Записная книжка белой вороны.

      В каждом городе существуют статичные места, а я слишком люблю статичность. Впечатление от них не меняется из-за этого распрекрасного качества. Знаете, впечатление, пожалуй, одно из самых главных составляющих любой незаурядной жизни, а мне хочется верить, что и моя жизнь, несмотря на достаточно большую, по вашим меркам, продолжительность всё так же проста и в своей сути тленна.       И именно поэтому помимо моего любимого пристанища в вашем промозглом городе, я всегда выделяло мосты. Прекрасное место для неожиданных встреч. Ну, или вполне ожиданных, кому как.       Знаете, я уже упоминало, метрополитен Сенной площади — чудное место. Только прелесть его в другом. Помнится, что какая-то английская писательница описала феномен типичных шотландских замков, то есть движущиеся сами по себе лестницы. Ну, как сами по себе. В этом мире само по себе ничего не происходит, вы либо изначально причину и смысл вкладываете, либо это делает кто-то за вас. Вот и переходы на Сенной, как и лестницы старых шотландских замков сами по себе никогда не двигаются. Ну, в их движении собственно и есть прелесть. Два человека в день пропадают стабильно, а те, кто их двигает, кормится. Но вот мосты. Статичны. Но чертовски непредсказуемы.       Никакой стабильной кормёжки, пусть вас к ним и тянет.              Да, мне приходится мириться с синими лицами под ними, как и с мерзким мне хлюпаньем. Но мосты я люблю всем сердцем, которое у меня когда-то было. Особенно Чернышёв.        — Ты меня не понимаешь! Как, как этот человек может упрекать нас в том, что мы просто хотим писать! — Юноша, напоминающий своим профилем какую-нибудь хищную птицу, активно жестикулировал руками, пытаясь доказать что-то своему более высокому и плотному товарищу. — Декаденты! Вальдемар, он обозвал нас декадентами!              Высокий человек в непонятном и до одури странном по своему крою для Санкт-Петербурга, да и в целом для Империи, пальто, неторопливо убрал во внутренний карман абсолютно непримечательную чёрную книжечку и также неторопливо отошёл от перил моста, преграждая идущему задом-наперёд юноше путь.       Его товарищ с круглым лицом и абсолютно безобразным носом напоминающим картошку потянулся к взволнованному молодому человеку, пытаясь его остановить, но тот лишь отскочил, неминуемо приближая собственное столкновения со странным белокурым незнакомцем.        — А ты меня не останавливай, друг мой! Все они! Все, Вальдемар, уподобляются новомодным критикам! Вот взять, хотя бы этого пресловутого педагога по латыни, он просто дословно цитирует слова Золя…              Договорить юноша не успел, ведь неминуемо врезался в грудь странно ухмыляющегося незнакомца, который на удивление Вальдемара Гиппиуса, тщетно пытавшегося предотвратить неловкую ситуацию, даже не шелохнулся. Незнакомец лишь положил свои неестественно бледные кисти на удивлённо взметнувшиеся плечи Добролюбова.        — Ну что же вы так беснуетесь голубчик, критика ведь явление повсеместное. — Мужчина усмехнулся и тут же выпустил из своей хватки ошарашенного писателя. — Сегодня у милой Любови Яковлевны постарайтесь быть немного осмотрительней иначе все наши с вами старания будут напрасны. А вы проследите за вашим милым птенчиком, Владимир Васильевич, вы же так светлы, может быть, не дадите мраку сомкнуться.              Интонация, с которой он обратился к Гиппиусу, была насмешливая. От неё по спине Вальдемара прошёлся табун мурашек. Двое юношей удивлённо смотрели на неторопливо удаляющегося вниз по мостовой белокурого мужчину.        — Вальдемар, ты…        — Нет, я его до этого не видел. Что с твоими плечами, Саша?              Добролюбов дотронулся до своих плеч. На его шубе было что-то склизкое и тёмное, по своей консистенции напоминающее не то чернила, не то кровь.        — Ты тоже это видишь? — Его большие чёрные глаза были навыкате. Добролюбов смотрел на Гиппиуса и не мог поверить. — Саша, ты теперь тоже это видишь?              

