vertigo

— Уверена? Вместо вразумительного ответа Микаса лишь мотает головой, словно стряхивая паутину, сжимает плечи — защитный рефлекс, Энни читала в учебнике, когда в академии проходили курс психологии [с тех пор она грубо одергивала себя каждый раз, когда руки тянулись против воли]. Райнер тогда тыкал ручкой под рёбра, мол, эй, про тебя вообще-то. Энни изворачивалась коброй, ругалась, но на толстовке уже красовалась кривая синяя загогулина — опять отстирывать это художественное безобразие. Райнер оказался прав; Энни после пыталась стереть их — всех разом, уродливую загогулину, печальные глаза Бертольда и усмешку Брауна — с поверхностей и зеркал, эгоистично с концами. Она вообще многое делала из побуждений здорового эгоизма и была достаточно цельной, чтобы не испытывать никаких угрызений совести по этому поводу. Энни была чертовски хорошей лгуньей. Нелепый брелок с ламами продолжал укоризненно звенеть в кармане, стоило потянуться за ключами. Давно пора выбросить его, опять же. — Слушай, это ведь ещё ничего не значит. Ну, однофамильцы и все дела.. — Да. Ты права. И ты нихрена не в порядке, в этом я тоже права, думает Энни. Жизнь детектива — выкрученная до упора кинолента, гордая демонстрация человеческой жестокости длиной в один бесконечный сеанс. В заминках между эпизодами рушатся и заканчиваются чьи-то жизни. Это правда — ни Энни, ни Микаса, ни кто либо ещё не мог спасти всех. Это правда — гораздо чаще думаешь о спасении лишь ближнего своего вопреки или вторя заповедям излюбленного публикой до крови жадного жанра; это правда — худшее, что может случиться: увидеть действующим лицом того, кому по сюжету положено было быть спасённым. То, что могло случиться. То, что происходило прямо сейчас. Почему я должна понимать тебя, а? Возьми себя в руки, Аккерман. — Сможешь открыть? Если бы Энни подалась вперёд шага на полтора, она уверена, смогла бы разобрать между ударов сердца щелчок, скрежет и лязг закалённой стали, звук, с которым намертво замыкаются бронированные сейфы. — Не в этот раз, — Энни хмыкает и толкает дверь; дверь поддаётся со скрипом. — Иногда всё решает капля грубой силы. Хотя тебе ли не знать.. Остроту Микаса пропускает мимо ушей. У тебя фетиш такой, игнорировать всё, что грозится хоть на йоту расшатать внутреннее равновесие? Немигающий глаз фонаря выхватывает из темноты книжный шкаф, напичканный чтивом под завязку, картины в стиле позднего импрессионизма, лакированный стол на мощных ножках, на нем — хаотично разбросанные коробки из-под китайской лапши и кучка алюминиевых банок. Энни провела по гладкой столешнице, брезгливо стряхнула оставшуюся на подушечке пальца пыль. — Кто бы тут ни был, это вряд ли наш пассажир. Подонок слишком поехавший на чистоте, чтобы спокойно оставить после себя такой свинарник. Райнер с умным видом заявил бы: "педант'. Бертольд согласно закивал бы головой на тонкой шее, прикреплённой будто бы не очень прочно, будто бы на детский пластилин. — Кстати, у твоего Йегера похожих, — Энни пожевала губы, подбирая слова. — ..наклонностей не проскальзывало? Ого, Голдинг! У этого 'Зэ' есть вкус. — Не-а. У него.. Проблема другого характера, — отмахнулась рассматривающая рамки на столе Микаса. — Какого, если не секрет? Ответа не последовало. Подумать только! И когда они так разговорились, что Энни отвыкла от молчания? Микаса так и стояла, сжав в руке фото в маленькой деревянной рамке. Энни фыркнула нарочито громко, коснулась плеча Микасы зачем-то [как делали хорошие копы в фильмах], вгляделась в темнеющие лица на снимке. — Любишь подсматривать в чужие семейные архивы? — Это он. Гриша Йегер, отец Эрена. Энни уставилась на фото; самого Эрена она видела лишь однажды, мельком, когда он звонил Микасе — на заставке вызова. Хорошо запомнила только глаза, яркие до неестественности. В реальном мире таких не бывает, у обычных людей. Из-за круглых стёкол старомодных очков в упор смотрели те самые глаза. — Эрен рассказывал, что у Гриши раньше была другая семья. Но о детях не упоминал. — Он мог соврать? Микаса дёрнулась как от пощечины, поставила рамку на место, перевернула лицами вниз. — Не мог. Не мне.

