Тема с вариациями

Лонли-Локли ещё раз окинул взглядом призрачный пейзаж, простиравшийся далеко внизу, а потом серьёзно кивнул и встряхнул левой рукой… Киба Аццах падал вниз молча… Он исчез, просто исчез, так и не достигнув земли, которой, собственно говоря, под нами и не было… - Здорово! – сказал Лонли-Локли, весёлый и помолодевший.

1

      Магистр Киба Аццах летел в бездонную пропасть небытия молча, но почему-то после того, как его тело растворилось в тумане, стало ещё тише. То есть, совсем, как-то по-особому тихо.       Мы стояли в кабинке канатной дороги и глядели уже не вслед Мёртвому Магистру, наконец-то отпустившему Шурфа, а друг на друга.       Клоки тумана в пропасти под нами были неподвижны, и кабинка наша тоже остановилась над ней. Не было не только ни звука, но и вообще ничего.       Я подумал, что так и должно быть, ведь если ничего нет, то ничто и не может помешать Шурфу наконец-то решиться. А он стоял и беспомощно смотрел на меня, вцепившись в бортик кабинки побелевшими пальцами.       Если здесь и было время, то оно не чувствовалось. -Шурф… - я проговорил его чудесное имя чужим, как бы со стороны прозвучавшим голосом, не чувствуя своих онемевших губ. – Шурф…       Я много хотел сказать сейчас. И не только сейчас, я и раньше очень хотел, но не получалось. И сейчас вот как я скажу то, что целыми ночами вслух и шёпотом повторял один: «Шурф, поцелуй же меня». Но как я могу сейчас? Он подумает, что я так требую благодарности за спасение.       Хотя вот это я зря, наверное, так думаю: да чтобы Шурфу такая пошлятина про меня в голову пришла! Да ни в жизнь, он меня знает всё-таки неплохо. Но всё равно он сейчас в слабой позиции по отношению ко мне, нельзя вот так просто к нему лезть с нежностями, а вдруг у него и не было ничего такого на уме или где там, а мне всё показалось, вот он удивится и подумает… Ой, нет, не надо сейчас! Он, может, и ничего, а я себя точно сгрызу, и ничего путного не выйдет.       Кабинка дёрнулась и поползла куда-то в неопределённый «перёд», Шурф отпустил бортик и посмотрел на меня с… облегчением, что ли? Ну, значит, всё правильно. Не надо было сейчас этот разговор заводить, он бы, может, меня не так понял. Потом когда-нибудь.       Сквозь туман начали проступать очертания деревьев и вершина горы. Кабинка остановилась, Шурф, не глядя на меня, подал руку и помог вылезти на площадку. Под ногами начиналась узкая, огороженная перилами тропинка, ведущая вниз. Я развернулся и затопал по ней, не оглядываясь. Шурф шёл следом, я это чувствовал, хотя шагов не слышал. И тут мне стало ужасно жалко того, что я себе навыдумывал и чего никогда не будет, если я сейчас промолчу. А я молчу, потому что ему, видимо, не интересно, а я сам виноват, он вовсе не обязан соответствовать моим фантазиям. Останусь я весёлым человеком, который тормошит его, отвлекает от дел, приглашает домой, веселит, читает стихи, показывает свои сны, а на самом деле… А, к чёрту!       Я резко повернулся, и он наткнулся на меня грудью, обхватил ручищами, прижал к себе так, что я охнул от счастья, и забормотал мне в макушку: - Не уходи, не надо опять, не отодвигайся, пожалуйста, вот так пусть будет, Макс, вот так…       А я вжимался в его лоохи и твёрдо знал, что теперь только так и будет.       Узкая старушечья кровать в доме, который мы снимали, нам решительно не подошла. Шурф сбрасывал матрасы на пол, я, торопясь, кидал сверху подушки и одеяла, одновременно стараясь избавиться хоть от лоохи; держа в одной руке подушку, второй рванул булавку и выдернул её вместе с куском ткани, Шурф бросился мне помогать, тащил и дёргал полу на себя, мы только больше запутывались, потом, оба матерясь, всё же стащили с меня лоохи.       Про своё Шурф, похоже, забыл, потому что, ещё будучи при полном параде, решительно навалился на меня всем телом, сильно нажимая и ёрзая по мне низом живота, и только потом начал злобно раздеваться.       Я не помню, как снимал скабу, помню только, что когда снизу рванулся к Шурфу, был уже точно голый. Он, наверное, тоже, хотя я не разглядел, потому что он лежал на мне и уже собрался соединиться со мной, но это я потом такое слово вспомнил, а тогда определённо хотел, чтобы он именно воткнул в моё пылающее нутро свой член, а он, видимо, сначала так и собирался, а потом опомнился и скользнул вниз, схватил мой член ртом, даже не направляя его рукой. Я взвыл, чувствуя накатывающую волну, а он дёргался как-то всем телом, и головой с моим членом во рту, и бёдрами, так что я почти одновременно ощутил, как мне на ногу брызнула его сперма, и как меня накрыло сладчайшей судорогой.       Я постарался поскорее открыть глаза, чтобы увидеть Шурфа. Он лежал на боку, глядя мне в лицо. И вот он, новый кайф: вопреки моим опасениям Шурф, встретив мой взгляд, не начал смущаться и лепетать извинения, а радостно улыбнулся мне навстречу. И сразу стал таким своим, таким родным, насколько это вообще можно между двумя людьми. Мне было как-то… уютно, что ли, оттого, что он сейчас вот кончил при мне, на мне, из-за меня, а я излился ему в рот, и ему это понравилось. Во всяком случае, он облизнул губы так, что я снова почувствовал шевеление в низу живота. И ещё он был уверен, что я понимаю: в первый раз или после долгого перерыва так оно и бывает чаще всего, ничего страшного, догоним. Мы же оба мужики, нам это обсуждать не надо, и так понятно.       А потом было хорошо. Я сейчас вот уже и не вспомню всего, что мы тогда вытворяли, почему-то всплывало в памяти только то, как Шурф, откуда-то сверху жадно глядя мне в лицо, берёт в руку свой член и медленно водит скользкой от смазки головкой мне по соскам. Меня выгибает в пояснице, я слышу как бы со стороны свои стоны, а он низким, хрипловатым голосом повторяет: - Ещё, Макс, ну, ещё, громче…       А потом – дорога домой, и хмельные ночи в каждой гостинице. И Ехо. Мы ничего не обсуждали и никаких планов не строили. Оба понимали, что менять всё в своей жизни пока не готовы. Шурф вернулся к жене, я ни о чём не спрашивал. Мы виделись каждый день на службе, иногда вместе ходили куда-нибудь поесть. Сначала напрягались оба, прятали глаза. Джуффин поглядывал на нас, мне казалось, с сочувствием. Потом как-то утряслось всё, жизнь своё берёт, а жизнь у нас была интересная, опасная и полная чудес.       Я вспоминал те ночи в Кеттари и по дороге домой. Как он тогда… Я был счастлив с ним. Думаю, что вот та полнота и ощущение правильности происходящего и есть счастье. И ещё мне было так хорошо с Шурфом, как никогда и ни с кем. Мне этого не хватало.       То, что со мной случился самый настоящий гомосексуальный эпизод, меня почему-то нимало не смущало. Да, я не помнил, чтобы в земной жизни что-то такое у меня было, но я же знал, что та жизнь не единственная, да и была ли она вообще? Тело что-то помнило из другого времени. А предрассудков всяких на предмет того, что любить мужчину стыдно и грязно, у меня и никогда не было. Вот полюбил ты человека, он оказался мужчиной, ну так что теперь, разлюбить его из-за этого, что ли? С чего бы вдруг? Он что, виноват, или это стыдно – быть мужчиной?       Я скучал по нему, сильно. А он был непроницаем, как всегда. Сказал в Управлении как-то, при всех, что ему так удобно для дела, и всё. Да все, в том числе я, давно привыкли, что он очень сдержанный. Ничем не выдавал своих чувств, во всяком случае, по отношению ко мне.       Я тоже боялся как-нибудь намекнуть ему взглядом или жестом, или ещё как-нибудь, что помню нашу близость, старался быть, как всегда. А вскоре и стараться стало не надо, столько всего происходило, что было не до любовных томлений.       А потом он обманом потащил меня в графство Хотта.

