Good luck, Silencer

Чейдинхольское убежище встретило меня удручающей тишиной — сейчас место, где прежде звучали голоса братьев и сестёр, стало тихим, как крипта. Оно перестало быть домом. Я не собиралась задерживаться здесь ни мгновением дольше, чем придётся — отныне я получаю контракты не напрямую, а через приказы, спрятанные в тайники — в разных городах и секретных местах, известных лишь узкому кругу лиц. Люсьен Лашанс, позволивший мне отоспаться в его кровати, не станет говорить со мной, пока не сочтёт это необходимым, а это значит, что я до поры предоставлена самой себе. В убежище всё оставалось по-прежнему, и в то же время всё было совсем иначе. На пути к жилым помещениям я дважды вздрогнула: один раз мне послышалось, что смеётся Антуанетта Мари, звонко и виновато, как когда Винсент отчитывал её за то варево с чесноком, что она попыталась подать на ужин; во второй раз мне показалось, что за столом сидит Телиндрил, но то была лишь игра теней. Наконец я дошла до своей кровати и, не опускаясь на неё, склонилась над тумбочкой — у меня не так-то много личных вещей, но они пригодятся в пути. Что-то зашебуршало в углу, привлекая моё внимание — из тени за мной наблюдали, сияя, чёрные глаза-бусинки. Шемер. Я протянула руку — сперва навстречу мне потянулся розовый нос, а затем и вся мордочка. Зверь подобрался ко мне, заглядывая в глаза, и подластился под гладящую руку. Прости, мой маленький друг — за то, что я напугала тебя и оставила в одиночестве. За то, что никак не могу остаться с тобой — даже после того, как предала тела братьев и сестёр земле. Здесь слишком тихо. Тишина, моё упоение, стала для меня худшей пыткой. *** Первый тайник, что я должна была посетить, находился на Геройском холме — Люсьен Лашанс рассказал мне о нём лично при нашей последней встрече. В письме, что я обнаружила в тайнике, был контракт на убийство некроманта, проводящего свои жуткие эксперименты в пещере Гнилой Лист, и информация о том, где я найду свой следующий контракт и награду за исполнение этого. Второй контракт был сложнее прежнего — на этот раз мне предстояло отправить в Пустоту целую семью: пожилую мать и её четверых детей, что давно покинули отчий дом и разбрелись по всему Сиродилу. Это требовало времени. Я ночевала в тавернах и нигде не задерживалась надолго, но, оказавшись в знакомых местах, решила навестить одно — то, о котором не вспоминала уже очень-очень давно. Не знаю, что привело меня по лесной тропе к обветшалой хижине — точно не добрая память и не тоска по дому. Забор обвалился местами, зарос маленький огород, а дверь, что я, кажется, целую вечность назад так и не затворила за собой, наполовину сорвало с петель ветром. Это было раннее утро, холодное и смурное. Спешившись, я поёжилась от ветра и, взяв Тенегриву за поводья, подвела её к забору — вернее, к ещё не обрушившейся его части. Тенегрива была единственной моей спутницей — великолепная угольно-чёрная лошадь, подаренная мне господином. «В знак моего доверия и любви». Это его слова. Я бы вывела их раскалённым прутом на руках, чтобы видеть перед собой всегда. Тенегрива не просто служила мне верой и правдой — она спасала от одиночества. Гладя сильную гладкую шею, я представляла себе, как её точно так же касался Люсьен Лашанс — его мрачные леденящие кровь приключения, безмолвным свидетелем коих не раз была эта лошадь. В такие моменты мне становилось легче. Невзирая на боль, что, быть может, уже никогда не утихнет, жизнь моя не была разбита. У меня были цели, была семья — тёмный брат, господин, покровитель… Мать и Отец. Ремесло, что по-прежнему приносило мне радость, чужая кровь на сияющем лезвии. Что-то больно сжималось в груди, когда я его протирала — воспоминания о родной крови на этом же лезвии не покидали меня, и пускай. Позабыть — всё равно что отринуть. Я не могла. Первое время мне было страшно сомкнуть глаза, я боялась, что мне будут сниться братья и сёстры, холодные, с руками в земле. Я боялась — и в то же время ждала этого, как расплаты, но сны мои были темны и пусты. Иногда я мысленно обращалась к семье, что ждала меня в Пустоте. Порой я задавалась страшным вопросом — принял ли Ситис душу моего бедного Винсента или его последним пристанищем стала Хладная Гавань? Увижу ли я вновь брата, который хотел даровать мне бессмертие — и принял от меня смерть? Хотелось бы знать. Дом, покинутый так давно, оброс пылью и паутиной. Скелет Анфира лежал там, где он погиб, в той же позе — с раскинутыми, как у проповедника, руками и головой, повёрнутой вправо. Я заметила тень, мелькнувшую у одной из глазниц — паук. Он любил их — по крайней мере, не убивал и не выбрасывал за порог. Я прошла мимо рабочего стола мёртвого алхимика, собирая кончиками пальцев пыль с поверхности. Рука наткнулась на корешок книги, которую я осторожно взяла в руки и открыла на случайной странице — каково же было моё удивление, когда то, что сперва показалось мне вставленными в книгу выпавшими страницами, отсоединившимися от времени, на самом деле оказалось небольшой стопкой писем. Писем, которые я никогда не читала, а ведь Анфир часто диктовал мне слова посланий, не отрываясь от своих опытов. Эти письма, от первого до последнего, были написаны его аккуратным витиеватым почерком. Всего их было четыре.

