vertigo

Микаса щёлкает колёсиком зажигалки, втягивая едкий дым, лезущий в глаза и ноздри. Слава богу, датчики дыма в отделе не работают с самой отстройки здания и шансов быть застигнутой с сигаретой нет никакого, ведь Эрвин уже уехал, а Ханджи втихаря улизнула к Пик, оставив Микасу за старшую. Ей говорили 'ты выглядишь надёжно' и поручали серьёзные вещи, вроде как расследование серийных убийств. Или надзор за новенькими. И кто была Микаса, чтобы в этом разубеждать? Стол Энни слабо освещал болезненно-жёлтый свет лампы, выхватывающий из полумрака пыльные носки сапог, закинутых поверх груды бумаг. — Разве это не материалы нашего дела? — Микаса не поднимает головы. — Разве Эрвин разрешал курить в офисе? Нет, но Ханджи разрешала и иногда сама стреляла одну-другую сигаретку, а после обливалась духами так, что туман стоял — Фингер не выносила запах табака. К слову, о ней. — Подай, пожалуйста, заключение Пик. Микаса упрямо пялится в показания свидетелей; грубые берцы невнятно скрипят по полу. Леонхарт суёт смятую бумажку с прямо под нос. — Микаса. Не зови меня т а к. Она отрывается от строчек нехотя. Они как два электрода с примерно равной мощностью, а бумажки тут — на правах изолирующего элемента. Без него шарахнет так, что одна горстка пепла останется. Днём Энни можно было переносить, весь отдел был в сборе, Конни спорил с Жаном, что соберёт пистолет быстрее, чем он; Армин отвечал на тысяча и один звонок, хватаясь за голову и вздрагивая от каждого постороннего звука, напоминающего хотя бы отдалённо вибрацию мобильного — словом, работа кипела, дышала, и Микаса дышала вместе с ней, дышала ей — со дня, когда устоявшийся мир рухнул на девичьи плечи. Только Энни в собранную наспех картинку не вписывалась, торчала за столом по правую сторону — слава боковому зрению! — и не давала сосредоточиться одним своим присутствием. И когда начала так действовать на её, Микасы, нервы, которые резонно среди коллег считались стальными? Нужно было просто дождаться отбоя. Энни не страдала трудоголизмом и привычки задерживаться на работе за ней не наблюдалось. Уходи. Но Энни и не думала трогаться с насиженного местечка, на приглашение Хистории в кофейню неопределённо кивнула — у х о д и, пожалуйста — и, опять таки, не сдвинулась с мёртвой точки, как пригвождённая. А теперь Энни нагнулась, чтобы их лица оказались на одном уровне и протянула пальцы к Микасе. Она хорошо их запомнила — тонкие, паучьи, очень ловкие. Микаса не шевелится, выдерживая взгляд — открытый и изучающий. У неё точёные черты, тушь за день чуть размазалась. Энни могла бы играть принцессу вампиров, похитившую уйму сердец, но им обеим известно — Леонхарт такое не интересует. Энни нравится совсем другое. Она тянется вперёд, легко обхватывает сигарету у самого фильтра, аккуратно, не касаясь кожи Микасы, а после вставляет между тонких губ и делает затяжку. Глубокую, медленно-медленно выдыхает, не отрывая глаз. /Пальцы путаются в светлых прядях, сжимают на затылке, выбивают из лёгких Энни сдавленный-придавленный стон. Энни подтягивается выше на локтях, касается — медленно-медленно — губами подтянутого живота. Микасу бросает в жар, когда Энни накрывает поцелуем ямочку на груди; Микаса думает, что всё это пиздец как странно и что Эрену это не понравилось бы [она так привыкла думать чужими мыслями, чьими угодно, только не своими], когда Энни небрежно целует пульсирующую венку на шее — завтра наверняка проявится след; когда Энни добирается до губ, Микаса перестаёт думать./ Блять-блять-блять. С того вечера они ничего не обсуждали, Микаса плохо запомнила, а Энни не заводила разговор. Оставалось втайне радоваться тому, что объяснять ничего не придётся, и краснеть за случайный секс тоже. Лучше быть напарницами, обмениваться колкостями и молчать каждая о своём в бордовом пикапе, конечно же, под песни Placebo. Микасе очень хотелось бы именно этого. Но Энни вдруг перестала опаздывать — стертые шины её машины тормозили под окнами участка ровно в восемь утра. Спешно туша окурок о тяжелую входную дверь, Микаса знала, что она будет там; забирая ключи у дежурного и вежливо расспрашивая его о малютке-дочери, Микаса знала, что она будет там; отмеряя ровно девять шагов до неизбежного, улавливая в тошнотворно тёплом воздухе ноты яблока и корицы — вся насквозь тачкой своей пропахла — Микаса знала, что она будет там. Энни будет ждать чего-то — её? — и, путаясь в проводках наушников, молчать, молчать, как и прежде. Микасе казалось, что их встреча была предначертана звёздами, гороскопом или злобной гадалкой, с которой она столкнулась на ярмарке в глубоком детстве. Каждому Титанику — свой айсберг. Айсберг Микасы свесился над столешницей, торжествующе ухмыляясь, типа, я всё же заставила тебя на меня посмотреть. — Что ты делаешь? — А ты? Энни протянула остатки сигареты. Фильтр преданно хранил тепло её губ и был чуть липким от вишнёвого бальзама. Микасе показалось, что голова у неё пошла кругом как наутро после вечеринки у Конни. — Всё. Хватит. — Нет, не хватит. Давай поговорим. — Что ты хочешь услышать от меня? — Почему ты не остановила меня? — Не знаю. Я была пьяна. Мне нужно было переключиться. Я думала, тебе тоже. — Мне нужно было переключиться. — Тогда в чём проблема? — В том, что ты меня избегаешь. Боишься, что кто-то узнает? Зря. — Не избегаю. Микаса ненавязчиво зашуршала бумагами. Пора заканчивать этот беспощадный взаимный расстрел вопросами. — Пробежимся по материалам ещё раз. — Как скажешь, босс. Энни издевательски покорно кивнула, и лицо её приобрело обыкновенное скучающее выражение. Микаса работала тут не первый год и тоже умела отключать лишние эмоции, но настолько быстро? Словно выключился, достигнув точки кипения, электрический чайник. Устало вздохнув, Энни притянула ближайший стул, развернула спинкой вперёд. Всё-то ты делаешь не как нормальные люди, Леонхарт, чёрт бы тебя побрал. Энни тем временем аккуратно разложила бумаги по столу. — Хорошо, что у нас есть? — Первая жертва — Флок Фостер, двадцать три года. Вторая — Тео Магат, сорок восемь лет. Третью не удалось опознать, всё, что известно — местным представлялась именем Елена. Возраст — около двадцати семи. Студент, военный в отставке, безработная. Первый был убит, вероятно, в приступе ярости, но как и в двух последующих случаях, все отпечатки пальцев стёрты. Всё, что нашли — отпечаток обуви сорок третьего размера. Орудие преступление одно и то же — нож , скорее всего, обычный кухонный, с длиной лезвия семнадцать сантиметров. — Хистория говорила, что парень явно не в ладах с головой. С трупов пылинки сдувал, работа профессиональная. Возможно, он медик или вроде того. — С двух. Первый.. Выглядит подозрительным. Выбивается из общего сценария, но мы предположили, что убийца один. Опрос ближайших знакомых и родственников дал целое ничего. Единственная ниточка, которая связывала их — все трое некоторое время наведывались в клуб 'Марли'. Он закрылся полгода назад, с тех пор они не пересекались. Если верить на слово, само собой, но проверить не выйдет. — Копнём под клуб? — Будто у нас есть выбор. Если Эрвин узнает, что они почти целую чертову неделю ходили вокруг да около безрезультатно.. — Можем съездить сейчас. — В закрытый клуб? Энни жмёт плечами, поднимается. Ох, ты опять придумала что-то безумное, Леонхарт. На улице льёт как из ведра. Пальто промокает, стоит только переступить через порог; волосы липнут к лицу. — Ненавижу весну, — раздражённо выдавливает Энни, хлюпая берцами по лужам с разводами бензина. — Проще сказать, что ты не ненавидишь. Мы как в той шутке 'Некрасиво'//'Мне тоже не нравится', которую Конни скидывал в общий чат, думает Микаса. Только за руки не держимся. А Энни на мгновение оборачивается и как-то странно улыбается, поди пойми, что значат все эти её загадочные полуулыбки. Энни как головоломка, и они, наверное, друг друга не смогли бы понять, даже если бы захотели попытаться — слишком много у обеих внутри, слишком много кошмаров за симпатичными обертками; как за красивыми сказками про Атлантиду кроется прах и кости, сотни загубленных жизней.