2

      Я не понял ровным счётом ничего. Подменили его, что ли? Если бы я не помнил постоянно, что это Шурф, обиделся бы смертельно и вернулся домой, со всей дури хлопнув какой-нибудь дверью в «замке» Кутыков Хоттских. Шурф обращался со мной, как барин с ямщиком. Кроме того, я был носильщиком, завхозом и вообще всем обслуживающим персоналом в одном лице. А деликатнейший, вежливейший из людей сэр Лонли-Локли на меня не глядел, со мной особо не разговаривал, а только отдавал приказы: «Возьми мою сумку». «Заплати за мой завтрак». «Садись за рычаг». «Помолчи, не мешай, я читаю». «Вставай». «Иди». «Перестань». Да что за чёрт возьми?! В конце концов, мне это надоело. В первой же гостинице, оставив собак во дворе, я уже собрался идти спать в амобилер, потому что ну его к вурдалакам! Не прощаясь и ничего не объясняя, я уже повернулся к выходу, как услышал сзади какой-то охрипший голос Шурфа: - Куда, Макс?       Я обернулся, чтобы наконец высказать ему всё, что накопилось за эти несколько дней, и попал прямёхонько в его объятия. Это было так неожиданно, что я сразу же рванулся из сильных рук, но без толку. - Куда? – повторял Шурф, - куда?       И тут его прорвало. - Ты что делаешь? Ты чего хочешь, а? Чего тебе от меня надо? Трахаться со мной? Так давай! Ты же знаешь, я тебя так ублажу – дюжину дней сидеть не сможешь. Что ты ходишь тут со своим лицом около меня и улыбаешься, а? Я, по-твоему, железный?! Ты вот куда сейчас пошёл? А про меня ты подумал – как я тут останусь один? Да я сейчас всё это сраное графство разнесу к вурдалакам. Ты этого хочешь? Хочешь? Так давай, иди, иди! Иди и спи в амобилере, в лесу, в гнезде, где хочешь! И с кем хочешь!       Шурф отступил на шаг. Тяжело переводя дыхание, он смотрел на меня совершенно безумными глазами. Сказать, что я охренел – ничего не сказать. Не веря ни глазам, ни ушам, я смотрел на него, как заворожённый. - Ты правда ничего не видишь, а? – почти ласково продолжил он и меня мороз продрал по коже. – Не видишь? Ну, конечно, ты же у нас Вершитель, тебе дела посерьёзнее надобны!       Он надвинулся на меня, сжав кулаки. - А что я больше не могу тебя ждать, не могу терпеть, не могу без тебя жить – это не заметно, да? Надо мной всё Управление в глаза смеётся, один ты такой невинный! Я тебя сюда увёз, практически похитил - это тебе тоже ничего? Ты здесь что устроил? Опять, скажешь, ничего не понял? Вот такой ты наивный! Занят был по горло, мальчика кудрявенького искал, мальчик тебе понадобился позарез! Ты о чём думал, когда с этим щенком в сено падал с задранной скабой? Когда голой задницей на весь двор сверкал?! Жалко, заорал, - в предвкушении, наверное, а то бы покувыркались там с ним вволю, пока я вас я не застукал бы!       Это было уже слишком. Я от души размахнулся и ударил его, попав куда-то около уха. Не со зла, а чтобы остановить истерику. Не получилось. Шурф дёрнулся, потом, прижав руку к покрасневшей щеке, прохрипел: - Так хочешь, да? Что же ты раньше не сказал? Давай так. Хлыст принести? Или розгу? Или просто ремень? Пятки тебе вылизывать или задницу? Хочешь – посреди двора?       И тут мне стало его так жалко, что впору заплакать. Как же он мучился, Шурф, если смог вот так взять и избить меня несправедливыми, злыми, обидными словами? Как будто он ударил меня кулаком в солнечное сплетение. Больно и вдохнуть нельзя. Это до чего же я его довёл, что он МЕНЯ ударил? Само собой разумеется, Шурф не думал того, что наговорил мне. Просто не мог. Он меня так хорошо знал, что я мог и не рассказывать ему того, что со мной происходит. Его бесконечная бережная нежность ко мне, глубокая привязанность, благодарность и восхищение – всё это у него было совершенно искренним, точно. Он заботился обо мне, как никто, откуда же взялась та враждебность, с которой он сейчас выплёвывал мне в лицо гадости?       