Увидеть свет

— Кто это? — шепнула Мулан, когда первый шок от появления Свон с незнакомкой прошёл. Фотограф оторопела ещё с момента возникновения девушек за стеклянными дверями холла. Эмма казалась сосредоточенной и пропустила Реджину вперёд, оставляя дверь открытой. Её спутница выглядела утомлённой и погружённой в свои мысли, и даже не обратила внимание на стоящую в замешательстве Мулан. Миллс была всё ещё не уверена, зачем приехала в этот музей, зачем нагрубила Грэму, зачем заговорила с Эммой, зачем заговорила с Генри? Она даже на какое-то время забыла о болях, озадаченная непредсказуемым раскрытием своей амфетаминовой тайны. Попытка Свон блеснуть наблюдательностью, на коей Реджина давно «поставила крест», произвела совсем не тот эффект, на который надеялась искусствовед. За те пятнадцать секунд, потраченные Эммой на обвинение, случилось что-то никем не ожидаемое. Раскрытие тайны породнило Реджину со Свон, как когда-то породнило с Грэмом, ещё не знающем о таблетках, но знающем о цели прогулок вдоль причала. Если изображать схематически, то была Миллс — серый бетонный столб, был Хамберт — обученный служебный пёс, в самом лучшем смысле этого слова, поставленный этот столб охранять, и была Эмма — разозлённая и вымотанная художница, проходившая однажды мимо столба и его запретительных знаков, и заметившая на нём опасные вмятины, на которые пёс встревоженно порыкивал, в то время как столб продолжал стоять уныло и бесчувственно, разрушаясь с каждым днём всё сильней. «Хреновый с тебя охранник» — хотелось сказать псу. «Вали, куда шла» — ответил бы он. И вот они уже втроём стояли и смотрели друг на друга, и размышляли каждый о своём. Грэм, а теперь почему-то и Свон, выказывали озабоченность состоянием столба, а столб, то есть Реджина, нервно бранилась сама с собой, осознав, что круг посвящённых в тайну сообщников растёт, причём мисс Свон туда попала самовольно и без приглашения. — Миссис Локсли, — неслышно ответила Эмма, отойдя от Миллс и ища глазами свои чертежи. — Что за миссис Локсли? — удивилась помощница. — Не знаю. — Может премьер-министр Исландии? Она с охраной! Кого ты сюда привела, Свон? — выкатила глаза Мулан, когда в помещение вошёл Грэм, поставил на пол небольшой чемодан, и встал, сложив руки за спину, около двери, изучая каждый сантиметр огромного холла. — Тише, Мулан, — прицыкнула Свон. — Ты как будто никогда не видела человека с охранником. — Видела, конечно, — согласилась помощница. — По телевизору. К нам такие не захаживают. — Ты можешь вести себя прилично? — снова выдавила из себя Эмма, когда подруга попыталась нарочито пленительно улыбнуться Хамберту. — Не обращай внимания на этого красавца, и представь, что это моя давняя знакомая, например, и принеси, пожалуйста, нам кофе. — Ты даже не знаешь, как её зовут. Что ты натворила, Свон? Сбила её померанского шпица? — продолжала изумляться фотограф. — Мулан, от-ва-ли, — не разжимая зубов, произнесла искусствовед, вспомнив, что даже не поинтересовалась у Генри именем его новой знакомой. — Добрый день, миссис Локсли. Я Мулан, фотограф. Работаю на кафедре с Эммой. Здесь расположится наша будущая выставка, если Свон не вылетит отсюда к концу месяца, — жизнерадостно представилась помощница и подошла к Миллс, игнорируя знаки подруги. — Очень приятно, Мулан. Ваше имя мне уже знакомо по одной не очень приятной для меня беседе. Я Реджина, — сдержанно кивнула Локсли, метнув короткий взгляд на Свон. — Реджина, — повторила Мулан и посмотрела на Эмму с выражением лица, говорящим: «Учись, неудачница, я узнала её имя за пять секунд». — Как самочувствие Вашего шпица? — Простите? — не поняла Миллс и оперлась на трость, пока Эмма отошла открыть компьютер. — Нет? Свон не сбила Вашу собачку? — У меня нет никакой собачки, — недовольно произнесла Локсли и чуть не дала Грэму знак, что она уже готова