vertigo

Входная дверь открывается с тихим скрипом. Микаса закрывает глаза, жмурится сильно-сильно и тянет к груди плед. Он колет пальцы и голые стопы, напоминает о чём-то уютном, как шерсть откормленного кота или дом — то есть то, чего у неё больше нет. Есть только Эрен, громко сопящий за тонкой перегородкой стены и тусклый свет ночника, заботливо включённого перед уходом. Она согнутыми коленками чувствует чужое тепло и только сильнее съёживается. Плед больше не греет. — Не спится? Карла мягко проводит ладонью по её волосам. Карла всегда ложится позже остальных. Совсем как мама. Микаса вяло качает головой. Глаза щиплет, но слезы так и не подкатывают, застывают ледяной коркой на самом дне графитовой радужки. — Леви скоро приедет? Карла заправляет за ухо тёмную прядь и улыбается вымученно. Микасе не нужно смотреть на неё, чтобы угадать ответ. Нет, не приедет. Приедет, но не сейчас. Потерпи ещё чуть-чуть. Карла наклоняется и коротко целует её в лоб, и под этим прикосновением словно тает многолетняя мерзлота [сколько времени прошло? Сколько лет?]. Полгода. Слезы обжигают воспалённые щеки — Эрен утром опять будет приставать с вопросами, кто её обижал в школе и размахивать руками. — Остаться с тобой?