Я стоял почти вплотную и видел, как заполошно колотилась жилка на напряжённой шее, как прыгали складки лоохи на груди. Я подался к нему, обнял за шею и осторожно притянул к себе. Он сразу обмяк, замолчал, стоял, прижавшись лбом к моему плечу. Надо было что-то делать. Я осторожно погладил его по спине. - Прости, Шурф.       Он сильно дёрнулся и как будто всхлипнул. - Ну, не надо.       Скрипнула дверь и в проёме показались собачьи морды. Друппи, похоже, хотел войти, но Дримарондо, поглядев на нас, вытеснил его назад в коридор. Дверь захлопнулась, до нас донёсся удаляющийся топот тяжёлых лап. - Ну, вот, собак испугали.       Я продолжал его гладить одной рукой и чувствовал, как расслабляется его тело. Наконец он глубоко судорожно вздохнул, как после плача, и осторожно, будто не веря, обнял меня, слабо, чтобы я мог отстраниться, если захочу. Но я не захотел.       Шурф тихо, хрипловатым, сорванным голосом заговорил: - Ты простишь? - Конечно. Довёл я тебя своей толстокожестью, да? Ты меня, пожалуйста, прости, Шурф, что я так. Я не то чтобы не подумал о том, каково теперь тебе, а просто привык же полагаться во всём на тебя: ты умный, ты старший, ты знаешь, как надо, ты всё поймёшь.       Он кивнул у меня над головой. - Довёл. Ты прости, я тут наговорил… Ты ведь понимаешь, да?       Теперь я энергично закивал, стукаясь лбом о его ключицу. - Я больше не буду, - серьёзно сказал Шурф.       И я прошептал: - Я тоже. А сейчас давай разберёмся с тем, что же нам со всем этим делать. За себя, во всяком случае, я говорить могу. Я, видимо, люблю тебя, Шурф. Сейчас я это ясно понял. Если раньше мои чувства можно было расценить как влечение, глубокую привязанность, горячую дружбу, то вот сейчас, когда я почувствовал, как ТЕБЕ хреново было, когда ты меня смертельно оскорблял, я понял, что это вот понимание до дна и сострадание означают, что я тебя люблю, что бы ни вкладывали в это слово другие люди. Не буду больше ничего уточнять и размазывать, потому что тут что ни скажи, выйдет банальность. Вот: я люблю тебя, люблю так, как могу.       А потом в этой гостинице всё было у нас. Почти так, как я давно ждал. Мы занимались любовью и разговаривали. Что нам делать, мы не знали и так тогда и не выяснили. Шурф был женат, я жил с Теххи. Было муторно и необыкновенно тяжело. Я мужественно глотал слёзы, Шурф, уткнувшись лицом мне в грудь, бормотал, что теперь потерпит ещё, сколько надо, что больше никогда меня не обидит, не будет ревновать, ничего не будет. Ни он, ни я не верили ни одному слову.       Я боялся себя, своего вершительства. С меня сталось бы пожелать такого, о чём и помыслить даже страшно, а держать себя в руках я только начал учиться. Тем более было страшно позволять себе всё, что заблагорассудится, чтобы Моё Вершительство не взяло за привычку раскидывать со своего пути все препятствия к тому, чего мне пожелалось. Джуффин ведь говорил, что приводил в Ехо не одного Вершителя, и не двух даже, а гораздо больше, и все они либо исчезали, либо гибли, поддавшись искушению предъявлять Миру свои желания в форме «Вынь да положи!». Выходило, что я, с одной стороны, существо, чьи желания неизменно исполняются, а с другой стороны я не могу пожелать того, что мне действительно необходимо. В этом случае – точно не могу, потому что пострадают люди, страданий которых я не хочу.       Потом успокоились, утёрли сопли и решили ждать сами не знаем, чего. Я, как всегда, надеялся, что ситуация разрешится как-нибудь сама, не будь я Вершитель. А пока что нависал над лежащим в постели Шурфом, гладил его по щеке дрожащими пальцами и повторял: - Угораздило же нас с тобой…       Мы вернулись в Ехо, молча вытерпели ворчание шефа и стали жить дальше. И как-то жили до тех пор, пока я не достал из сейфа эту грешную печать.

