vertigo

Затхлый запах медикаментов въедается в кожу и одежду намертво, или Микасе так просто кажется (она охотнее верит во второе). Когда её пригласили на опознание Леви, она долго всматривалась в его плотно сомкнутые глаза и губы — они не двигались, были сжаты в тонкую критичную линию. Обычное такое выражение лица для него. Микаса не понимала, зачем её позвали взглянуть на спящего брата, что они оба тут забыли, почему Пик выглядит мрачнее обычного, а Армин прячет лицо в сгибе локтя и пытается взять её за руку. Она отказывалась понимать, потому что Леви просто не мог быть здесь, не после того, как пересёк половину земного шара чтобы быть с ней рядом, когда родителей не стало, не после того, как взял на себя заботу об Эрене, пожертвовав собственной карьерой ради карьеры Микасы. Микаса не была готова. Что-то с треском и грохотом, словно гоночный болид, на смертельном повороте потерявший управление, вылетело из колеи и разбилось внутри вдребезги. Леви Аккерман, 34 года. Время смерти — 20:43. Эрен [пропущенный] — 20:36. Плотно сжатые губы Леви и запах медикаментов. — Смотри, куда идёшь! — Энни хватает за кисть и тянет на себя, где-то рядом взвизгивают колеса и сигналка автомобиля. Энни берет её за плечи, с силой встряхивает, Микаса смотрит снизу вверх — Леонхарт взлохмаченная и злющая. Энни могла бы толкнуть её под колёса, если бы захотела. Ни тёплых чувств, ни особой привязанности между ними не было, одна другой как бельмо на глазу, жить можно, но хлопот выше крыши. А она до хруста стискивает кисть, и это почему-то работает: Микаса слышит, как водитель кроет их обеих матом и пищит над головой светофор. — Да что с тобой такое, а? Микаса не была похожа на человека, нуждающегося в опеке, она была одного роста почти со всеми парнями в участке и куда выше самой Энни; она проигрывает проигрывала в спаррингах только Леви. Ей не нужна была опека, только от Эрена. От него Микаса принимала все, что предлагали. Эрен напоминал купить тёплые вещи и не забыть поесть. Взять зонт, лечь пораньше. Позже эту ношу взял на себя Армин, но оба знали, что никто не сможет заменить Эрена, того Эрена, что подкидывал Микасе жуков в коробках из-под спичек или звал прогулять биологию, чтобы кидать петарды у соседского забора, или тащил строить конуру для ощенившейся собаки в школьном дворе. Хистория говорила, что у них созависимые отношения. Имир била Хисторию свернутой газетой по лбу, говорила не болтать ерунды и не выпендриваться своей корочкой психиатра. — Сегодня вечеринка ночью. У Конни. Ты пойдёшь? Энни медленно моргает. В глазах вместо бесконечного похуизма — потрясающая смесь ярости и растерянности, не налюбуешься. — Меня не приглашали, — Энни поджимает губы, наконец ослабляя хватку. — Погоди, ты серьёзно хочешь сейчас об этом поговорить, Аккерман? Ты чуть не прыгнула под машину. У тебя все дома-то? — Я тебя приглашаю. Пойдёшь? — И что мы будем делать там? Пить текилу на брудершафт и потом держать друг другу волосы в туалете, как старые подружки? — Энни криво усмехнулась, но Микаса видела, что лёд тронулся. Надави ещё чуть — весь трещинками пойдёт и обнажит, наконец, позволив доковырять сквозь толстую кожу до самой болезненной сути, которой название и не подобрать. Микаса просто чувствовала, как охотник чувствует раненого зверя. Чувствовала ли Энни то же в ней самой?

