай объясню: твое состояние тревожит меня, болеешь! Мне хватило того с утра.       — Я же сказал, что это обычная простуда! — ты выкинул из рук одеяло и вцепился в подушку, твой нервный взгляд прожигал дыру во мне.       — Мне трудно в это поверить. Ты чахнет на глазах! Знаешь, как я волнуюсь! Знаешь, как мне плохо по ночам! Только потому, что ты слабеешь на моих руках!..., — моя тирада прекратилась, когда ты разревелся, как ребенок, у которого отняли игрушку. С громким ором ты склонил голову, давая волю слезам. Черт с ним! Я не выдержу этого, кидаюсь на тебя с объятиями, ты брыкаешься, пытаешься оттолкнуть.       — Прости, прости, солнышко! — начал гладить тебя по голове, — я не со зла так на тебя. Ты мне очень дорог, я не могу тебя потерять. Просто ты такой слабенький, хрупкий, я лишний раз боюсь касаться тебя. Пойми, я люблю тебя таким, какой ты есть, и опытность тут не причём. Когда я, монстр, смог полюбить, то забыл об этом желании, в первую очередь я наслаждался лишь твоим присутствием в моей жизни, только искренние чувства. А страсть — последнее, что заботило меня. Ты сам дал ей загореться внутри меня, ты дал мне силы, новые эмоции. Я никогда не испытывал подобного удовольствия. Когда ты рядом, всё для меня окрашивается в яркие цвета. — я поднял твою голову, чтобы заглянуть в покрасневшие глаза, — И никогда я не смею подумать, что ты не тот самый, кого я ждал всю жизнь. Ты мой ангел, и только мой.       Наверное, я впервые так излил свою душу кому-то. Удивлённо выпучил глазенки, всё еще опухшие, и я чувствую, как твои руки скользят к моим плечам. И снова слышен кашель. Что-то мокрое упало мою алую рубашку. Отодвигаюсь, вижу пятно крови в зоне живота. Шок, не меньше, теперь всё встало на свои места.       — Как долго? — натянуто спросил я, вытирая каплю с твоё губы. Ты молчишь.       — Почти месяц, — прохрипел ты, пряча голову, — это неизлечимо, я не смог справиться с болезнью… Мне осталось недолго…       Дальше я не слышал ничего, ни твоих слов, ни кашля, ни звука завывающего ветра. Замер на коленях, держа тебя в руках. Мой мир рушился, как карточный домик. А ведь мы с тобой так мало прожили.       Ночь душная, по стеклу кататся капли влаги. А на улице холод, всё укрыто снегом. Где-то светят фонари, заставляя белые шапки поблескивать, как твои кудри на Солнце. Ограждение балкончика совсем промерзло, что больно схватиться. Но это не так ранит меня. Я уставился на одну из звёзд на небе и смотрел мёртвым взглядом. Пустота. Всё, что осталось во мне. Она рождена горькой печалью, тоской, она душит до тех пор, пока не увидишь туман перед глазами. Слез нет, злости тоже, словно я вернулся в прошлое. Руки прижимаются к ограде, чтобы впустить холод по венам, глубокий вдох — безжалостный рёв во всю глотку, что челюсть вывернулась. Скатываюсь по стене, вижу падающую звезду. Закрываю глаза, шепчу что-то, а потом оглядываюсь, чтобы посмотреть, не проснулся ли ты.       Когда свет исчезает — исчезают и краски. Только этот тёплый лучик способен превратить чёрный куб в плетеную корзинку с цветами, сделать море синим, вечер — алым, малиновым. Он даёт жизнь. А когда его нет — что смотреть? Вокруг тьма, куда ни глянь. Разве это счастье? То же самое ты сделал со мной — залез в мое прогнившее сердце, подарил краски жизни. И теперь не могу тебя потерять, ведь тогда снова мой мир побледнеет, станет холодным, черствым. Мое солнышко — не устану повторять эту правду.       Возвращаюсь в спальню, где твоё тело накрыто пледом. Ложусь рядом, целую мороженые кисти рук. Вряд ли я смогу заснуть, но точно знаю: теперь твой блеск будет ярче любых камет, моя маленькая, завершающая свой цикл, звездочка.