***

Она вздрагивает — пальцы рыщут по коленям в поисках знакомого тепла, сжимают. Пустота, воздух. Микаса рывком размыкает глаза. Стерильно белое помещение — всё выхолощено, и чужие тонкие руки сжимают краешек выскользнувшего шарфа. — Ты уронила. Микаса откладывает его на колени, хватает подрагивающее запястье — боже, ты всегда такая холодная? — и накрывает пальцы своими. Энни слабо щурится, сдувая с глаз тонкие белесые пряди. — Я опять отлыниваю от работы.. Пришла, чтобы добить меня, Аккерман? Микаса криво улыбается. Вот дурочка. Энни тихонько хмыкает и пробегается большим пальцем по костяшкам, это приятно, но не приятнее того, что с ней, кажется, все в порядке. — С тебя сегодня хватит, офицер Леонхарт. Энни обречённо вздыхает, ощупывает голову — лоб у неё перетянут белоснежными бинтами — и шипит. — Так.. И что там? По прогнозам. Должна ли я составить завещание, или, может.. Микаса отворачивается, но руку не отпускает, хмурится. С момента аварии не прошло и суток — Энни оказалась на удивление крепкой штучкой, так сказали доктора. — Ты вылетела в лобовое стекло, но подушка безопасности смягчила удар. Тебя зажало между ней и сиденьем. Врачи сказали, что сотрясения нет. Опасности для жизни тоже. — А я уже обрадовалась, что наконец смогу выспаться. — Энни. Снова дрожь — на этот раз не Энни. Микаса сильно сжимает её пальцы в своих, но не смотрит — страшно. Микаса никогда не расскажет о том, что вылетела из дома Ксавьера босиком и бросилась следом, не разбирая дороги. О том, как хватала безвольные запястья, путалась в цифрах, вызывая скорую и остервенело отмывала руки от свежей крови. Так много крови, так много было, наверное, когда умирал Леви. Потом Микаса поймёт, что крови на самом деле было раз в пять меньше. Просто Энни рассекла бровь. Остальное — игра её воображения. Микаса не расскажет. Не сегодня, не сейчас, ведь Энни, кажется, всё-таки в порядке. — Не бери в голову. — Ой, это я умею. Можешь на меня положиться!— Энни бодро кивает головой — ничего сложнее домашнего адреса не осилит, думает Микаса. Но Энни отворачивается от неё и сосредоточенно наблюдает за проезжающими за окном палаты машины, собирается с мыслями. — Ну и сколько конкретно ты наслаждалась тишиной и покоем без меня? Я пропустила что-то интересное? — Часов шесть. С учётом того, что дерево, в которое ты въехала, сгодится теперь разве что на дрова, — Микаса вспоминает сложившийся гармошкой от удара капот пикапа. — Ксавьера задержали, но доказательств его причастности нет, как и.. Как и доказательств причастности Зика Йегера. Всё расследование держалось на хлипком честном слове, догадках и её, Микасы, паранойе; единственный подозреваемый в деле и единственный, кто мог бы пролить немного света на эту историю, успешно бегал от полиции, легко водя её вокруг пальца. — Ну, во всяком случае, если нам всё же попадётся этот козёл, можно будет вменять ему покушение на меня, драгоценную, — Энни вскидывает свободную руку и растопыривает пальцы — между большим и указательным темнеет свежий ушиб. — С машиной не могло быть проблем, я недавно проходила осмотр. Не могло, если только ей кто-то не помог. — Это да, но.., — Микаса медлит. Но мы были так близко, чёрт возьми. Так близко к ответам. — Эй. Мы поймаем его и выбьем из него ответы на все твои чёртовы вопросы. Я этим займусь. Лич-но, — Энни поворачивается и грозно сдвигает брови. Перебинтованная и наспех втиснутая в больничную рубашку, она кажется совсем крошечной — приличная разница в их росте и форме для Микасы было чем-то очевидным и само собой разумеющимся. Настолько, что она просто перестала обращать на это внимание. Микаса выдавливает виноватую улыбку, растирает заднюю часть шеи — не она сегодня едва не распрощалась с жизнью, так какого хрена это Энни её успокаивает? — Я могу что-то сделать для тебя? — выпаливает. Энни озадаченно пялится на неё пару секунд. — Ну, я бы всё отдала за долбанный душ. То есть, вообще всё. Даже машину, если тут найдутся ценители ржавых гаек и шарикоподшипников. — Хочешь поехать ко мне? — Микаса не верит, что слова слетают с её губ. В последний раз к ней в гости заваливалась Саша, года пол назад. — Разве такое было в уставе? — издевательски тянет. — Не парься так, я смогу добраться домой. Если меня выпустят из этой дыры. — Не было, но так я буду уверена, что с тобой ничего не стрясётся. — Ты поосторожнее с такими приглашениями, я могу не отказаться, — Энни сконфуженно усмехается. — Нет, серьёзно. Хочешь? У меня куча свободного места. Энни замолкает, взвешивая 'за' и 'против'. Её действительно вряд ли выпустят из больницы, тем более, без сопровождения. Впрочем, нет никакой гарантии, что Энни вообще позволят покинуть палату, но Микаса постарается быть убедительной. Что она ещё может сделать? — Уговорила.