***

— Я знал, что Аккерман бессмертная, но ты-то куда? — Конни недоверчиво округлил глаза. Холодное мартовское солнце застенчиво пробиралось сквозь жалюзи, струясь по дубовым стенам и стеллажам с делами, заливая отдел жидким желтоватыми светом. Целое море разбавленного золота и Энни, болтающаяся в нем сонной мошкой. Она пожала плечами. За ночь они с Микасой выпотрошили весь интернет и архив, докопались до каждой строчки, в которой упоминалось имя Зика Йегера. Веки у Энни налились свинцовой тяжестью; хмурая как грозовая туча Микаса по-прежнему молчаливо таращилась в монитор. Энни вспомнила: «Зик Йегер, 1987 г.р. — 33 года. С 2015 по 2020 — владелец и администратор клуба ‘Марли’». Внебрачный сын, спортсмен, отличник, любимец преподавателей, успешный предприниматель. Ни одного тёмного пятнышка в биографии. Ну просто душка. — Хреново выглядишь, — проплывающая мимо с картонной коробкой в руке Имир остановилась. Хистория врезалась ей в спину между лопаток, едва не пролив кофе, сморщилась как обиженный котёнок. — И давно она так сидит? — Фриц зыркнула в сторону Микасы. — Последние, — Энни разблокировала экран телефона. — Два часа. Имир исчерпывающе фыркнула и, переругиваясь с шагающей следом блондинкой, двинулась к рабочему месту. Странные они — ругаются постоянно, но как-то в шутку, любовно, что ли. Энни запоздало заметила на углу стола два заботливо завёрнутых в салфетки пончика в розовой глазури и пару стаканчиков с зелёной эмблемой Стар Бакса. Энни обернулась: Хистория, взглянув на неё через плечо, заговорщицки подмигнула левым глазом. Мол, держитесь. Добрая ты душа, Хистория Райсс. Пончик и кофе на завтрак? Великолепно. Но сначала — умыться. Уборная в участке — продуваемое всеми ветрами из расшатанных рам тёмное помещение, разделённое на три секции: мужская, женская и общий холл. Энни разжала заколку, удерживающую потрёпанный пучок на затылке, открыла кран с холодной водой, позволила ей обжечь лицо — от боевой раскраски избавилась ещё ночью. Капли противно стекали по шее, ключицам, забираясь с толпой мурашек под ткань толстовки. Пшеничные волосы разметались по плечам, секущиеся пряди липли ко лбу и лезли в глаза. С тех пор они так отросли, а Энни совсем не заметила. Она верила, что изменилась. Хотела верить, но отражение бросало опровержения в застывшее напротив лицо: всё те же высокие скулы и бледные щёки, всё те же проруби льдистых глаз, неизменно обветренные тонкие губы. Бертольд считал Энни красивой, вплетал в локоны полевые ромашки и говорил, что она пахнет арктическим морем. Что привлекательного в сырости, спрашивала Энни, но ответа не получала — Бертольд ласково смеялся и сразу же менял тему. Да она и не поняла бы. Дверь в уборную тихонько скрипнула и притихла. Во всём участке только один человек перемещался так неслышно. Только он. — Не помешаю? Заспанный Армин наклонился к крану, набирая в сложенные лодочкой ладони тёплой воды. Форма на нём смялась: Энни могла бы поставить на то, что он валится в кровать, не раздеваясь. Не выпуская его из виду, она принялась стягивать пучок по-новому. — Прости, что повесил на вас это дело. Ты толком не освоилась, да и Микаса.. С ней бывает сложно, я знаю. — Не извиняйся. Это часть нашей работы. — Так-то да, — Армин смахнул лишнюю влагу бумажным полотенцем, заговорил сбивчиво, обращаясь больше к раковине, чем к Энни. — Микаса рассказала мне. И господи, почему именно он.. — Вы все трое такие паникёры? Причастность брата вашего Эрена ничего не значит, плюс она тоже под вопросом.. — Энни. Я могу попросить тебя? Армин вдруг стал серьёзным; нужно быть полнейшей дурой, чтобы не понять, к чему всё движется. Твои друзья такие проблемные, Аккерман, боже. Сколько можно. — Можешь попытаться, — брать на себя невыполнимые обещания было не совсем в правилах Энни. Точнее, совсем не в её. Однажды она по просьбе Райнера держала рот на замке. Настолько увлечённо, что не заметила, как двое из трёх самых важных людей в её жизни сбежали из страны с отмытыми миллионами. Так что, извини, Армин. Не принимай близко к сердцу. Арлерт ломано улыбнулся — никто не решился бы просить о чём-то такого человека, как Энни. Никто, кроме Армина, но у него на людей — чуйка, а ещё большие доверительные глаза и слишком много проницательности. О чём бы он ни попросил, Энни знала это заранее, она не сможет не отказать. — Если вдруг.. Короче. Просто не позволяй ей всё взваливать на себя. Пожалуйста. Чёрт тебя дери.

