Записная книжка белой вороны.

      Самое мерзкое чувство на свете — жалость. Однако если бы его не было, не было бы и «человека». Именно «человека». Кавычки здесь не пустой звук и не лишние символы для заполнения бумаг. Ведь «человек» — это существо эфемерное, которым люди стремятся стать. Он обладает многими качествами, которые вам даны при рождении не были, но которые вы так упорно хотите заполучить.       Вопрос: как вы решаете, что «человек» обладает именно этими качествами? Здесь всё просто. Вы наивны и признаёте авторитет более сильного существа, даже если полностью не осознаёте, что это существо более сильное. А более сильное существо вряд ли будет олицетворением добра, по крайней мере, потому что чистого добра, как и чистого зла не существует, ну или, в крайнем случае, потому что если кто-то делает что-то ради собственной выгоды (что и делает то самое существо сильное), то для многих это априори добром не является.       Жалость и есть тому примером.       Жалость никогда не принадлежала человеку, но человек стремиться её чувствовать, чтобы стать тем самым «человеком». Это, как со штанами. Вначале вы их вовсе не носили. Но потом вам показали, да-да, именно показали, что «человек» отличается от зверя тем, что наготу необходимо прикрывать.       В общем, к жалости.       Жалость всегда была мне отвратительна. Однако, общеизвестно, что отвратительно нам то, что является частью нас самих. Отчего все так ненавидят войны? Да от того, что сами хотят разорвать кому-нибудь глотку. В вас столько энергии, что эти желания неудивительны. Поэтому он любит храмы. Ведь только там оправдывают убийства сотен ради высшей цели, что помогает "скоту" или же "человеку", как вам удобно, слепо надеющемуся на прощение. Вы ищите жалости, которая и является главным составляющем любой «религии» и платите за неё тем, чем обладаете в избытке, но совсем не цените, потому что не можете это просто-напросто потрогать.       При желании оправдать можно всё. И геноцид и детоубийство. Всё. Было бы желание оправдать. И у вас есть желание быть оправданными, ведь вы же и нагородили себе спичечный коробок (или не вы, кто уже разберёт), как и желание разорвать глотку ближнему своему. А он упивается этим.       Его глаза горят, когда он чувствует всех этих людей, бездумно идущих прямо к нему на стол в надежде на «чудо». А те редкие человеческие единицы, что истинно являются людьми, коими стать стало куда сложнее, чем вам кажется, если и попадают в Казанский собор, то потом туда не возвращаются (как чаще всего в любые "святые" места). Они чувствуют его. Его запах нельзя ни с чем перепутать.       Не знаю, чего мне хочется больше — блевать или вдыхать глубже.       Я ненавижу жалость, потому что я знаю, насколько она может стать извращённой, как то, что изначально было создано без единой формы и сути. Потому что я знаю его. Я знаю того, к кому вы за ней приходите. Я знаю того, кто создал жалость.       Как писал тот мальчишка: «Дьяволы обладают глубочайшими знаниями обо всём. Ни один богослов не может истолковать Священное Писание лучше их…». Вот только он ошибся. Ни один Дьявол кроме него не знает этого лучше, потому что он создал это. Он создал "священное" писание и всех тех, кто стал вечными рок-звёздами.       И это он сжалился, как бы смешно это не звучало, и забрал тогда последний пятый гвоздь, который должен был забить в своего "любимого сыночка". Этот проект был поначалу лишь его развлечением. Да-да, именно развлечением. У вас тоже много развлечений, которые вы опять же у более сильных переняли. Вот он любит вкусно поесть. А где же ты подкрепишься лучше, чем в местах, где тысячи добровольно отдают свою энергию в обмен на нечто странное и им самим непонятное. Так и прижилось и его "развлечение"...       "Бог" вас всех любит, "бог" вас всех жалеет.       Вот только никто имя этого бога не знает. Почему-то ясно, что необходимо читать контракты перед подписанием. Хотя, вы и этого не делаете, от того и считаете, что истинное добро и истинное зло существует. Кажется, я уже говорило о магазинчике… Но не в этом суть. Вы доверчивы. Вам хочется, чтобы вас любили. Вот только, жалость — не любовь. Жалость — самое убогое чувство, цена которого неоправданно и непомерно велика. Чувство «у бога». «Бога» с ядовитыми зелёными глазами, в этот век напоминающих мне долларовые купюры. Бога, чьё имя вы никогда не слышали, но все знаете. Оно крутится у вас в голове, как надоедливое жужжание насекомого. Жалость — его любовь. Жалость — его сладкие речи. Жалость — он. Всегда ей был и будет. И он мне непомерно противен.       — Как же прекрасна эта холодная страна. — Голос был хриплым и низким. Он отразился эхом от высоких сводов и потолков. — И правда, третья Империя и всегда ей будет. Каждый момент в ней имеет свой особенный вкус. Боже, — он усмехнулся, — а этот город, в нём до сих пор чувствуется лёгкая блокадная сыринка.       — Третий Рим не твой, следовательно, ты никогда не завладеешь этой империей. — Юноша с девичьим лицом и длинными грязными белыми волосами не поднял головы и продолжил писать в своей книге. — Капут коллекции.       — Слова ранят больнее, чем пули, моя отрада. — Звучание этого обращения заставило плечи, поджавшего под себя ноги, существа содрогнуться. — Сила слов бесконечна. И напоминая мне об успехах детёнышей Мамона, ты убиваешь меня, как тех, распухших от наших пиров, детишек. Помнишь, как мы кормили их хлебом с рук?       Высокий черноволосый мужчина сорока лет, облачённый в чёрные одежды с массивным серебряным крестом на шее, неторопливо вышел из двери, по обеим сторонам от которой были таблички, посвящённые двум русским царям. По гранитному полу расползалось свечение от сотен свечей. Однако тени этот "человек" не отбрасывал. Он неторопливо повернул к окнам, где на, закрытой скамьёй, батарее сидело Ворона. Мужчина опустился на корточки и улыбнулся самой нежной улыбкой. Так же он улыбается и в Архангельске, и в Киеве, и в Бресте, но там реже. Там не тот вкус у прихожан. Ворона знает это. Сыринка всегда придаёт мясу нежность.       — Приятно, что ты всё продолжаешь пользоваться моим подарком. — Он аккуратно потянулся к книжке, но та исчезла, стоило его пальцу коснуться левого верхнего уголка, а существо, принявшее облик юноши, вздёрнуло голову и с презрением посмотрело на хозяина этого "святого" места. — Неужели ты до сих пор на меня злишься?       Мужчина медленно поднялся и протянул руку к волосам гостя.       — Подглядывать нехорошо. — Ворона увернулось от прикосновения. — Терапевт сказал, что записывать свои мысли полезно. Хотя, с Мишей делиться ими было куда приятней.       — «Никогда ничего не просите», как же я не догадался. — Мужчина усмехнулся. — Так почему же ты не принимаешь, то, что я хочу тебе дать? То, что наш великий позволил мне тебе дать? Мы же сами всё предлагаем и сами всё даём.       Юноша отвернул голову и посмотрел на иконы, расположенные в правой части иконостаса.       — Ты дополняешь меня, Ворона. — Мужчина положил свои, неестественно удлинившиеся, пальцы на колено существа. — Ты же знаешь, что жалость многогранна, ты же чувствуешь ту самую грань, которую я никогда не хотел им даровать. Ведь её дало им ты. Ты показало им, что такое милосердие. Но, ты же помнишь о нашей великой цели, к чему ты продолжаешь упрямиться? Неужели тебе не осточертело смотреть на одну жалкую вошь, умирающую от героина?       — Ты раскрыл мои рёбра и вырвал сердце, потому что у тебя его никогда не было.— Пальцы существа неосознанно смяли рубашку на уровне груди.— А у меня было. И у некоторых из них оно есть.       Мужчина положил вторую ладонь на руку Вороны, продолжая тепло улыбаться. Как улыбаются родители своим детям.       — Ты всегда было моим любимым... Вспомни чёрную смерть, — мужчина наклонился к юноше вплотную и начал шептать на его ухо, — вспомни, как сияли твои перья во время наших пиров. Неужели ты не хочешь больше есть? Неужели ты и дальше будешь сидеть в опале и прятаться?       Он переместил руку с колена на бедро и плотно сжал ткань брюк Вороны.       — Ты так жалко, ты так голодно, я видел тебя, только я всегда видел тебя. Мне так тебя жалко…       — Лучше умереть от голода, чем есть вместе с тобой, Баал.       Запах был удушающим, а в ушах Вороны нарастал звук жужжания насекомых. Существо оттолкнуло мужчину, взвиваясь прямо к потолку, перекинувшись птицей, и пропало из собора, оставляя после себя лишь эхо от карканья, напоминающее горькую усмешку.       — Неправильная и самодовольная птица…