уйти. — Тогда извините. Я просто пытаюсь представить, как Эмма могла с Вами познакомиться, — пожала плечами Мулан, улыбаясь. — У неё беспросветное маловерие в отношении людей. Всех готова повесить на этих стенах. — Почему Вы позволяете себе так фамильярно говорить о своей начальнице? — спокойно поинтересовалась Реджина, прохаживаясь вдоль не до конца убранной экспозиции XIV века. — Оу, прошу прощения… — смутилась помощница. — Это Вы мне? — перебила её Миллс. — Немного не по адресу, Вам не кажется? — Но мы со Свон подруги… — снова попыталась Мулан. — О, теперь понятно. Теперь я вижу, откуда эта развязность в разговоре с незнакомцами. У вас здесь так принято, да? Фотограф лишь сконфуженно молчала, не зная, как реагировать на этот облом. — Мулан, продолжай работать над фотографиями, мы ещё не отсняли интерьер в искусственном освещении, — Эмма поспешила сгладить угловатый диалог, многозначительно посмотрев на помощницу. И пока та несколько растерянно отошла взять камеру, Свон повернулась к Реджине и улыбнулась. — Начнём всё сначала? — предложила она. — Обещаю, что, если услышу снова какую-нибудь ерунду от тебя или твоих коллег, ты больше никогда не сможешь встретить меня у причала, — выдохнула Миллс устало. — Все встречи были случайностью. — Первые две, может быть. Но не на прошлой неделе и не сегодня, — возразила она. — Не веришь в случайности? — спросила Свон, пока они не спеша бродили между экспонатами. — Поверила в твою наблюдательность. Так что тебе от меня нужно? Какие-то деньги? Устроить кого-то из родственников в компанию? Будешь шантажировать меня из-за амфетамина? — спокойно продолжала Локсли. — Никто не заговаривал с тобой на улице просто потому, что хотел познакомиться? Только ради выгоды и шантажа? — усмехнулась Эмма. — Знакомства на улице не мой конёк, и, как правило, всем в нашем мире нужны только деньги. И если кто-то узнаёт, что они у меня есть, то начинается утомительная одиссея…в ходе которой каждый пытается заполучить как можно больше моих банкнот. — Ты же не премьер-министр Исландии? — усомнилась вдруг искусствовед. — Мулан сбила меня с толку… — Нет. Так что это за выставка, о которой ты кричала на весь парк? — перевела тему Локсли. — Ренуар, — ответила Эмма с совершенно другим настроением. — Ренуар? — очнулась Реджина. — Ты исследователь импрессионизма? И это твоя выставка? — не поверила она. — Да, так и есть. Это не просто выставка. Это моя жизнь. И Свон широко улыбнулась, дав знак помощнице, что можно приглушить свет и опустить временные жалюзи, закрывающие стеклянные двери от любопытных взглядов извне. Грэм чуть напрягся, потеряв из виду Миллс, но остался стоять на месте. Мулан что-то нажимала на ноутбуке, одновременно закрепляя более мощную вспышку на камере, а Реджина с интересом уставилась на широкую однотонную стену, к которой её подвела Эмма. Освещение постепенно приобрело мягкие оттенки голубого цвета, несмотря на холодность синей гаммы, и перестало напрягать глаза. Лампы обволакивали прямоугольный холл равномерно, словно единый источник света без теней и преломлений, и наслаиваний друг на друга, озаряли искусственными лучами помещение. На самом деле лампочек было около ста штук, но благодаря профессионализму Мулан, настроены и подобраны они были как единый механизм. Где-то за спиной заработал проектор и на стене появились первые изображения картин, это были «Две сестры» и «Завтрак гребцов», написанные художником в конце XIX века. Никаких вычурных рам, как и хотела Свон, только два изображения, соединённые друг с другом с помощью компьютерной графики, и подогнанные к реальному размеру человеческих силуэтов. Но то, как их соединили, было необычно. Вся стена представляла собой террасу небольшого французского ресторана на берегу Сены, где любил бывать Ренуар. Голубой свет приятно подчёркивал цветовую палитру автора, делая