***

Когда она вернулась, Микаса уже ждала. Любопытно — это первый раз, когда Аккерман подошла к её столу по собственной воле. — Пришла пригласить меня на кофе? А всё. Я первая, — Энни, лукаво прищурившись, подвинула к ней угощение. На столе, прочно прижатый пятернёй Микаса, белел вырванный с корнем тетрадный лист. Сама напарница выглядела, наверное, похуже самой Энни. Микаса не пользовалась макияжем, но Энни соврала бы, если бы сказала, что с таким лицом ей он был действительно нужен. Из-за бессонной ночи черты заострились, залёгшие под глазами тени сделали взгляд выразительнее — там больше не плескалось безбрежное спокойствие, одна яростная решимость, та самая, с которой лётчики подбитых самолётов в последний раз идут ва-банк. — Очень смешно. Это адрес его матери, и мы едем туда, так что пошевеливайся, — с нажимом. — Кто за рулём, тот и главный, — парировала Энни. Под кожей Аккерман ходуном заходили желваки. Она, конечно, верно говорила. Идти по горячим следам — лучшая стратегия, так их всех учили, да и пора выиграть пару-тройку плюсиков к карме после грандиозного фиаско. — Тише-тише. Можешь мне не верить, но я правда за тебя слегка переживаю. В гроб себя загонишь такими темпами. Раздражение сменилось удивлением, удивление — смятением и так далее по списку. Эмоции на лице Микасы не перетекали, а щёлкали, как контуженные: раз, два, три, словно кадры в объективе. — Мы никого не поймаем, если ты свалишься где-то в подворотне. Ну же! Не заставляй меня извиняться перед Армином. Не заставляй меня волноваться о тебе, ради всего святого. Прочь из моей головы, а. — Ладно. Микаса агрессивно притянула стаканчик, скорчилась комично — загребать жар руками ты у нас мастер, как я посмотрю. Энни тихонько прыснула в рукав толстовки. Всего на секунду — в это тоже хотелось верить — уголки губ Микасы приподнялись в почти-улыбке. Энни почувствовала себя чуточку победительницей. Словно выиграла в лото, купила индульгенцию или приручила самого опасного зверя в мире.