***

             Вечер у Гуревич в этот раз был какой-то странный. И это Пётр Петрович чувствовал несмотря на отсутствие каких-либо на то предпосылок. В девятнадцатом веке, когда человек всё больше стремился то ли причислить себя к богу, то ли вовсе породниться с животным, Перцов был склонен примкнуть ко второй группе, пусть и негласно. И сейчас он всё больше и больше в этом убеждался. У животного есть инстинкты, которые предупреждают его о надвигающейся опасности. Вот и инстинкты Перцова били тревогу.              В трёх комнатах, снимаемых Любовью Яковлевной, собрались разные люди, но один из них был Петру Петровичу интересен более всего. То ли из-за того, что одно ожидание его появления и тем более само появление вызывало волнение среди присутствующих в принципе, то ли от того, что рядом с ним инстинкты Перцова кричали так, что, казалось, стёкла выпадут из оконных рам, превращаясь в крошку. — Я был о вас наслышан, Александр Михайлович, — несмотря на то, что Перцову было уже практически тридцать, ни капли неуважения не прозвучало в его обращении к худощавому девятнадцатилетнему юноше, — не желаете ли продолжить наш разговор в более уединённом месте?       Весь вид юноши был властен и надменен. Перцов помнил о нём достаточно много из рассказов Минского и Мережковского, и, казалось, не знал абсолютно ничего. Возможно, взгляд этих лермонтовских и абсолютно чёрных глаз был лишь смешением польских и французских генов, а возможно дело и вправду было в чём-то другом. Потустороннем. Да, пусть Пётр Петрович и был в большей степени материалистом, но это нисколько не мешало ему задумываться о возможности, пусть и мизерной, иначе бы он не приходил сюда. Иначе бы он никогда не жал руки символистам. — И правда, Александр Михайлович, не хмурьтесь, уделите Петру Петровичу время, он не так критичен, как вам может показаться.       За спиной Перцова раздался хриплый голос, и мужчина выронил фужер. Всё в комнате вмиг стихло. Пётр Петрович не мог даже пошевелиться, а на скучающем лице Добролюбова появилось удивление. — Уверен, что он не будет повторять, что «Чтобы завершить изумительный конец этого громадного века, чтобы выразить всеобщую горечь сомнения, тревогу умов, жаждущих чего-нибудь незыблемого, нам предлагают неясное щебетание, грошовые вздорные песенки, сочиненные трактирными завсегдатаями! Все эти молодые люди (которым, кстати сказать, за тридцать, за сорок лет), занятые в столь важный момент исторической эволюции идей подобными глупостями, подобным ребячеством, кажутся мне ореховыми скорлупками, пляшущими на водопаде Ниагары», господин Мережковский ещё не успел ему отдать перевод этого интервью.       Высокий мужчина непонятного возраста аккуратно вышагал из темноты одной из комнат, передавая свой полупустой бокал с недопитым красным вином хозяйке, смотрящей на него заворожённо и слегка невменяемо. Никто не мог поверить, что Гуревич была способна в принципе с таким благоговением принимать грязный бокал, не то, что смотреть на мужчин. Его лицо было непонятным сочетанием резкости и миловидности. Волосы были будто бы сожжены, а всё тело какое-то непропорционально тонкое, длинной и ломаной, что лишь подчёркивалось узкими чёрными брюками на высокой посадке и рубакой, которая была ему непомерно велика. — Какой же вы неаккуратный, Петенька, — гость усмехнулся, смотря на осколки, — Любонька, позови Лизаньку. — Да, да, конечно, ваша светлость.       Несмотря на свою внешнюю ломанность, двигался мужчина мягко, подобно большой кошке. Дамы стали перешёптываться, когда он подошёл к Добролюбову и улыбнулся. Перцов хотел бы отшатнуться, но его ноги будто прибили гвоздями к полу. Улыбка того, кто смог очаровать непреклонную Гуревич, казалось, сейчас начнёт увеличиваться и разорвёт кожу от уха до уха. Зубы, нет, не зубы, клыки были покрыты чем-то вязким и красным, что уж точно не было вином. Незнакомец аккуратно положил свою ладонь на щёку Добролюбова и с нежностью посмотрел в удивлённо распахнутые глаза юноши. После провёл длинным, неестественно длинным и острым языком по передним зубам, нет, клыкам и резко развернулся к Петру Петровичу. — Давайте мы сделаем так, — Перцов не мог оторвать глаз от него, — Раз Александр Михайлович, так хотел со мной встретиться, что даже рассорился с университетом, а вы так хотели встретиться с ним, что обманывали солнечного мальчика Вальдемара и клялись в дружбе, мы с вами побеседуем втроём. — Неестественно голубые глаза незнакомца начали сиять. — Но потом вы всем можете говорить, что «в те вечера Добролюбов удостаивал сколько-нибудь нормального разговора только меня, которого знал по «Философским течениям», пусть вас конкретно он и не знал.       В комнате, как по команде раздался громкий и неестественный смех всех присутствующих. — А вы, к какому направлению себя относите? — Перцов говорил хрипло, будто бы его горло сжали. — Случайно не акмеизм, я вас раньше здесь не видел, но Любовь Яковлевна… — Что вы, Петенька. — Мужчина снова повернулся к заворожённому Добролюбову. — Как говорил один мой хороший друг: «Что такое реальность сама по себе? Нам доставляет удовольствие ее правдивое изображение, которое может дать нам более отчетливое знание о некоторых вещах; но собственно польза для высшего, что в нас есть, заключается в идеале, который исходит из сердца поэта». А каков идеал, Александр Михайлович? — Эфемерен, как дух. — Юноша трясущимися пальцами с опаской дотронулся до руки, которой мужчина придерживал его лицо. — Но если приклонить перед ним колено и положить на его алтарь сотни жертв, то певец станет новым пророком.       Мужчина разразился смехом, который видимо никого кроме Петра Петровича не смутил, хотя он больше походил на воронье карканье.