«Мой дорогой Маркелл! Это письмо ты получишь от меня лично, из рук в руки, но не сейчас. Твой разум пока не готов. Ничего, это исправимо. Наверняка тебе будет сложно поверить, но на момент написания этого письма ты напрочь лишён как рассудка, так и памяти — помимо самых простых и фундаментальных вещей да смутных историй из детства, которые ты пересказываешь как дитя, наивно и путано. Все привыкли думать, что ты ударился головой о камни, упав с высоты, и что твой острый ум никогда уже не вернётся. Отец смирился, Влазис смирился, но я не могу. Я не вправе. Я ведь единственный из всех знаю об истинной причине твоего недуга. Сколько раз я предостерегал тебя о коварстве, что таит в себе колдовство! Увы, младшие братья нечасто слушают старших, и ты предпочёл убедиться во всём на собственном горьком опыте. Надеюсь, что ты не вспомнишь того, что навлёк на себя, что призвал — раз оно было столь кошмарно, что изувечило твой рассудок, тебе лучше не вспоминать эту дрянь даже после выздоровления. С ним я тебе помогу. Зря ты недооценивал силу, даруемую алхимией. Хорошее зелье не хуже сильного заклинания — к тому же в разы безопаснее, если уметь его правильно использовать. Я поселился в глуши, окружив себя лучшими из книг по алхимии, что только можно добыть в Сиродиле — здесь никто не побеспокоит меня и не станет путаться под ногами, как наш дорогой отец с его вздохами и причитаниями. Если ему настолько нечем себя занять, пусть посвятит больше времени заботе о сыне, я же позабочусь о тебе по-своему, лучше, чем кто-либо. Правильно подобранное зелье одолеет любую хворь.

Однажды ты обязательно прочтёшь это письмо, Маркелл. С любовью, Анфир»

Следующее письмо было написано тем же узорчатым почерком — разве что буквы казались чуть более мелкими и неряшливыми:

«Дорогой Маркелл! Знаю, отец считает, что я бездельник, что я оставил семью ради склянок, книг и сушёных внутренностей животных. Глупец, как он не понимает, что я делаю для тебя куда больше, чем он с его смехотворными молитвами! Где был любящий взгляд госпожи Мары, когда умирала наша мать? Где была милость Кинарет, когда наши деревья не плодоносили, а урожай не взошёл после холодов? Какой толк от веры, если она позволяет сложить руки и бездействовать, оправдывая собственное бессилие и невежество волей богов? Признаюсь, сейчас я даже рад тому, что ты едва понимаешь, на что сетует старик, а значит, не принимаешь на веру его брюзжание. Порой мне кажется, что он предпочёл бы, чтобы я махнул на тебя рукой, как Влазис, но этого никогда не произойдёт. Какой-то безумец не так давно подбросил к порогу моего дома свёрток с ребёнком. Живым и кричащим ребёнком, ты представляешь? Отчасти могу понять старика с его наивным желанием видеть повсюду знаки судьбы — что-то сентиментальное шевельнулось во мне, когда я, взяв на руки младенца, вспомнил тебя в том же возрасте. Впрочем, недолго пришлось мне, забывшись, тешиться фантазиями о намёках судьбы — подкидыш оказался девочкой. Ну да ладно, тем лучше. Она вырастет покладистой служанкой и будет мне крайне полезна — привыкшая к алхимии с ранних лет, она не испугается и не растеряется, если мне вдруг понадобится её помощь. Я назвал девочку Никанорой в честь нашей маленькой соседки, которую загрызли собаки (как я не раз подмечал, я не верю в судьбу — и дурных примет это тоже касается). Ты её точно вспомнишь, когда, наконец оправившийся, дочитаешь до этого места. Ты всё вспомнишь. Неустанно борющийся за тебя, Анфир»