***

Свет в коридоре освещает узкий коридор, абсолютно безликий — ни картин, ни украшений. Эта квартира досталась Микасе в подарок от Леви на восемнадцатилетие: прошёл год после его возвращения из Токио, но он по-прежнему пытался загладить вину за долгое отсутствие. Микаса на жизнь не жаловалась, Карла и Гриша близко общались с её родителями, Микаса знала их с детства. Под крышей дома Йегеров прошли лучшие сознательные годы её жизни — Микасу любили и воспитывали наравне с Эреном. Как родную, то есть. Ни Леви, ни Микаса ни разу об этом не заговаривали, но, наверное понимали оба — забота о травмированном ребёнке стала бы для старшего Аккермана проблемой. Микаса не обижалась, не смогла бы, даже очень захотев. — Это, конечно, ничего не исправит, но тебе хотя бы не придётся ютиться в общаге, когда начнётся учёба. Леви остановился у дома Йегеров сегодня утром. В обычной серой футболке, джинсах и кроссовках он выглядел странно. Не как офицер Аккерман из Токийского департамента, щёлкающий дела одно за другим. Не как новый инструктор, выбивающий всю дурь из дряхлых потных копов и сопляков-новичков в местном участке. Леви выглядел обычно. Как самый обычный, повидавший в жизни не мало дерьма (или просто невыспавшийся?) старший брат. Стандартный такой экземпляр. Когда они добрались туда, куда, вроде бы, должны были, Леви долго и сосредоточенно шарил по карманам на лестничной площадке третьего этажа. Он открыл дверь и отодвинулся, освобождая дорогу Микасе. Микаса заходить не торопилась, переминалась с ноги на ногу у самого порога. Куда Леви её привёз? Какого хрена они тут забыли. У неё, Микасы, вообще-то были планы: Эрен и Армин ждали её в сквере на другом конце города. Если не поторопится, по пробкам будет добираться как минимум час, а на дворе ласковый август и последнее лето, которое они проводят вместе. — Не стоило.. Ты не обязан мне ничего доказывать или извиняться, правда. Леви глубоко вздохнул, призывая на помощь всё доступное ему самообладание. — Угу, это же тупо. Я не стараюсь тебя подкупить или вроде того, — Леви осёкся, видя, как Микаса делает маленький шажок назад, ближе к лестнице и выходу. Он остановил её, положив руку на плечо, мягко надавил — Микаса застыла на месте. Мягкость им обоим давалась с трудом, она прекрасно знала. Семейное, что ли. — Просто хочу сделать для тебя хоть что-то. Это меньшее, что я могу. Позволь мне, ладно?

***

С того дня здесь ничего не изменилось. Время словно застыло в капле полупрозрачной смолы, законсервировалось. Иногда Микаса подумывала, что стоит учинить ремонт или, может, добавить немного ярких красок, но вновь и вновь откладывала на потом. Или, может, не меняла ничего сознательно — пока квартира выглядела в точности так же, как и тогда, время внутри оставалось нетронутым. Её жизнь внутри оставалась нетронутой — если достаточно долго ждать, может, в конце концов зазвенит надоедливый звонок, раздастся нетерпеливый стук, потому что Микасе снова не хочется подниматься с постели в выходной, а Леви так ненавидит торчать под дверью. — Дом, милый дом? Энни, крепко держащаяся за локоть Микасы, легонько толкает её бедром. Микаса растерянно моргает, хватаясь за ускользающие обрывки воспоминаний, но лицо Леви, твёрдой рукой выведенное в таящих мыслях, уже потеряло ровные черты. Его нет. Энни — есть. — Душ налево по коридору. Справишься? — Перестань, я не такая беспомощная, а. Я всё ещё могу отпинать тебя. Да хоть сейчас, — Энни резко разжимает руки, скидывая обувь и нетвёрдой походкой шествует прямо к двери. — Да хоть сейчас, — Микаса передразнивает, отзеркаливая интонацию Энни. Энни, напоследок бросив Микасе испепеляющий взгляд, с нескрываемым раздражением захлопывает за собой дверь в ванную. — Я занесу вещи, — рвавшийся наружу смешок Микаса тактично душит и, избавившись от верхней одежды, отправляется добывать для Энни что-то сносное из груды вещей на кровати.