***

— То есть, твоё предложение — вскрыть дверь и вломиться туда посреди ночи, как ворюги дворовые? — Стучи, и тебе откроют, — философски произнесла Энни. Пока Микаса поправляла шарф, она успела выудить из внутреннего кармана куртки отмычку и теперь сосредоточенно возилась с замком под ошарашенным взглядом коллеги. — У меня ключ от квартиры заедает всё время, а от хозяина помощи не дождёшься, — Энни заправила светлую прядь за ухо, пытаясь сгладить трогательную неловкость. Как же. Тебе просто доставляет удовольствие идти поперёк правил. — Что тебя смущает, Аккерман? Отсутствие ордера на обыск? Клуб давно закрыт, охраны нет — значит, всем плевать, что с ним будет. Никто не хватится, зато у нас, может, появятся новые детальки. Микаса недоверчиво моргнула, но, к своему удивлению, заметила, что слова Энни звучат убедительно и препятствовать ей она не собирается. Щелчок и довольная Энни, приглашающая её пройти первой, красноречиво намекали на то, что, в общем-то, уже поздно поворачивать назад. Внутри оказалось тесно и пусто; потёртая дешёвая мебель покоилась на своих местах, барная стойка зияла пустыми глазницами полок. Ничего примечательного, если исключить грязные разводы от обуви, ведущие куда-то вглубь зала, туда, где осматривалась, очевидно, скучая, Энни. — Средненький такой притон, — донеслось с её стороны. — Хочешь фан факт? — Валяй, — отозвалась Микаса, перебирая раскиданные по барной стойке чеки. — У администратора фамилия прямо как у твоего братца. Путаясь в собственных ногах, Микаса ломанулась к двери, ярко подсвеченной фонариком телефона Энни. На золотистой табличке кабинета стандартным шрифтом было выведено 'Администратор', и ниже, уже от руки чёрным маркером — знакомая до судорог фамилия. 'З. Йегер'.