Лизбех Клее. Внучка Летающего демона Рейна.

Проснувшись, я почувствовала боль, но не такую сильную, как во время эксперимента. Я вся была в окровааленых бинтах. Даже голова была забинтована. На руках, в вену было воткнут климор и качал какое-то лекарство. Посмотрев на потолок я решила обдумать, а точно ли надо было выполнять приказ? А теперь что? Я не годна на военную службу, а эти казармы мне как дом родной. Я боялась, очень сильно. А мама? Что с ней будет? Она будет очень опечалина такой вестью. Помню еë каштановые, длинные волосы, которые опускались на плечи. Но стоило мне подумать про не, как она вбежала в палату и, увидев меня, подбежала, упав на колени. Плача, она начала говорит со мной: - Лизбех! Лиза, миленькая, ты меня слышишь? Прошу, ответь! Я волновалась, так как после удара молний я ничего не могла сказать, но волнение над мамой взяло верх. - Д-да... - произнесла хриплым, "мëртвым", голосом прознесла я. - О, господи, помилуй грешную мать, которая позволила убить собственную дочь!.. Она резко, но без усилий обняла меня, так как мне было до сих пор больно. Мне стало так грустно и радостно одновременно, что я заплакала в ответ. Тут вошëл лейтенант Нихберг, держа за спиной руки и спросил: - Как она? Проснулась? Ничего не болит? - У неë всë болит и еле-еле разговаривает, - возмутительно воскликнула мама, - что вы с ней там делали?! - Как бы странно или глупо не звучало, но ничего особенного, - ответил Нихберг, - мы знали, что она выживет. - Правда? - сердито произнесла мама, - тогда объясните еë раны! - Я могу, но можете оставить нас наедине? - поднял бровь Нихберг. Мама обняла меня, и сказала: - Могу, но не сегодня, - ответила мама, - ей очень плохо и разговаривать не может. Хоть вы и старше меня по званию, и я уважаю вас, но ваш поступок... Он отвратителен. Нихберг помрачнел, рассердился и, быстро развернувшись, направился к двери. После хлопка дверью, мама ещë сильнее схватилась за меня. - Не собираюсь отдавать свою дочь больше никому! Не хочу, чтобы моя дочь умерла так рано... Я еë очень хорошо понимала. Еë боль, еë чувства ко мне. Она единственная, кто меня поддерживает и не даëт спуститься ниже земли. Я очень сильно, любила еë и в мыслях не было, чтобы она меня разлюбила очень быстро.