Почерк в третьем письме снова был идеальным — похоже, что на момент написания Анфира ничего не тревожило и не возмущало.

«Милый брат, Вот уже несколько лет прошло с тех пор, как я написал для тебя последнее письмо, и, поверь мне, все эти годы я близился к цели. Стоит ли говорить, что мне удалось достичь просто невероятных результатов? Зелье, которое я пытаюсь создать, нечто вроде собирательного образа, в основе которого лежит несколько уже существующих исцеляющих зелий — но я внёс свои коррективы и в них. Если всё пойдёт по плану (а это даже не «если», а «когда» — иными словами, лишь вопрос времени), представь, на что будет способен один такой пузырёк… Исцелить несчастного, столкнувшегося в своё время с опасным артефактом или же запрещённой магией, с самими даэдра, раз уж на то пошло — только вообрази, что за поразительные тайны такие безумцы, обретя наконец рассудок и память, смогут поведать миру. Вынудить заговорить пленника — иногда под пытками разум сдаётся раньше тела, и от неразборчиво мычащего бедолаги уже ничего не добьёшься… А что если восстанавливать его? Вновь и вновь, вновь и вновь — пока он не сдастся и не заговорит, лишь бы больше не проходить через это. Этот эликсир, брат мой, может стать очень сильным оружием в умелых руках, а ты, помнится, утверждал, что зелья никчёмны в сравнении с магией. Как я уже сказал, я всё ближе. Я продаю зелья в городе, но всякий раз беру с собой и образцы своего важнейшего эксперимента — их я не продаю, но испытываю на… скажем так, подходящих целях. На прошлой неделе я насильно влил половину пузырька в рот беспамятному бродяге, и в мутных глазах его промелькнуло что-то живое, что-то, похожее на искру осознания, но она мигом погасла. Увы, того, что я делаю, пока недостаточно, но я догадываюсь, что может ускорить моё продвижение. Человеческое сердце. По понятным причинам редкий ингредиент — да, я знаю, ты улыбаешься, читая эти строки, ты часто смеялся над тем, что я поясняю вполне очевидные вещи. Человеческое сердце можно смело назвать непредсказуемым, поскольку оно используется как в целебных зельях, так и в ядах, способных нанести здоровью серьёзный вред, но я знаю, что делаю. Я даже знаю, где его можно добыть. Вряд ли ты осудишь меня, дорогой, я знаю, что ты сделал бы для меня то же самое. Рад, что на момент прочтения этого письма ты со мной и ты — снова ты. Твой Анфир»

Осталось последнее письмо — его, в отличие от остальных, было крайне непросто прочесть. Первую строчку скрывала клякса, возможно, случайно смазанная рукавом.

