Лесной царь

      «давным-давно люди боялись ёкаев. в те времена существовал ночной парад сотни духов, а возглавлял его тот, кого люди прозвали верховным командующим ёкаев, или же повелитель пандемониума – нурарихён».       казуха, будучи представителем малочисленного, но древнего вида ёкаев, а также наследником древнего рода… ну, не особо древнего, имел честь заменять своих отца и деда, командуя одним из парадов ста духов. но, если честно, утомительно. как истинный нурарихён, казуха предпочитал…       стоит отметить, что малочисленный вид обычно держится изолировано от людей, особенно молодые нурарихёны. и только старики с уже необратимыми тыквенными головами маленько терроризировали людей. казуха же рос бок о бок с людьми, как ёкаи его семьи. поэтому он давно пристрастился – благодаря дедуле – проникать в чужие дома, пить чай, иногда крадёт понравившиеся небольшие вещи.       иногда казуха палился; попадался на глаза детям в своей истинной ипостаси. но благодаря своим манерам он быстро их успокаивал и укладывал спать, в любом случае, если не выходит, взрослые всё равно детям не верят – а казуху и ветром сдуло.       ещё реже случается мелькнуть перед взрослыми. именно мелькнуть: казуха не прерывает своего пути. какое ему дело до какого-то левого человека?       однако кое-кто рос у казухи на глазах. тэъи, будучи ребёнком, заметив присутствие ёкая в своём доме, смертное дитя решительно не забывало о молодом нурарихёне, оставляя множество мелких подношений.       не то что бы казуха проверял это случайно, просто сердце у него, на редкость для ёкаев, мягкосердечное по отношению к людям, особенно их детям. принимая – подворовывая! – эти «подношения», казуха всё чаще стал показываться дитя на глаза, поначалу не говоря вовсе.       дитя выросло у него на глазах. пора покидать отчий дом, чтобы отучиться в университете и стать полноправным, но обычным взрослым общества.       экзамены сданы, заявления поданы, ответы ожидаются в предвкушении и, само собой, волнении.       цветок в зеркале, луна на воде.       казуха появился из ниоткуда, усевшись на подоконнике открытого окна. тэъи – в своих мыслях, рисует в скетчбуке затейливый и нереальный пейзаж. графический планшет часто одинок. у тэъи в приоритете традиционное, наверное, поэтому это дитя не воспринималось в качестве чужака.       телефон с наушниками на кровати: включено радио, тихо. в этой комнате время будто бы замедляло свой ход, а то и вовсе шло назад. отцу или дедушке тут бы тоже понравилось, но казуха не хочет делиться этим местом и его обитателем.       – что это за место? – казуха чуть склонил голову, чтобы увидеть рисунок, рассмотреть его лучше. много других было развешено над кроватью тэъи. в новом рисунке угадывался сад, полный клёна, после дождя. на рисунке не было луны, лишь её отражение в больших лужах. и все не в естественных красках. красный клён вдруг стал розоватым, будто пытался уподобиться сакуре. старательно вглядевшись, ёкай обнаружил за клёнами деревья сакуры: мелкие, потому что вдали.       цветок в зеркале, луна на воде.       – не совсем место… – все карандаши тэъи страдали от зубов во время творческого подъёма. – это мы.       – мы? – казуха улыбнулся, не скрыв лёгкого изумления.       – может, ты так не считаешь, но мне кажется, что мы – родственные души…       ёкай и человек?.. родственные души?..       смех казухи никогда не пугал тэъи. только очаровывал.       смех резко оборвался: краем глаза ёкай заметил окровавленные лепестки сакуры в мусорном ведре.       – тэъи? – лёгкость речи пропала, казуха насторожился. неприятная догадка заставила сердце защемить. – это…       – не волнуйся, я решу эту проблему, – избегает прямого взгляда в глаза. – мне совсем не хочется умирать…       кто же этот счастливец(-ица), или идиот(ка?)