Good luck, Silencer

Не знаю, как долго я просидела на земле, глядя перед собой невидящим взглядом, но к тому времени, как я направилась к Чейдинхолу, уже стемнело. Как во сне я шла, спотыкаясь, дрожа от холода, и словно сон было то, что я увидела в поле — слишком прекрасно и слишком страшно для яви. Огни факелов в руках стражников и на городских стенах горели вдали, размытые, как в тумане — только звёзды и Массер с Секундой позволили мне различить в своём мертвенно бледном свете силуэт, знакомый до боли в груди. Словно знак, говорящий, что мне не уйти от судьбы, предо мной стоял Винсент. У ног вампира в высокой траве лежало тело, наверняка ещё тёплое, а сам он смотрел прямо перед собой — подбородок в крови и глаза, горящие красным. Борясь с желанием броситься прочь, подальше от того, что нас ждёт, я приблизилась к нему. — Никанора, — улыбнулся Винсент, и я заключила его в объятия. Он не ожидал этого — его руки вздрогнули, но мгновение спустя обхватили мою спину — тоже покрытые кровью, такие холодные. Он не заметил, как я достала кинжал, но объятия не были хитрой уловкой — я правда хотела его обнять. Так давно… Почему же я только сейчас решилась на это? Удар кинжалом в спину, так подло и гнусно, так просто. Я приложила усилие, чтобы рука не дрогнула — лишь бы не сделать больнее. — Прости, прости меня, я должна, — исступлённо повторяла я, глядя в беспомощно распахнутые глаза. Чувствуя, как пальцы Винсента через броню царапают мои плечи в попытке вцепиться и удержаться, я прижимала его к себе. Я хотела его утешить, но в потухающем взгляде не пробудилось ни искорки понимания, ни тени былого спокойствия — лишь изумление. Ужас. Я не могла этого выносить, но должна была — несущая смерть тем, кого люблю, я не имела права отворачиваться. Но я не имела и права останавливаться. Пошатываясь, будто пьяная или раненая, я добралась до убежища. Я ничего не видела и не слышала, ничего не помнила — казалось, что боль выжгла мне глаза, растерзала уши и съела сердце. После убийства Винсента даже зыбкой иллюзии того, что семью ещё можно спасти, не осталось. Возможностей не было. Не было выхода. Я застала Тейнаву с Очивой в зале — брат и сестра тихо переговаривались, посмеиваясь. Глядя на них, я вдруг вспомнила об отравленных яблоках, что отдал мне господин. Всего два яблока, две милосердно быстрые смерти — для двух неразлучных детей, рождённых под знаком Тени. Детей Люсьена Лашанса. — Здравствуй, сестра, — поприветствовал меня Тейнава, а Очива улыбнулась, поблёскивая прищуренными глазами. — Гляжу, ты практикуешься. — Что? — Твои рукава в крови. Или ты уже выполнила своё… особое задание от Люсьена? Я вздрогнула, вспоминая, как уложила Винсента на траву, как опустила его веки и поцеловала холодный лоб. — А, да. Стараюсь не расслабляться, — улыбнулась я в ответ и сглотнула, чтобы избавиться от горького привкуса во рту. Конечно же, это не помогло. — У меня для вас кое-что есть, — я вручила яблоки ящерам. — Очень вкусные, я и не заметила, как за раз штуки четыре съела… Могу я ненадолго разлучить вас? Мне нужно поговорить с Очивой о поручении от господина Лашанса. Мне не хотелось лгать, но я знала, что ложь сейчас лучше кошмарной правды. Лучше разлучить близнецов на время, чем позволить одному увидеть, как на его глазах погибнет другой. Дай Ситис, чтобы всё пошло по плану. И Ситис был милостив в этот раз: я услышала за спиной хруст, а затем Очива упала в дверях своих покоев — мгновенно, не издав ни звука, без хрипов и мучительного кашля. Я обернулась и сразу поняла, что хозяйка убежища мертва. Отравленное яблоко ещё покачивались у её руки на полу в поисках равновесия, но взгляд ярких глаз навсегда застыл, и не зазвучит больше в этих стенах хриплый ласковый голос. Прощай, дорогая сестра, и спасибо