её ещё более импрессионистской. С одной стороны стены, захватывая угол помещения, расположилась компания друзей, в свободных непринуждённых позах, отдыхающая в один из прекрасных весенних или летних дней. От картины так и веяло радостной и свободной атмосферой, а чуть левее задумчиво сидела молодая девушка, глядя в сторону отдыхающих и мечтая о чём-то своём. Но внимание приковывала малышка, «младшая сестра», стоящая рядом с девушкой и смотрящая прямо на зрителя. Эта девочка как будто хотела что-то сказать случайным посетителям, проходящим мимо, но никто не останавливался, чтобы прислушаться к ребёнку. За перилами террасы виднелась густая зелень, а за ней река, и повсюду на обоих изображениях пылали цветы. Две картины, с помощью Эммы и компьютерщиков мастерски соединились в один сюжет, как кадр киноленты, и вызывали неподдельное восхищение. Ренуар завораживал даже потерявшуюся в днях и таблетках Реджину. Кадры плавно сменяли друг друга, заполняли всё помещение, рассказывая историю людей, изображённых на них, и историю автора, с любовью подарившего им бессмертие. Постепенно герои и пейзажи перешли на вторую стену, затем на третью и, наконец, охватили весь холл. Это были женщины в парке, в саду, стоящие у дерева, около ограды, в соломенной шляпке, с зонтиком, цыганки, нимфы, обнажённые, на прогулке, с вуалью, с книгой, в полудрёме, у камина, и ещё множество неторопливо сменяющих друг друга образов, пейзажей, натюрмортов и зарисовок жизни простых парижан, что Реджина невольно почувствовала себя прогуливающейся по старым французским улочкам стильной столицы, еле успевая замечать удивительные смены красок со всех сторон. В другой стороне холла Мулан негромко щёлкала фотоаппаратом, заметив необычный сюжет для съёмки. Грэм неподвижно стоял, борясь с желанием отвезти Миллс к врачу. Грубая пацанская риторика Эммы в мгновение сменилась ровным неторопливым повествованием, увлекающим дальше в глубины невероятного искусства. Искусства, которое заставляло поверить, что жизнь вокруг бывает потрясающе ярких тонов. — Ренуар часто повторял, что художники работают не для критиков и торговцев, и даже не для любителей вообще, а для полдюжины таких же художников, которые могут оценить их усилия, потому что пишут сами… — рассказывала Свон, неотрывно глядя на ожившие стены. — И для неизвестного прохожего, который останавливается у витрины и испытывает минутное удовольствие от того, что смотрит на одну из картин. И, знаешь, он прав. Не встречала ни одного приятного критика. Зачастую они просто заносчивые всезнайки, способные уничтожить любого лишь основываясь на своём поверхностном, зачастую, мнении и настроении. Реджина завороженно рассматривала красочные стены, не отрываясь, позабыв о ноге и нервном напряжении. Эмма вела её дальше, размеренно, они передвигались по холлу спокойно, словно прогуливаясь весенним вечером в незнакомом сквере. — Красиво же? — шепнула Эмма, останавливаясь снова у входа. — Твой проект выглядит таким…настоящим…захватывает с первых кадров. Не видела ещё ничего подобного, — прокомментировала Локсли, когда проектор отключился и в помещение стал снова поступать дневной свет. — Как сказал бы мой братишка: «Я словно побывал в одной из серий «Зачарованных», — рассмеялась Свон. — Он киноман. В сериале ведьмы попали внутрь картины, в замок с потайными ходами и огненными шарами, и психом, пытающимся их убить. — Да…внутрь картины, — повторила Реджина. — Да тут целый внутренний мир Ренуара, Париж, а мы в нём. Потрясающе. Даже голова закружилась… — Присядь, — спохватилась Эмма. — Ренуар, уверена, в своё время сводил многих с ума, но в твоём случае виноват аддералл с анальгетиком. — Гидрокодон… — Так и думала, — покачала головой искусствовед. — Док Хаус с викодином завистливо стучит тростью где-то в уголке… Миллс села на стул и бессильно выдохнула, чуть