3

      Я пропадал, больной, безумный и одинокий, когда Шурф нашёл меня в сонном пространстве. Вылечил, взбодрил, заставил не ждать и не надеяться, а действовать. Мне казалось, что это очень не скоро будет: пока ещё я опишу наш с ним Мир, пока поселю в сознании других Вершителей Ехо и окрестности, пока они начнут пересочинять нашу с ним судьбу… Он настаивал, потому что любил меня. Я отчаянно цеплялся за него, за его и свою любовь, потому что ничего прочнее и вернее нигде, ни в одном Мире не существовало.       Он читал мои книги, и я видел, что он восхищается и гордится мной. Иногда Шурф что-то напоминал мне из нашей прошлой жизни, исправлял, объяснял, как было на самом деле, если я чего-то не понимал или не помнил. Он был плотный, живой и горячий, когда вминал меня в ветхий раздолбанный диванчик, рыча, вскрикивая и почти теряя сознание от своего и моего наслаждения. Я понимал, что без него бы погиб здесь или где-то ещё, всё равно. Он уверял меня, что – тоже, и я ему верил.       Мы оба почувствовали, когда дело сдвинулось с мёртвой точки. Ему стало легче прорываться ко мне в сон, в мой Мир без магии. Он приходил чаще, оставался, сколько хотел, не исчезал внезапно, просыпаясь у себя в Иафахе.       Шурф ничего не планировал, говорил, что мы обязательно решим все проблемы по мере их возникновения, тем более что после того, что со мной случилось, нам уже ничего не страшно.       Как бы ни так.       Я уснул, улыбаясь и предчувствуя приход Шурфа, хотя мы не договаривались заранее. Сердце у меня пело, я уже почти видел его стройный силуэт на фоне сумеречного зимнего окна. И так, с забытой на лице улыбкой, смотрел, как разворачиваются широкие крылья.       А птица между тем ударилась о пол и превратилась в красну девицу. В голую девицу, потому что перья исчезли, а под ними, как и следовало ожидать, ничего не было. Следовало, но я не ожидал, а только смотрел со своего диванчика на голую Меламори, дико оглядывающуюся по сторонам, и в ужасе думал: сейчас придёт Шурф. Молчание затянулось. Надо было что-то делать. Во всяком случае, не продолжать лежать, это невежливо и опасно. Она может истолковать, как приглашение.       Между тем Меламори, нисколько не стесняясь своей наготы, да, может быть, и не успев её толком осознать, прокомментировала увиденное: - О, как!       Потом перевела взгляд на меня. - Не ждал? А почему, позволь поинтересоваться? Ты думал, я тебя тут так и оставлю? Ну, это ты зря, знал ведь, что в сны наведываться я обучена. От меня так легко не отделаешься. Впрочем, если всё остальное здесь вот в таком же стиле, что и эта конура, то я ещё подумаю.       Я молчал, потому что совершенно не представлял, что можно сказать. Подхватить шутливый тон? Обрадоваться? Рассыпаться в благодарностях? Но в любом случае надо было встать. Я заворочался под одеялом, стараясь как-то намотать его на себя, Меламори придвинулась на два шага, то есть, оказалась вплотную с диваном, и тут открылась дверь и вошёл Шурф.       Именно в дверь, как все нормальные мужья в дурацких сериалах, потому что в жизни такое случается гораздо реже. Видимо, сейчас это был мой сон, потому что явно же картинка из моего ужаснувшегося подсознания. Еховская модификация анекдота: «Муж в командировке, а у жены любовник». По лицу Меламори было понятно, что она не понимает ровным счётом ничего, а потом она – Тёмные Магистры!!! – обрадовалась! И шагнула навстречу Шурфу.       Допустить этого было нельзя никак, потому что в дверях моей комнатушки стоял и смотрел на нас Безумный Рыбник.       Я рванулся к нему, запутался ногами в одеяле, упал, а когда поднялся, то понял, что наступил самый страшный момент моей жизни. Во всяком случае, до сих пор ничего страшнее я не видел: Рыбник держал на руках Меламори, тельце её в когтистых лапах выглядело совсем крошечным, разорвать его было делом одной секунды. А с её лица между тем ещё не совсем исчезла радость. А лицо Шурфа… это было оно, но совсем другое, хищное и бешеное.       Я заорал «Шурф!» и выбросил вперёд руку.       Они оба замерли, как в детской игре. Не знаю, не помню, было ли это с моей стороны обездвиживающим заклинанием, или просто ярко выраженным вершительским желанием, но у меня получилось. Не могло не получиться, другого выхода не было.       