«Я совершил ошибку. Я зол на себя и надеюсь, что эта ошибка не обернётся для меня катастрофой. В конце концов, я так близко, ближе, чем когда-либо. Вчера я был в городе. Супружеская пара из числа частых моих покупателей заговорила со мной о сыне — так я узнал, что мальчишка не встаёт с постели уже второй день. Это очень бедные, еле сводящие концы с концами люди, которые, несмотря ни на что, готовы тратиться на зелья, лишь бы не идти в храм. Не удивлюсь, если это семейство — даэдрапоклонники. Впрочем, всей правды я никогда не узнаю. Меня волновало другое. Возможность добыть молодое сердце — здоровое, как оказалось, когда я, сказавшись не только алхимиком, но и лекарем, предложил свою бескорыстную помощь. Если вздумаешь судить меня — эти несчастные были так воодушевлены, что сомнений не оставалось — не прояви я инициативу, они бы сами попросили меня навестить их сына. Как рыба, что норовит попасть на крючок без всякой наживки. Ты помнишь, как мы притворялись больными, чтобы отлынивать от работы по дому? Вот и мальчишка оказался здоров как бык — мог ли я пройти мимо, как я уже говорил, здорового сильного сердца? Едва ли. Как опьянённый, я действовал, не задумываясь о последствиях — задушить щенка оказалось так просто, как если бы я убивал всю жизнь. Смыкая пальцы на его горле, я вспоминал тебя в том же возрасте — боги, я бы лишил жизни сотню детей, лишь бы ты снова мог говорить со мной на равных. Отец мальчика, будь он проклят, зашёл в комнату, когда я делал первый надрез — о, как он кричал, как он бросился на меня… Я едва унёс ноги, пока меня проклинали, стеная и обещая убить. Словно это так легко сделать. На что я рассчитывал? Честно, не знаю. Возможно, на зелье регенерации, которое я взял с собой на подобный случай (правда, я не надеялся на большее, чем сердце какого-нибудь бездомного пьяницы или забытого всеми старика) — зелье бы срастило плоть в том месте, где её прорезал нож, убрало бы следы с ещё не остывшей шеи. На нелепую историю о том, что мальчишка погиб от внезапного приступа болезни, от коей, увы, пока не изобрели лекарства. На глупость и доверчивость до смешного наивных родителей. Уверен, узнай о случившемся отец, он бы пришёл в ужас и отрёкся от меня — если только он, конечно, уже этого не сделал. Я давно не получал от него вестей, давно не слышал ничего о тебе — должно быть, мне следует навестить вас, но я не хочу возвращаться с пустыми руками. Меня не остановить — убивая мальчонку, я окончательно понял это. Ты знаешь, у меня на примете уже есть другое молодое здоровое сердце — и никто не хватится о нём, и никто, помимо меня, никогда не слышал, как оно бьётся. Никанора незаменима в мелких сторонних экспериментах — иными словами, она освобождает меня от нужды испытывать на себе побочные действия моих зелий. Она позволяет мне заходить в исследованиях дальше, чем могли бы зайти многие алхимики. Жаль её лишаться, но, вероятно, она сослужит мне лучшую службу, отдав своё сердце. В конце концов, если бы не я, это сердце бы прекратило биться гораздо раньше — одной холодной ночью в лесу. Каждым мгновением своего существования с той самой ночи девчонка обязана мне. Осталось недолго, Маркелл. Ты будешь читать эти строки с улыбкой. Твой любящий старший брат»

Я отложила письма и села на край кровати. Голова гудела после прочитанного, как будто меня оглушили чем-то тяжёлым. Как странно — ведь я знала о человеке по имени Маркелл из писем отца Анфира, порой зачитываемых мною вслух, но мне никогда не было интересно, что это за человек и какое место он занимает в жизни хозяина. Я и вправду росла тихой и бестелесной, как тень, напрочь лишённая любопытства и многих чувств, что принято считать человеческими. Анфир был единственным человеком, с которым я общалась, он был моим миром — и мне казалось, что мир, как и он, сух и холоден. Могла ли я приглядеться к Анфиру и с удивлением осознать, какой жар он таит за стеной безразличия, что за боль и любовь движут им? И чего бы мне захотелось тогда — сбежать, чтобы сохранить жизнь, ценность которой я толком не осознавала, или смиренно улечься под нож? Не могу знать — и, к счастью для себя, уже не узнаю. Одно известно наверняка — когда родители убитого мальчика совершили чёрное таинство, они, сами того не ведая, не только отомстили за смерть сына, но и отсрочили мою. Тейнава исполнил контракт, я осталась жива, и так Тёмное Братство стало значимой частью моей жизни задолго до первой встречи с Лашансом. Будто сама Мать Ночи присматривала за мной, чтобы уберечь для чего-то большего.