***

Прошëл месяц с того, когда меня напоили каким-то веществом и пробили током до полусмерти. Я потеряла веру в будущее Германий и еë солдат. Такое зверство недопустимо, тем более на своих же солдатах. Хотя... даже зверством это не назовëшь. И именно с того дня я начала меняться. Всë так же лежа в постели и читая всякую фашистскую пропаганду, я чувствовала, что со мной что-то не ладно. "Ой, тяжело голове, поспать надо." - сказала себе я. Я хотела положить книгу на тумбу и "завернуться в клубок", но... - Ай! Твою ж... - хотела я выругаться но сдержалась. На тумбе была колба, об которую я так сильно долбанула, что та разлетелась и изранила мне руку. Кровь начала медленно выглядывать из ран. С трудом наклонившись до низа тумбы, я нащюпала бинты и хотела было начать обманывать руку, как увидела, что ран не было. Но на месте, где я облакотила руку, кровь осталась. Не поверив своим глазам, я решила проверить одну вещь. Взяв в руку самый большой кусок стекла (с размером с большой палец), я проткнула ладонь с большой силой. Взвыв от боли, у меня потекли слëзы из глаз, но я отчëтливо увидела, как кровь вытекала и через секунду начала засасываться обратно в рану. После рана закрылась. Удивленно смотря себе на руку, я подумала, что я начинаю сходить с ума. Регенерация, способность восстанавливать себе любые раны. Тогда я поняла всë. Нащупав под кроватью кнопку вызова врача (даже тогда они были, кстати) я начала судорожно нажимать еë. Не прошло и минуты, как ко мне прибежали двое санитаров и спрашивают: - Что случилось, мисс Клее? - Л-лейтенанта Н-нихберга ...сюда... Один побежал за лейтенантом, а другой выбежал вслед за ним, но позже вернулся с капельницей, в которую была налита лекарственная херь, которая мне уже не помогала. И только проткнув в мою вену калитор, в палату зашëл Нихберг. Медленно и властно он подошëл ко мне и спросил: - Что у вас? - спросил недовольно он, - Вы меня отвлекли от важных дел, за которые вас, за ложный вызов, демобилизируют. - Вы... чем вы меня тогда наполили? - сердито спросила я, - Почему мои раны быстро восстанавливаются? При этом кровь магнитится ко мне? Почему?! Я прохрипела так громко, что Нихберг раскрыл глаза от удивления. - Уйдите, позову когда надо, доктор, - сказал он шокированым голосом. Доктор кивнул и вышел из палаты. Нихберг хлопнул в ладоши и подпрыгнул от радости: - Есть! Есть! Есть! - восклицал он. Я непонимающе смотрела на него, я не поняла ничего и решила спросить: - А почему вы... Радуетесь? Перестав радоваться, как малолетний ребенок, он ответил: - Хочу вас поздравить, вы повышены в звании. - Как?... - Дело в том, что я поспорил с одним из генералов, который считается самым приблежëным фюрера. И я выиграл спор! Я сказал, что вещество подействет на вас, а он не верил, и считал что вы, очередная жертва эксперимента. И ставки были очень высоки. - И какие же?... - заинтересованно спросила я. - Либо я теряю своë звание в случае поражения, - ответил лейтенант и быстро наклонился прямо перед моим лицом, - либо вас, мисс Клее, повышают до Урбанштантфюрера в случае победы. - Теперь я... Неужели? - Верно, теперь вы старше меня по званию, товарищ майор! Я вначале не поверила таким словам. Ничего так просто не бывает, этим словам меня ещë с самого рождения мама говорила. Но будущая власть в казарме меня очень сильно заманивала. Я согласилась с предложением Нихберга доложить об успехе эксперимента. Но в замен я попросила рассказать про этот эксперимент подробнее, на что лейтенант немного скомкано произнëс: - Слушаюсь, майор.

***

Прошла ещë одна неделя моего болезненного больничного. Зато много чего интересного произошло. После того, как Нихберг доложил о том, что я выжила, он принëс мне униформу майора. С чëрным крестном на груди и одной медалью. Я уточнила, за что медаль. - Эта медаль единственная в своëм роде, - ответил лейтенант, беря и ощупывая медаль, - она даëтся за то, что вы выжили в эксперименте. На серебряной медали было выгравирована надпись: "Für eine Schuld an der deutschen Medizin" (За долг перед немецкой медециной), и изображение змеи, которая обвитает вокруг кубка, на котором был повешен Орен Смерти, как его начали называть после войны. Так же Нихберг выдал пагоны, которые я сама зашила на их место. И сейчас, когда настал последний день болезни, я застелила кровать и взяла в руки униформу и надела его на себя. Я сейчас себя так гордо чувстовала, что думала, что я здесь самая важная персона. Но одновременно считала, что я не столь умна в командований целой казармой. И как оказалось, я не была самой главной в казарме. Главного звали Виттер - генерал в Совете Гитлера. Он специально приехал к нам в казарму, чтобы "поздравить" меня с повышением. Фамилию он, как ни странно, не называл. Застегнув последние пуговицы на форме, я посмотрелась в зеркало, которое стояло над раковиной в другой части палаты. Мои золотистые волосы вновь отрасли и были длинной до лопаток. Глаза мои были большими и цвета сапфира, нос был не острым, но вытянутым настолько, что казалось что он острый. Подбородок был немного вытянутным. Красавица, не правда ли? Я взяла расчёску и расчесала все торчащие волосы. Убрав расчёску, я направилась к выходу. Взявшись за ручку я дëрнула еë и как под чей-то сигнал на меня напрыгнула радостная мама. Плача от счастья, она крепко обняла меня. А я от внезапности отступила назад. - Мама! - возмущённо воскликнула я, - Ты специально ждала меня за дверью? - Нет, конечно! - радостно ответила на мои слова мама, - Я пришла за тобой. - Ты же знаешь, что я иду на встречу с господином Виттером? - улыбаясь спросила я. - Конечно! Моя дочь - уберштартфюрер! Как же мне не радоваться этому дню? Она перестала меня обнимать и пропустила. Я пошла и помахала ей в знак того, чтобы она шла за мной.