? хотя, возможно, чувства взаимны, просто тэъи медлит с признанием. опасно для жизни. казуха ухмыльнулся с толикой грусти. что же, человеческая жизнь коротка; прекрасное нужно ценить. скоро в жизни тэъи не останется места для какого-то ёкая. жизнь наладится, и – в лучшем случае – некий нурарихён останется впамяти добрым воображаемым другом.       – тэъи, поспеши, если вы будете в разных университетах,, шанс на твоё…       – да-да! – отмахнулись!       ханахаки возникает на почве безответной любви, чем меньше вероятность взаимности, тем хуже протекает сей недуг.       – можешь забрать – вон, смотри, – кивок на зеркало, – ту подвеску, сувенир из Европы от дяди. не так традиционно, как раньше, но эта мелочь тоже привлекает взгляд! – наконец-то они посмотрели друг другу в глаза. казуха всегда относился к тэъи трепетно и нежно. но теперь тэъи почти взрослый человек. кажется, появилось что-то ещё?       ёкай не обратил внимания на подвеску, мелькнул взглядом, чтобы уважить ставшее другом дитя.       – а если это скромный гость пришёл просто так? – хоть смертные и слабы, а всё же прекрасны, особенно глаза, когда их сердца чисты и добродетельны.       – нурарихён – и скромный гость? – теперь звонко переливался смех тэъи. – ты, ёкай, казуха, не смеши меня, – закатили глаза. – у твоих посещений всегда есть цель, – и какая невыносимая улыбка!       казуха замолчал, не стал спешить с объяснениями или уходом. неожиданно ёкай поймал себя на мысли, что совсем не против уснуть на этом подоконнике навечно, останься тэъи здесь на тот же срок.       затем в мире ёкаев начались волнения, не участвовать в решении проблем своих семьи и клана казуха не мог. и в это время не виделся с тэъи, не желая впутывать обычного человека. так что когда у нурарихёна появилась возможность навестить тэъи, он увидел, что полюбившаяся комната пустовала. что же… казуха не станет мешать добиваться целей.       его человек справится; казуха надеялся, что проблема с ханахаки решена.       (поскольку у казухи с отъездом тэъи появилось больше времени на раздумья. с лёгкой неохотой ёкай признал, что завидовал избраннику или избраннице тэъи. принадлежи заветное место в этом сердце ему, казухе не пришлось бы волноваться о самочувствии тэъи. и не приходилось бы тайком навещать родителей которым не нужно было нести траур.)       на новый год «блудное дитя» вернулось домой, казуха спокойно проник в дом тэъи, оставаясь невидимым. убедившись, что нет что нет никаких гостей, зашёл в комнату: тэъи ровно лежит на кровати. сон людей то необычайно хрупок, то невыносимо крепок.       казуха собирался улыбнуться, но заметил бледность лица тэъи, несвойственную обычным болезням смертных. ханахаки никуда не делось? благо, современная медицина позволяла с этим бороться, прожить как можно дольше.       рядом с кроватью стоит мусорное ведро. а в нём всё ещё цветки сакуры, но вместе с тем маленькие клиновые листочки.       «а?» – ёкай удивился. задумался. присел на край кровати, не став будить тэъи, уставился на вид, открывающийся из окна. точно… один из его любимых клёнов растёт здесь, прямо под носом у тэъи.       раньше не было смысла рассчитывать, теша своё самолюбие, что именно он поселился в сердце тэъи. сейчас же стоило задуматься: клён – его древо. сакура же всегда была овеяна духом мистики и аурой потустороннего мира… хотя он мог чего-то не знать о близких тэъи, если посчитали ненужным рассказывать об этом. хотя если бы кто-то из смертных в окружении тэъи любил клён так же благоговейно, как этот нурарихён, ему бы обязательно поведали, звонко смеясь.       – кого же ты так усердно любишь? – ёкай настолько расслабился, что забыл о тэъи, чей сон мог быть очень хрупок.       – ты о ком? – оу…       казуха вздрогнул, желая подскочить. оглянулся с привычной, слегка лукавой, улыбкой:       – хм…       – хм?.. – тэъи такой ответ не устроил. однако допытываться не стали!       – хм!.. – казуха наклонился ближе.       – слишком близко, – ворчливое замечание , однако на душе никакого недовольства. нурарихён – ёкай, один из немногих, кто чувствует и понимает людские души. поэтому казуха наклонился ещё ближе, уткнувшись лбом в лоб, – и не получил возражений.       – по душе ли тебе воплотить сказку в реальность? – казухе, вечно окружённому занавесом тайн и источающему тёмную энергию ёкаев, такому обаятельному и притягательному сложно отказать.       однако у тэъи нашлось смелости сыронизировать:       – сказок много, особенно с плохим концом, нужно конкретизировать свои желания…       – тогда соглашайся на прогулку со мной, в мир демонов, – в глазах ёкая, пусть и алых, будто заиграл синий огонь ночи, времени, принадлежащим не смертным.       – сдурел? отвлечёшься раз – и мне конец, – хах, гордость казухи могла пострадать, но он же был засранцем, он был снисходительным врединой.       – люди трусливы, в этом нет твоей вины, – казуха отпрянул, как бы горестно вздыхая.       оба понимали друг друга: все эти манипуляции и провокации ни к чему, но без них скучно, молчание кажется неловким.       и давно оно так? а ведь раньше уютно было и помолчать.       – мне не нравится, ты что-то задумал.       – да.       – если мне понравится и моей жизни ничего не будет угрожать, делай, что хочешь, – тэъи оставалось лишь вздохнуть в ответ на лёгкий победный смех казухи.       тэъи уже давно посчастливилось узнать, что мир ёкаев спокойно соседствует с миром смертных. и там, где проходила грань этого соседства, редко случалось что-то невероятное, пугающее и привлекающее смертные взгляды.       казуха привёл тэъи в одну из забегаловок для ёкаев. место особенное: в стиле чайной времён эдо, будто всё живое застыло, замерло. ёкаи здесь отдыхали разные: от человекоподобных до старинных оживших вещей.       но что сделал казуха, чтобы в тэъи не замечали человека? пока человеку всё было интересно рассмотреть, казуха серьёзно задумался. нурарихёны, как и любые другие создания ночи, очень жадные до желаемого. но казуха, как и многие в его семье, также испытывал уважение к человеческой воле.       если тэъи откажется от такого спутника по жизни, как он, то казуха отступит. но… прадедушке пришлось нелегко, защищая любимую смертную, у людей мало времени, а предку пришлось до самого последнего её дня становится сильнее и сильнее. конечно, мир ёкаев меняется, как и мир смертных, но…       – казуха? – лицо тэъи снова близко.       – м? – ёкай улыбнулся. – прости, – легко и тепло, словно тяжёлые мысли сгущались в его голове.       – заказ принесли, – хорошо, что тэъи сидит чуть поодаль – непонятная жажда человеческого тепла застала казуху врасплох. – слушай, со мной ничего не случится?       – с чего бы? – молодой нурарихён окинул окружающих взглядом с толикой подозрения. не было ли беспечно с его стороны витать в облаках?       – ну, если съесть еду в мире мёртвых, то останешься…       – нет! – казуха вскинул руку, перебивая, и с толикой обиды поджал губы. – не говори ерунды, обычные закуски к обычному сакэ. раздели со мной одну чашу, и глотка будет достаточно, – со стороны, со стороны тэъи, казуха сейчас был настоящим милахой. ощущение потенциальной угрозы никогда не исчезало полностью: ёкаи сами по себе опасны для людей. но редко казуха казался простым, понятным, а не окутанным таинственностью и аурой притягательной силы.       – почему бы и нет? – чаша принята из его рук. – так станет ещё веселее… – и лёгкая доброжелательная улыбка тэъи греет сердце ёкая.       – одно твоё слово, и нам всегда будет весело.       больше тэъи не страдает от ханахаки.