за то, что всегда была так добра ко мне. Жаль, что мне не удалось отплатить тебе тем же. Укусив себя за запястье, я не позволила себе плакать. Не время. Я здесь, чтобы завершить начатое, и смерть, что настигла Очиву, была милосердна. Пускай и другие будут такими. Тейнава был мёртв. Я нашла его там, где оставила — в зале у стола, за которым он так любил сидеть с книгой. Прости, милый брат. Так лучше — без осознания того, что произошло, в счастливом неведении. Поверь, за своё вероломство перед тобой и другими я буду наказана именно что осознанием — и невозможностью забыть. Когда я зашла в жилые помещения, мне снова несказанно повезло — Гогрон, Телиндрил и М’Радж-Дар мирно спали в своих кроватях. Брат-орк храпел так оглушительно, что не проснулся бы от звука моих шагов даже если бы я гремела, как легионер в тяжёлых доспехах. Я с нежностью улыбнулась, замечая улыбку на губах спящего Гогрона. Пусть он отправится в объятия Матери прямиком из хорошего сна. Удар в сердце — быстро расползающееся по ткани пятно, тёмное на светлом, и тишина. Вместо храпа — протяжный свист последнего выдоха. Прощай, Гогрон. Телиндрил прожила без любимого друга недолго — я сразу отправила её следом за ним, и какое счастье, что, издавна привыкшая к его храпу, она даже не шелохнулась, когда я приблизилась. Но М’Радж-Дар спал чутко. К моему ужасу, он проснулся и попытался приподняться на локтях. Не желая, чтобы он осознал, что за участь его настигла, я схватила его со спины — он успел до крови прокусить мою руку, зажавшую ему рот, прежде чем я перерезала ему горло. Безобразная смерть, сопровождаемая хрипами и бульканьем — излюбленный метод ещё никогда не казался мне столь отвратительным. Где же Антуанетта Мари? Перепуганный Шемер забился под её кровать, но она была пуста. Стараясь не оглядываться, я направилась к двери, а затем — в тренировочный зал, где сестра порой проводила часы, истязая манекен. Но там её не было. Не было её и в покоях Винсента, куда я заставила себя заглянуть, вновь сглатывая слёзы. Я проводила священный ритуал, исполняла волю Ситиса — и испытывала такое глубокое и чёрное отвращение к себе, что моим единственным желанием было отправиться вслед за семьёй. — Эй! Я обернулась и чуть не выронила Клинок Горя. Посреди коридора стояла Антуанетта — видимо, только что вернувшаяся с задания. Растерянная, бледная, с немигающим остекленевшим взглядом. Она всё видела. Тейнаву, навеки застывшего в кресле перед столом, с неестественно откинутой назад головой, Очиву, лежащую на пороге комнаты. Она видела лишь малую часть того, что я совершила, но этого было более, чем достаточно. Видимо, что-то в моём лице уверило её в том, что она зря не бросилась на меня со спины. Без вопросов, без требований объясниться, она обнажила клинок, и я не удивилась скорости её реакции. Ануанетта Мари с малых лет привыкла себя защищать, и она как никто из нас знала, что значит бороться: за корку хлеба, за право поспать у огня, за свою жизнь — единственное, что у неё было. Единственное, что есть у неё сейчас, потому что я отняла у неё семью. Ты простишь меня в Пустоте, дорогая сестра? Я прощу себя? *** — Ритуал Очищения завершён. Отлично. Пришло время вознаградить твою беззаветную преданность, — глаза господина горели, как прежде, тёмным огнём. — Чёрная Рука весьма довольна тобой. Отныне ты входишь в узкий круг избранных — тех, кому доступны секреты Тёмного Братства. Твоя прежняя жизнь окончена. Теперь ты служишь Чёрной Руке, служишь лично мне — мой душитель, идущий в тени ужаса. — Душитель? — переспросила я. — Как ты уже знаешь, Чёрная Рука — правящий совет Тёмного Братства. Четыре уведомителя и один Слышащий — четыре пальца и большой палец. Но это ещё не всё. Чёрная Рука включает… дополнительных членов, — Лашанс издал