Теперь я имел передышку и мог обдумать ситуацию.       Так, во-первых, надо одеться. Они, конечно, оба пребывают в полном сознании, видят меня, и я могу только догадываться, что чувствуют. Наверное, то же самое, что осуждённый перед вынесением приговора, вполне возможно – смертного, если судья начнёт предварительно неспешно и аккуратно набивать трубку.       Но не вести же разговор голым. К тому же мне нужно время, чтобы решить, о чём, собственно, будет у нас разговор. И ещё я думал о том, как невероятно сложно всё у нас с ним, и вот теперь стало ещё сложнее, почти неразрешимо, а я не хочу сложностей. Я люблю идиллии и безмятежное счастье. Чтобы жить душа в душу и умереть в один день. Впрочем, это-то вполне реально себе устроить хоть прямо сейчас. А Меламори? Ей каково лежать голышом на ручках у безумца и смотреть, как я натягиваю трусы? Спасла бывшего любовника, называется! Это ей вместо «спасиба».       Ладно, больше тянуть нельзя. Я сложил пальцы левой руки привычной фигурой, щёлкнул, и зелёный шарик, соткавшийся из воздуха, нацелился Шурфу между бровей. Не дожидаясь, когда он проговорит ненужные слова, я выпалил: - Хочу, чтобы это был Шурф, а не Рыбник. И он был бы свободен от моей власти. И добавил торопливо: - Да, и двигаться они могли бы.       Высказался и испугался: если самый страшный момент в моей жизни миновал, то наступал самый сложный. От кого из них чего ждать, я не имел ни малейшего понятия. В моей прокуренной комнатушке горел ночник, тени на наших лицах были расплывчатыми и бледными. Всё вокруг казалось мне нереальным: Шурф, едва ли не достававший тонущей в темноте головой потолок, маленькая Меламори у него на руках, я в одних джинсах около смятой постели на старом диване. Абсурдная и страшная картина. Безумие какое-то! Худший кошмар в моей жизни.       Шурф осторожно опустил Меламори на пол и отступил в сторону. Она схватила перекинутое через спинку кресла покрывало и завернулась в него, как в тогу. Тяжело перевела дыхание и спокойно сказала: - Если вы думаете, мальчики, что удивили меня, то ошибаетесь.       Неплохо для начала! Я спросил: - Ты знала? - Не то что знала, но догадывалась. И оказалась, как всегда, права! Ну, не оставлять же тебя здесь из-за этого, Макс! Да не надо каменеть, Шурф! Не ссыте, ребята, прорвёмся! И вообще, дайте даме пожрать. Я дюжину дней постилась, чтобы сюда прилететь. Где у тебя кухня, Макс? - Не надо делать вид, что ничего не случилось, леди Меламори, – голос Шурфа был совершенно чужим и звучал как будто издалека. – И не убеждайте меня в том, что я не несу ответственности за то, что делал под властью Безумного Рыбника. Помнишь, Макс, я обещал тебе, что «больше не буду»? Видимо, я переоценил свои возможности. Ничто не спасёт тебя и окружающих от моего безумия. Так нельзя. Мне нельзя… нельзя любить тебя. Это опасно.       Ну, началось! Надо немедленно привести его в чувство. Что он бормочет? Но Шурф предупреждающе поднял руку. - Я знаю всё, что ты скажешь мне, Макс. Но ты был… «в моей шкуре», и можешь судить о моём состоянии. Не говори ничего, ладно? Пожалей меня.       Я замер на полуслове. Он обернулся к Меламори. - Я не прошу прощения, леди Блимм, поскольку вижу, что вы не вините меня в том, что я сделал. Это очень великодушно с вашей стороны и я… рад за Макса.       Я взвыл: - Шурф!!! – но он исчез. Проснулся где-то там, в Ехо или Магистры знают, где. Господи, Магистры, чёрт, чёрт, чёрт!!! ну, почему всё так случилось?! Я молча сжимал кулаки. Так, причитать буду потом. Надо действовать.       Позади послышался голос Меламори: - Так пожрать-то дашь?       Всё это было уже слишком. Но надо было как-то жить до Шурфа, и я молча достал ей из Щели между Мирами мороженое и лоохи морковного цвета, дождался, когда она напялит его через голову, не выпуская из руки вафельного стаканчика, взял за руку и рванул подальше отсюда. Надо было срочно искать и возвращать взбесившегося Шурфа. Я хотел оказаться где-нибудь, откуда можно идти на его поиски, но когда увидел незнакомое помещение и Франка за барной стойкой, всё же удивился. Ладно, пусть так.