закашлявшись. На столе уже стояли три чашки кофе, и Реджина медленно отпила горячего напитка, заглушая им кашель. Неслышно подошёл Грэм и стал рядом, готовый выполнить любую просьбу. Он по-прежнему абсолютно безэмоционально оглядывал помещение, не обращая внимания на Свон и её работающую помощницу. — А почему ты не хочешь, чтобы твоя выставка переехала в одну из галерей в городе? — поинтересовалась Реджина, придя в себя. — Это же ещё не весь проект? — Да. Потому что Филипп дурак! — вспылила Эмма. — Очень «весомый» аргумент… — Он даже не интересуется ходом работ, ему плевать, он продал нас, даже не спросив, возможно ли выставляться в другом месте!  — Это я уже знаю. «Продался как последняя девка», — процитировала Локсли первые слова, которые услышала от Эммы три недели назад. — Но в чём проблема? Тебя не устраивают помещения? Владелица? Финансовая сторона? — Плевать мне на финансовую сторону! — Свон села напротив Реджины и раздражённо сложила руки на груди. — Фил не понимает. Никто не понимает… Этот холл идеален. А мы долго искали помещение. Здесь уже выставили технические штуки, некоторое оборудование мы специально заказывали из Франции. Площадь стен в полном объёме подходит нашей задумке, продуманы даже переходы по углам, ты могла видеть уже пару готовых ракурсов вначале. Освещение выставлено первоклассно, спасибо Мулан. Она расстояние между каждой лампочкой с линейкой вымеряла. И это, чёрт возьми, Чикагский Институт искусств, а не какая-то современная выставочная забегаловка без истории и понятий об импрессионизме! — Вау, впечатляет, — закивала Локсли, якобы согласившись с эмоциональными доводами. — История, дух искусства…я поняла. А ты видела те галереи, которые предлагает заказчик? — Нет. У меня нет на это времени. Ренуар будет рассказывать свою историю только здесь, и нигде больше. — Или через твоё мертвое тело… — заметила Реджина, о чём-то задумавшись. — Может предложение не так уж и безнадёжно? Возможно, тебе предлагают лучшую галерею в городе? Не Институт искусств, конечно, я уже поняла, что эта альма-матер вне списка, но что-то не хуже? — Ты защищаешь эту тупую овцу? Капитализм против бессмертного искусства? — не поверила Эмма. — Кхм, у меня нет привычки называть незнакомцев «тупыми овцами», — ответила Миллс строго, вовремя сдержавшись и переглянувшись с Грэмом. — И твой одухотворённый ультиматум выглядит смешно. — Да ладно. Как ещё мне назвать заказчицу, которая вцепилась в моего Ренуара как питбуль, и не отпускает уже два месяца? — Пытаешься бороться с системой? Реджина подумала о своей подруге. Тинк и правда хотела заполучить эту выставку себе, всё сходилось. И, как правило, дела она доводила до конца. У Эммы не было шансов, даже с неимоверным упрямством и верой в искусство. Узел постепенно затягивался, и кому-то придётся в конце уступить. По последним сведениям, Белл собиралась приехать в музей и вызвать руководителя выставки на разговор, хорошо хоть не на дуэль. И не мешало бы предупредить подругу о яростной защитнице-Свон, но Реджина втайне хотела посмотреть на это противостояние. Искусствовед сумела её заинтересовать, не только разгадкой зависимости, но и новым взглядом на приевшиеся всем картины художников, а также своей приставучестью. Миллс не скрывала, что знатоком живописи она не была. Писсаррó, Мане, Дега, Сислей, Базиль, Моне, Ренуар, Моризó, ударение у всех на последний слог, были знакомы ей только в контексте общего представления об искусстве и его течениях. Да, в университете они изучали живопись и её влияние на архитектурные стили, и известные работы этих гениев она, безусловно, знала, но найти в них смысл жизни или скрытые чувства, краски, эмоции и так далее, не смогла бы. Ей было ближе многословие камня, чем картины. Хотя, Эмме удалось её удивить. И это несмотря на амфетаминовый передоз и полное отсутствие интереса