***

У Конни была дурная привычка — тащить к себе в дом всех, кого он знает. То есть, вообще всех, начиная от школьных друзей, заканчивая начальством. И сегодня его захламлённое жилище кишело людьми; Микасе не нравилось, потому что она любила порядок и не очень любила закрытые пространства. Надо же, она теперь как типичный коп. После тяжелого дня во все тяжкие. Леви засмеял бы. Кто-то на кухне пытался разогреть угли для кальяна, разодетый во все чёрное Жан громко ругался: на себя и на кальян. Марко успокаивал его, воркуя что-то прямо над ухом Кирштейна. Наверное, Марко был единственным человеком, который в такие моменты Жана не раздражал, терпеть он не может, когда лезут под руку, видите ли. Саша вылетела из толпы, врезавшись носом Микасе в солнечное сплетение. — Ой, извини! Ты тут, а я тебя забросила. Просто Нико тоже пришёл, и я.. Собраться почти полным составом выходило редко, ещё реже Микаса на таких сборищах присутствовала. Саша в такие вечера заваливалась к ней под покровом ночи, непременно принося с собой кусочек праздника, пирога или бутылку. Микаса не противилась: сама себя она никуда не вытащит, а щедрости Саши на её скромные запросы хватало с лихвой. Обе об этой традиции молчали, но по умолчанию считали, что у них установилась какая-то ментальная связь, не как у Имир и Хистории, проще и легче. С появлением в жизни Браус симпатичного бармена рейды к Микасе стали редкостью. — Не парься, иди. — Да-да, шуруй к своей кофемолке. — Он не кофемолка. Нависшая над ними Имир хищно улыбнулась; Саша скорчила обиженное личико, но послушно упорхнула туда, где мельтешил, безуспешно всматриваясь в чужие лица, её парень. Микаса слабо кивнула, помахала на прощание на всякий случай, чёрт знает, увидятся ли ещё сегодня, пространство в трёхкомнатной берлоге Спрингера словно проглатывало людей. Или просто кто-то постоянно сбегал, приходил кто-то ещё, кто-то новый. Микаса всё равно не следила. — Господи, ты как всегда, Фриц. Хистория ткнула подругу острым локтем в бок. Но Имир, смеясь, уже сгребла Микасу к себе, кто-то — опять Хистория? — всучил два стакана в руки и подтолкнул в спину. Нигде не было видно Энни, хотя Микаса была уверена, что видела её в самом начале болтающейся с Армином. И что они друг в друге нашли, думала Микаса. Они же совсем друг другу не подходят, Армин вообще мало интересуется девочками, а Энни не то чтобы в его вкусе. Микаса прихлёбывает из стаканчика и бредёт, не разбирая дороги. Душно, тесно и пахнет ароматизированным табаком, где-то ссорятся Имир и Хистория, мелькают красные лица Галлиардов — Порко опять смешал, вот дурак. Завтра же его смена. Похоже, Жан всё-таки разобрался с кальяном. Полупрозрачный туман окутывает Микасу густым облаком приглушённых цветов, голоса Джесси:

Oh, she knows what I think about And what I think about One love, two mouths One love, one house No shirt, no blouse Just us, you find out Nothing that I wouldn't wanna tell you about, no

Энни выныривает откуда-то снизу, как опытный водолаз или утопленница. Её руки почему-то оказываются у Микасы на затылке. Слегка надавливают. Микаса соображает, что её просят наклониться и наклоняется, но не совсем понимает, зачем. Приходится сложиться пополам, чтобы Энни смогла дотянуться. У неё тёплые губы, пахнущие вишневым бальзамом, горьким дымом и совсем немного виски. Микаса думает, что это приятное сочетание, но только на губах Энни, в любой другой ситуации ей не понравилось бы. Думает, стоп, а откуда она вообще взялась, а потом — что Леонхарт все это время была рядом, просто она не обращала внимания.

'Cause it's too cold For you here And now, so let me hold Both your hands in the holes of my sweater

Что за фигня, Леонхарт, что за вкус? Микаса не помнит, почему она здесь. Почему? И почему вместе с Энни? И почему та целует её в самом темном и заплёванном уголке этого убогого — боже, Конни, ну и свинарник у тебя — местечка? И кто выключил Sweater Weather! Энни снова хватает её за кисть, потому что обе руки у Микасы заняты стаканами, всученными Хисторией, тащит куда-то за собой по бесконечному коридору, бесконечному как желудок дракона, который её сожрал, прожевал и вместе с Энни выплюнул куда-то — в узкую комнатушку без штор, освещения, но с не застеленной кроватью и тумбой. Зачем ей нужен был второй стакан, а? Хистория никогда не делает что-то просто так. Микаса ставит его на тумбу, устраиваясь на краешке кровати и опрокидывая содержимое своего в себя. Энни возится где-то за спиной, Микаса слышит, но видеть не хочет. — Нахрена ты меня сюда притащила? Чьи-то руки ложатся ей на плечи, сжимают, разминая напряжённые мышцы. — Микаса. Горячее дыхание обжигает шею, ухо. Это приятно, но Микаса тянется к стакану на тумбе. Прохладные пальцы слегка давят на позвонки, переходя к предплечьям — пальцы мастера, работающего с неподатливой, сырой глиной. Микасу тянут на себя, укладывая на колени с незнакомой нерастраченной нежностью; перед глазами кругом идёт, как в калейдоскопе разбивается разноцветными сегментами, потолок, сменяясь новой картинкой, пергаментно-бледным лицом — Энни нависла над ней, слабо подсвеченная лунным светом, и снопы искр цвета индиго вспыхивают у неё в глазах. Или Микасе так только кажется (она себе давно не верит). На Энни нет привычного небесного худи, вместо него — свободная белая блуза, открывающая ключицы и шею. У неё красивая кожа и очень мягкие руки, когда она не пытается причинить боль или привести в чувства, что, собственно, для Микасы уже равноценно. Микаса видела такое в каких-то тупых фильмах, но ни разу не проделывала в реальности. Она берет лицо Энни в руки, порывисто целует, не размениваясь и не встречая сопротивления, сразу же углубляет. Всем известно, что всё, что показывают в фильмах — чушь собачья, пьяный бред фантазии режиссёра, потому что понятнее не становится. Энни понятнее не становится.

Это совсем не в твоём характере, скажи же?