***

      Всё-таки Джуффин хоть в этом оказался прав: Меламори в качестве друга оказалась куда лучше, чем в качестве возлюбленной. Пока я сидел у Франка, растекаясь во времени и расплываясь в пространстве, она смоталась в Ехо и принесла новости. Из рук вон плохие, но необходимые, потому что моё вмешательство требовалось незамедлительно.       Меламори появилась вечером на пороге кофейни, размахивая маленькими крепкими кулачками, неспособная связать двух слов от ярости. Только выкрикивала невнятные угрозы куда-то в сторону туманной стены. Глотнув тришиного травяного отвара, она взяла себя в руки и довольно связно изложила, что Шурф, проснувшись в Ехо, тут же, никого не предупреждая, заявился в Канцелярию Скорой Расправы и потребовал немедленного заключения его в Холоми за покушение на жизнь государственного служащего Высшего Ранга. Начальник Канцелярии, не услышав запаха безумия, немедленно послал Зов Джуффину, а сам пока сделал вид, что выполняет какие-то формальности.       Джуффин явился незамедлительно, посмотрел на Шурфа, понял основное, но сделал всё, чтобы остановить его самодеятельность. Он решительно сказал, что от леди Блимм заявления не поступало, свидетелей происшествия, в результате которого никто не пострадал, нет, к тому же описанное сэром Лонли-Локли событие произошло во сне, в другом Мире, и, следовательно, не подпадает под здешнюю юрисдикцию. Так что какие-либо действия по отношению к нему будут не просто неправомерны, но и незаконны.       Шурф в свою очередь не менее решительно заявил, что свидетельства Великого Магистра правящего Ордена вполне достаточно, и что сэру Халли прекрасно известно: нападение, совершённое во сне, не менее опасно, чем любое другое. К тому же сонное пространство едино во всех Мирах.       Джуффин, видя, что с Шурфом происходит что-то серьёзное, сделал вид, что согласился с его доводами и настоял на предварительном заключении Великого Магистра в Холоми на срок, пока ведётся следствие по данному делу.       Шурфа увели в вип-камеру, а Джуффин отыскал Меламори и объяснил ей ситуацию. Та рванула в Канцелярию, потребовала свидания с сэром Лонли-Локли, но тот отказался её принять. Леди в ярости употребила всё влияние своего семейства, чтобы добиться встречи с Королём. Тот, узнав, в чём дело, принял её незамедлительно. Однако упорное нежелание Шурфа видеть кого бы то ни было и внимать доводам даже самого Гурига не поколебалось. Тогда она отправилась ко мне.       С одной стороны, я понимал, что в Холоми Шурф в относительной безопасности, но, представив, в каком он состоянии, бездействовать не мог. Выход был один: прорываться к нему во сне. Вполне возможно, и даже скорее всего, что если я и появлюсь каким-то образом в Ехо, Шурф и меня не пустит. Значит – снова во сне. Я больше не чувствовал растерянности и смятения. Когда надо действовать, я становлюсь собранным и решительным. Так, кстати, всегда было. Поглядел вслед Меламори, исчезающей за стеной тумана, повернулся к Франку: -Это возможно?       Умница Франк, конечно, понял: -Всё возможно, Макс.