мягкий смешок, вероятно, как я, представив себе ладонь с множеством пальцев. — У каждого пальца есть ноготь, не так ли? Или же коготь. У каждого высокопоставленного члена Чёрной Руки есть свой душитель, убийца, служащий ему лично. Я не вхожу в правящий совет, но я уведомитель, и мне положен мой коготь. Поскольку мой прошлый душитель погиб при выполнении контракта, это место отныне твоё. Душитель. Люсьен Лашанс обратился ко мне так ещё при прошлой нашей встрече, желая удачи. Он верил, что я удостоюсь этого звания. Верил в то, что я справлюсь. — Это великая честь, господин. Спасибо. У меня по-прежнему всё плыло перед глазами, и собственные ноги еле держали меня. Совсем близко отсюда лежали тела моих братьев и сестёр, и пускай честь, которой я удостоилась, была совершенно неописуема, сердце моё кровоточило. Я пошла по единственно верному пути, по пути, угодному Ситису. Предатель погиб — вместе с ним исчез риск того, что его влияние разрастётся, как язва на заражённой плоти. Очищение было необходимо, и всё-таки как тяжело сдержать слёзы сейчас, когда долг исполнен. — Что-то смущает тебя, дитя? — спросил Лашанс, слегка наклонив голову набок. Его голос был будто скрип половиц в тёмной комнате. Будто рокот ручья в ночном лесу. Он был низким и угрожающим, но иногда звучал выше, чем обычно — одной недолгой интонацией, одним словом, ласково и певуче. Как вот сейчас. — Простите меня, — прошептала я, наклонив голову, чтобы он не видел моих слёз. — Я сделаю всё, чтобы быть достойным душителем. Убью всех, кто встанет у вас на пути. Всех, на кого укажете — во имя Ситиса, Матери Ночи и нашего Братства. Я знаю, что ритуал Очищения был необходим, но мне… всё ещё трудно свыкнуться с тем, что пришлось сделать, — я невольно вздрогнула, вспоминая, как кричала перед смертью Антуанетта Мари, как её дрожащие пальцы впивались в моё горло. Казалось, что её тёплая кровь всё ещё на мне. Вся их кровь. — Мои братья и сёстры… Люсьен Лашанс взял меня за подбородок, заставив поднять голову и посмотреть на него. — Ты идёшь по кровавому пути, душитель. Разве ты можешь бояться смерти? — Я не боюсь смерти, мой господин. Но мне… мне больно за братьев и сестёр, непричастных к предательству. Любой из них поступил бы так же на моём месте — и был бы прав. Но то, как они умирали, не зная, за что… Их боль… — Нет боли в Пустоте, — Лашанс опустил ладони мне на плечи, и я, поддавшись какому-то безрассудному порыву, прижалась щекой к его ладони, не смея её касаться как-то иначе. Мой уведомитель привлёк меня к себе без колебаний, и я, разбитая и изумлённая, задалась вопросом — как часто он так же обнимал маленьких Очиву и Тейнаву? В отличие от меня, Люсьен Лашанс потерял тех, кого знал много лет. Тех, кого вырастил или, как Антуанетту Мари, взял под своё крыло. Того, кто наблюдал за его восхождением в Тёмном Братстве. Ему должно быть тяжелее, чем мне, но он так силён в своей вере… И всё же я осмелилась обнять его в ответ. — Прежде чем воссоединиться с Ситисом, Мать Ночи принесла ему в жертву пятерых своих детей. Их общих детей, — тихий голос, жуткий и убаюкивающий, обжигал висок. — Все мы — дети Матери Ночи и Ситиса, и мы должны быть готовы принести себя в жертву родителям, если на то будет их воля. Разве это не лучшая участь — служить им даже в своей смерти? Однажды Пустота примет тебя в свои холодные объятия, и тебе нечего будет стыдиться перед семьёй, с которой ты воссоединишься. Объятия Люсьена Лашанса согревали меня, а слова то ли били, то ли ласкали — как бы то ни было, если он причинял мне боль, эта боль исцеляла. Опустошённая, я наполнялась чем-то тёмным и жгучим, и пускай моя скорбь, первая в жизни, не ослабевала, горе моё сменяла спасительная усталость. Я засыпала в его руках. Будь моя воля, я бы от них погибла.