***

На Энни растянутая серая футболка и подстреленные шорты, которые Микаса откопала в шкафу. Одежда на ней висит как на вешалке, но Энни это странным образом идёт. — И что, куда героиня этого вечера может кинуть свои кости для заслуженного отдыха? Микаса проводит по простыни и удовлетворенно наблюдает, как лицо Энни искажается от удивления. Слушая, как в ванной дребезжит по серому кафелю вода, она думала: какого чёрта? Энни не маленькая, и добраться на такси в родные пенаты смогла бы с лёгкостью. Самообман, прихоть — Микасе просто хотелось видеть её. Живую, рядом. Или просто не хотелось каждой клеточкой тела ощущать дыхание стылых стен, в которых кроме неё за последние несколько месяцев не обронил ни слова ни единый другой живой человек? Бред. Энни складывает руки на груди и опирается на дверной проём. — Изволите шутки шутить, комиссар? Микаса настойчиво хлопает ладошкой по месту рядом с собой; в изголовье кровати уже подготовлена вторая подушка. — Когда ты говорила, что у тебя полно свободного места, я представляла что-то типа лишнего дивана. — Ну, извини. Мы тут тоже не шикуем. Энни фыркает, но послушно забирается в постель. Микаса закидывает на неё край одеяла и терпеливо ждёт, когда Энни уляжется, но она крутится, задевая Микасу острыми локтями и коленками. Делить спальню с кем-то ей в новинку, хотя лет пятнадцать назад они — Эрен, Армин и Микаса — засыпали на чьей-то кровати, свалившись друг на дружку как домино. — Футболка просто огромная, господи. Я из неё вывалюсь за ночь, так что если утром найдёшь рядом полуголую женщину, не пугайся, — тянет страдальчески. Ох, не ври. Возможная вероятность загнать в неловкую ситуацию тебя разве что сильнее подстёгивает. Микаса кривит губы — что она там не видела? Энни улавливает краем глаза и резко отворачивается. Микаса уверена, что заметила, как за мгновение до её бледные щеки порозовели. Под веки будто бросили горсть песка с детской площадки — горит и покалывает. Шорох рядом всё не прекращается. И откуда у тебя столько энергии? — Колись, откуда у тебя такой роскошный гардероб? — Энни словно угадывает движение мысли, поворачивается к ней лицом, подкладывает руку под голову. — Украла. — У кого, интересно? — Не помню. — Водишь в гости незнакомых мужчин? — Ага. Один до сих пор в шкафу. Проверишь? — Да нет, спасибо. Кстати, а что с машиной? — Расплющило. — В смысле.. Окончательно? — Просто закрой свой рот и спи, — Микаса тыкает её в ребра под одеялом. — Тебя доверили мне при условии, что я заставлю отлежаться и выгоню на перевязку утром. — Так точно, сэр, — насмешливо чеканит Энни. Микаса спустя пару минут приоткрывает глаза — Энни все ещё не спит. В последний раз они были так близко в ту самую ночь; вместе, но порознь. Энни смотрела сквозь, куда-то за спину, и кажется, только теперь смогла разглядеть. У неё гладкая кожа — Микаса чувствует, пробегаясь подушечками пальцев по щеке вдоль, вверх, по россыпи мелких царапинок, аккуратно касается затянутого бинтами лба. Энни смотрит испытующе — ну, что дальше? Сделай уже что-нибудь. Микаса тянется вперёд, невесомо касаясь губами ткани повязки. Энни жмётся ближе, зарываясь лицом между ключиц и переплетает их ноги. Ночь окутывает комнату непроницаемым тёмным покрывалом, сглаживая острые углы, позволяя без страха переступить черту. Что это, если не нерастраченная за долгие годы нежность к чему-то по умолчанию понятному, близкому по определению? Что это, если не судорожная откровенность, к которой обратиться смелости хватает только когда никто не видит? Микаса знает — Энни тут легко даёт ей фору. Энни идёт дальше, даже если больно; Микаса цепляется за прошлое, заламывая пальцы, сдирая с мясом незажившее: прошлое-Эрен, прошлое-шарф, прошлое-детство, гниющее заживо где-то внутри. — Почему ты позвала меня? На самом деле, — Энни слегка отстраняется, понижая голос до шёпота. Спроси что-нибудь полегче, думает Микаса, но вслух произносит: — Потому что тебе это нужно было? — Это нужно было тебе. Да, нужно было. Вот так, эгоистично. Потому что терять — вошло в привычку. Потому что на секунду, на доли мгновения, разлившегося дёгтем меж рёбер, решила, что это случилось вновь. — Энни. Микаса ощущает тёплое дыхание, коснувшееся внутренней стороны ладони, накрывающие то же самое место губы, и в этом интимного больше, чем во всей ночи на вечеринке у Конни. — Даже если мы снова не сможем выносить друг друга, утром или когда-то ещё, неважно, просто.. Будь в порядке. Ладно?