***

Знаете, я себя чувствую себя не такой, какой описывала себя тогдашнюю. Конечно, я лучше промолчу, кем я стала в итоге, но для уточнения скажу: все будет плохо. Конечно, я пишу в очень даже хорошем настроений и поэтому даже самые херовые мысли не обидят меня. Конечно, если это не увольнение с моей работы, в которой я сейчас работаю. Но вернёмся обратно. Тогда шëл уже тридцать девятый, поэтому война была не за горами. Тогда я сидела в своëм личном кабинете, отдельным (по моему приказу), бархатом и позолоченными побрякушками. Так же это была моя комната по состоянию. За ширмой, которая закрывала правый дальний угол, находилась кровать и шкаф с личными вещами. Питалась я так же, в общей столовой, а мылась после всех, буквально под ночь. А сейчас сидя за столом, который находился параллельно двери, я разбирала документы и доклады, которые мне были не столь интересны. Но после слов генерала Виттера, я должна была это делать, чтобы оправдать своë звание. И не только это. Обход казарм, проверка складов и утреннее построение и это ещë не всë, что мне надо было делать одной. Мама, естественно, хотела помочь мне хотя бы с одним делом. Я отказывалась, пока сам генерал не разрешил моей маме помогать с документами. Но сейчас она заболела и слегла в больничный корпус. Поэтому в списке солдат я писала: "Er". Это значит "Erkranktest" (Заболела). Покончив с последним докладом с больничного корпуса, я достала из нижнего комода табакерку и большую сигару. Из кармана я достала зажигалку, покрытую на чëрной краске золотыми лозами розы, чиркнула и зажгла сигару. Противно, но расслабляет. Тогда я и поняла, почему мужчины курят все время и каждый день. Это расслабляет и заставляет хоть на время забыть о своих проблемах. Тут в дверь кто-то постучался. Я ответила: "Войдите!" Вошëл внезапно и как гром среди ясного неба, генерал Виттер, который выглядел очень важно. Его гладко приглаженные чёрные волосы блистали от лучей солнца за мной. А его маленькие чёрные глазки серьëзно настроены были меня допрашивать. Одет он был в такую же форму как и у меня, только чëрного цвета и с кучей нашивок и Крестом. Единственное что отличало его от других офицеров и генералов так это его длинный до ног серый плащ. Он внушал некий ужас и таинственность. - Жду вашего доклада, майор Клее, - сказал грубым голосом он. - Ja, генерал, - сказала я, и потушила сигару в табакерке. Встав из-за стола я встала смирно и начала докладывать: - В складах все нормально, так же и в казармах, только Герман до сих пор болеет и не может сдать стрельбу на полигоне. - Садитесь и курите дальше, - приказал Виттер, подошëл и сел за второй стул, который был перед столом. - Курить приятно в одиночестве, генерал, - улыбнулась я. - Соглашусь с вами, майор, но только сейчас, - сказал Виттер, и скрестил ноги, - а что там по больничному крылу? - Более менее, надо заменить пару коек, так как те уже сильно поломаны после пьяных солдат, - серьезно ответила я. - Приму к сведению и закажу новых, сколько их? - Двадцать. - Понял, а как ваша мать? Тут я открыла рот, чтобы сказать что хорошо, но это самое "хорошо" уже вторую неделю длиться. Виттер догодался об этом и спросил: - Точно ли она болеет, майор? - Недавно я ходила к ней, и она шла на поправку, - сказала я, - клянусь вам. - В последний раз повторяю, хватит покрывать родных, иначе она вылетит из армий, либо что ещë хуже - расстреляют за дезертирство. Я сжала кулаки и озлобилась на Виттера. Смеет угрожать мне и моей матери? Сразу видно, что у него нету человечности! - Ефрейтор Алима Клее будет выведена из нашей казармы, учтите, майор. Он встал, откинул плащ и молча развернулся и вышел из комнаты. А я с яростным пыхтением и злобным оскалом, со всей силы долбанула кулаком об стол. - Сука, совсем охренел, мразь, - пропыхтела я и резко села на место и начала доставать следующую сигару для успокоения.