***

      Ночи я не стал дожидаться. Кажется, я её просто призвал. Вытянулся поверх покрывала на узкой кровати в своём флигеле и сказал: -Я хочу увидеть Шурфа.       Сон мог привести меня куда угодно, но привёл к нему в Холоми. Одетый в белое лоохи Шурф сидел за большим столом у окна просторной камеры, сцепив перед собой руки, и, кажется, нисколько не удивился, увидев меня. Только кивнул, как будто принимая к сведению сложившуюся ситуацию. Навстречу мне не встал. - Я был готов к твоему появлению, Макс. Не сомневался, что ты сумеешь это сделать, но не могу сказать, что рад тебя видеть. Прости. Дело в том, что предстоящий разговор должен поставить точку в наших отношениях, а я малодушно оттягивал этот момент, хотя иллюзий у меня уже не осталось.       Что касается меня, то я-то был рад видеть его, но как же я устал от этой вечной манеры отгораживаться ото всего живого и настоящего! Почему я должен всё время с огромными усилиями прорываться к нему, ломая им же самим построенные преграды? Почему никогда не было у нас просто и естественно, как мне мечталось: подойти, обнять, прижаться губами куда попало и засмеяться от счастья? Вот и сейчас, и опять… -Шурф… - со вздохом начал я.       Он внимательно поглядел на меня, слегка кивнул своим мыслям, как будто убеждаясь в их правильности, и спокойно заговорил: -Я знаю, что ты мне сейчас скажешь, Макс. Знаю, что ты любишь меня, но всё же не представляешь, насколько это… взаимно. Садись.       Он кивнул на стул напротив. -Так мне будет удобнее видеть тебя, а это с первой же нашей встречи стало одним из самых больших удовольствий в моей жизни. Вот так. Ты красивый, Макс. Красивое лицо и тело, красивая улыбка, красивая тень от ресниц на щеке… Я мало чего в жизни видел красивее твоих рук. И моим рукам было приятно ощущать твою кожу.       Он не отрывал от меня взгляда, в котором не ощущалось ни радости, ни наслаждения, ни боли. Ничего. Да что за чёрт возьми! Ну, зачем это притворство, для чего?! Как о танковую броню с размаху бьёшься! Почему нельзя жить нормально?       Понял или не понял он моё настроение? Наверное, всё же понял, потому что уже легче, с полной уверенностью в своей правоте, продолжил: - Мне больно, Макс, потому что абсолютно ясно вот что: ничего у нас с тобой не выйдет. Ты представь только, что между нами возник конфликт на какой-то другой почве, кроме любви. У нас чисто дружеские или рабочие отношения, мы на общем задании или просто пьём камру и говорим о поэзии. И вдруг абсолютно перестаём понимать друг друга. Совсем. До того, что становимся врагами. Я бросаю тебя в тяжёлом положении и сбегаю, или ты поступаешь так же. Не можешь себе такого представить? Я тоже! Потому что это исключено. Полностью, абсолютно, совершенно исключено из наших отношений. У нас была такая замечательная дружба, что ей даже Древние завидовали. А стоило нам сделать попытку позволить себе любить друг друга, как мы тут же заблудились, да так крепко, что даже не знаю, удастся ли нам вернуться хотя бы на исходную позицию, к дружбе. Мне – нет. Я люблю и хочу тебя, до одури хочу, до обморока. Это никогда не пройдёт и игнорировать это не удастся, потому что я уже знаю, каково это – быть с тобой. И не думать об этом, не помнить этого не смогу. Всё повторится снова. Ну, суди сам. Ты наконец захотел быть со мной, захотел физической близости, о которой я мечтал, и я тоже позволил себе это. И что произошло? На нас как будто оказались надеты очки с кривыми стёклами. Мы перестали понимать друг друга, ступили на чуждую территорию.       Шурф размеренно дышал, а я едва мог вдохнуть. Боялся, потому что в груди ворочался раскалённый кол, который мог добраться до сердца. А я хотел жить. И ещё я понимал, что в чём-то Шурф прав. Иначе откуда взялось едва уловимое, но всё же безусловное облегчение? -Но как же ты, Шурф? -Обо мне не беспокойся. Я специально настоял на Холоми, чтобы получить возможность хорошенько обдумать ситуацию. На работе меня отвлекают, проблема отступила бы на какой-то дальний план, я мог решить, что всё пройдёт и утрясётся, а это не так. Нам будет больно, обоим. Прости, Макс. Я не смог сделать тебя счастливым, как мечтал. Не получилось. Ну, что же, всё проходит, и это пройдёт. У меня всё наладится, я же прекрасно понимаю, что меня скоро выпустят. Орденская жизнь поможет забыться. Будет намного труднее, но жизнь и вообще трудная штука, знаешь ли. Да мне и не привыкать. А тебе будет легче.       Вот как. Он уже всё решил за нас обоих. В глазах у меня стояли злые слёзы. Страшнее всего то, что Шурф был во многом прав. Я молчал и думал: всегда же можно передумать, а, поймав себя на этой мысли, понял: всё.       И проснулся.