к жизни. Однако удивление достаточно быстро прошло, как только Свон назвала Тинк «тупой овцой». Реджина сразу вернулась в реальность и ощутила пульсирующие колики в ноге. Навалилась головная боль, за ней пришло низкое давление, осознание пустого желудка, затуманенное зрение и сонливость. — Думаю, мне пора. Спасибо за личную экскурсию. Ты не обманула, единственным посетителем быть очень необычно, — Реджина протянула руку к водителю, и Хамберт помог ей подняться. — Извинения приняты? — с надеждой уточнила Свон, направляясь к двери. — Мм…чувство противоречия в моей голове ещё осталось. Как будто два разных человека. У причала я всё время разговариваю с наглой овцой, а в музее провела приятный час с воодушевлённым исследователем, рассказывающим о Ренуаре с любовью, словно вы были лучшими друзьями. — Наглой овцой? — улыбнулась Эмма. — Тебя задело то, как я назвала ту бизнес-леди? Прошу прощения и за это. Так лучше? — Да, неплохо, — Реджина посчитала, что может принять извинения за оскорбление лучшей подруги. — Так тебе не нужны мои деньги? — снова уточнила она, когда девушки вышли на улицу и остановились у авто. — Ну, если ты так настаиваешь, то можешь подкинуть мне тысяч пятнадцать, на обновление гардероба, — рассмеялась Свон. — Шучу. Мне бы номер телефона, — добавила она рискованно. — Чей? — удивилась Реджина. — Грэма, разумеется, — иронично закатила глаза искусствовед. — Тогда тебе нужно обратиться к нему, — самодовольно произнесла Локсли и протянула руку для рукопожатия. — Всего доброго, мисс Свон. И, да, маленький совет, — Реджина задержала руку Эммы в своей, — когда в следующий раз будешь проверять на прочность стены, заранее перебинтуй руку обычным бинтом. Это сохранит тебя от этих царапин и лишних вопросов незнакомцев. — Оу, не знала, что у нас соревнование в клубе неюных Шерлоков, — ухмыльнулась Свон, быстро пряча руку в карман. — До встречи, миссис Локсли. Реджина села в машину и выпустила трость. В глазах промелькнули чёрные круги. Что-то сдавливало грудную клетку, отчего дыхание стало медленней и глубже. — Грэм…воды… — произнесла она. Хамберт повернулся и протянул бутылку, внимательно следя за побледневшей Миллс. — Тебе плохо, Реджина? — Нет, всё в порядке. Просто слабость. Я сегодня ничего не ела, кроме выпитой чашки кофе… Поедем в офис. Чёрт, где я положила таблетки? — На сиденье, — кивнул водитель. — Точно…ещё три штуки можно выпить или четыре… — бормотала Миллс, схватив баночку и подрагивающей рукой откручивая крышку. — Да, лучше четыре… О, нет! Она пустая! Я не могла выпить десять штук сегодня… Грэм! Где чёртовы таблетки? — Я не трогал их, — испугался Хамберт. — Это же девчонка возвращала тебе аддералл, может ты рассыпала таблетки у причала? — Проклятье… Свон их забрала… Чёртова воровка… Я её прикончу! Забудь про офис, мне нужно домой, — прорычала Реджина, чувствуя, как в ней растёт беспокойство и нервозность. — Грэм, прости, что ору на тебя…очень болит нога, без таблеток совсем загнусь. Нужно сказать Робину… И Тинк позвонить… Ренуар впечатляет… — Я отвезу тебя. Попей ещё воды и приляг там. Нельзя так себя доводить, Реджина. Можешь орать на меня, сколько захочешь, но я не стану абсолютно немым. И ты знаешь это. Тебе это нужно, мои комментарии. Девчонка бы справилась лучше меня. Всем остальным до тебя нет дела. Похоже, у неё генетически заложен протест всему, что она видит, — попытался успокоить её Грэм. — Закрой глаза и дыши. — Спасибо…что не послушал. Вокруг меня собрались бесстрашные идиоты… Как так вышло? Я теряю хватку… Реджина закрыла глаза, и через пять минут неторопливой езды уснула, свернувшись котёнком на заднем сиденье мерседеса. Час покружив по городу, как бы убаюкивая мягким покачиванием, Хамберт остановился у отеля и ещё два часа просидел в машине, не решаясь разбудить Локсли и отвечая на сообщения Тинк и Кэтрин.