Финал

      Зов от Шурфа меня, как ни странно, не удивил. Время, которое мы провели в разлуке, давно уже исчислялось не годами - столетиями. Вскоре после того, как его выпустили из Холоми и он снова приступил к своим великомагистерским обязанностям, я ушёл из Ехо. Джуффин ни словом не обмолвился о нашем договоре и моём столетнем долге. Понимал, что это бессмысленно.       Я немного покружил по незнакомым Мирам, ничем особо не заинтересовался и вернулся к себе, в Мир Паука. Здесь было трудно, а мне только это и требовалось. К тому же, по словам Джуффина, здесь было много Истинной Магии, но она существовала скрыто и почти не проявлялась. Было занятно кружить по разным странам и отыскивать её. Иногда получалось.       И ещё я писал книги. Писал о том, что могло бы у нас с Шурфом быть, но не случилось. Не вышло.       Зато здесь было действительно полно Вершителей, среди женщин тоже. Я знакомился и сходился с некоторыми, были очень сильные и просто отличные. Ни одна из них не смогла не только наступить мне на сердце, но и заподозрить, что оно у меня есть. Я содрогался в оргазмах, вспоминая слова Козьмы Пруткова о том, что самое большое удовольствие – чесать там, где у тебя чешется.       Мужчины как сексуальный объект для меня не существовали.       Шурф оказался прав в том, что боль не преследовала меня бесконечно, привыклось как-то. Но он не смог предвидеть того, что вместе с ней ушла возможность любить.       И вот теперь – Зов. Как уже сказал, я не очень удивился. Но очень обрадовался. Мне не понадобилось спрашивать его, где он. При моём могуществе это вовсе не было обязательно. Впрочем, может, это так только по отношению к нему.       Шурф, нисколько не изменившийся, сидел на пустом песчаном пляже и смотрел на хмурое холодное даже на вид море. Встал мне навстречу. Секунду молча смотрел в лицо. Потом заговорил: - Моё время пришло, Макс. Я смог жить без тебя, но мне не хочется так же умереть.       Я этого не ждал. Я это предвидел. -Я могу помочь, Шурф? Задержать тебя? -Нет. Я нарочно вызвал тебя тогда, когда стало уже поздно что-либо предпринимать.       Я взял холодные руки Шурфа, на которых уже не было охранных рун, и почувствовал, что только моя энергия ещё держит его здесь. Он уже был по ту сторону.       Поздно? -Я с тобой, Шурф. -С ума сошёл? Вершители… -Умирают навсегда? Я знаю. Но пусть хоть раз в жизни будет по-моему. -Что? И это ты говоришь? Да я же всегда плясал под твою дудку… -Опять началось?!       Шурф едва заметно усмехнулся: -Похоже на то. Но сейчас я могу только просить: останься, Макс. Живи. А я ухожу. - Естественно, и я с тобой. А как иначе?

***

Макс уже никогда не расскажет, появятся ли на прибрежном песке две цепочки следов. Так что…