***

      Окно было открыто нараспашку. Белые занавески напоминали волны из морской пены из-за сильных потоков морозного воздуха. По чёрной комнате кружили ошмётки от белых листов. В центре всего этого сидел сгорбленный мужчина, которому на вид было все тридцать пять, хотя ему только минувшим летом исполнилось двадцать два года. Он судорожно перебирал в руках остатки бумаг. Абсолютно белых бумаг. Лицо его было осунувшимся, болезненно худым, как и тонкие запястья, которые чуть согни — сломаются, как шепки. — Нет, нет, — он повторял, как заведённый, — нет, не может быть, я помню, я помню…       Дверь распахнулась, и в комнату вбежал Гиппиус, падая рядом с другом на пол. — Саша! Саша, посмотри на меня! — Вальдемар взял Добролюбова за его худое лицо и пытался обратить на себя взгляд абсолютно безумных глаз. — Нет, я сделал, я сделал, ему должно было понравиться, почему ничего нет… — Вальдемар, ты видишь он не в себе, нам нужно… — Стоящий в дверях Эрлиха осёкся.       Добролюбов оттолкнул Гиппиуса и подскочил, начиная смеяться. — Я, я сам написал ему Евангелие, я! Я его пророк! Я не просто поэт, я пророк! — Мужчина начал собирать кусочки бумаги, разглаживая каждый из них. — Да, да. Он просто не хочет, чтобы оно появилось раньше времени, да…       Александр подскочил к своему товарищу ещё по гимназии и с силой впихнул в его руки бумаги. — Яша, Яша, спрячь их! Спрячь, пока он не проявит стихи! — В тёмных глазах Александра Добролюбова была бездна, от которой по спине Вольфа Исааковича Эрлиха пробежали мурашки. — Какие стихи, Саша?       К Добролюбову со спины аккуратно подошёл уже поднявшийся Гиппиус и отстранил друга от вцепившегося в бумаги то ли от страха, то ли от преданности уже обезумевшему товарищу Эрлиха. — Его стихи! Невидимые стихи, как его книга! Невидимая!       Добролюбов резко поднял руку вверх, явно пытаясь донести до Вальдемара, по его мнению, вполне очевидные истины, что и оголило его запястье. Надрезанное в нескольких местах неоднократно, где всё еще свежие раны слабо кровоточили. Добролюбов застыл, а после на его лице появилась устрашающая улыбка. Он начал тыкать своими ранами в лицо стоящему в ступоре Гиппиусу. — Вот! Вот! Я точно знал, что писал! Он оценил, он просто… — Боже, Саша, что же ты наделал… — Вальдемар дрожащими руками взял его запястье.

***

— Боже мой! Это просто невозможно!       Девушка с силой захлопывает крышку ноутбука, да так, что стол вздрогнул и прилёгшее после поглощения практически всего шоколада в доме существо подскочило и недовольно каркнуло. — Что? Это тихий ужас! Я ничего не могу найти адекватного про этого Добролюбова! Я не понимаю, почему его вообще выделяют, как одну из основополагающих фигур! Его стихи вообще ничем не отличаются от других. Символист, как все. Я понимаю, что поэты, это не математики, но не настолько же они нелогичны, чтобы говорить, что это «Основоположник русского декадентства?! — Девушка запустила руку в свои короткие русые кудри. — И что мне с этим делать? Вдобавок, по нему нет ничего толкового. Почему тот, кого описывают чуть ли не чем-то демоническим в своей гениальности, в один момент всё бросил и перестал писать вовсе?! А после вообще появился какой-то сборник, хотя он якобы вовсе писать разучился?! Кстати, как этот сборник назывался…       Ворона, принявшее вид беловолосой девушки, захлопнуло ноутбук и закатило глаза. — Слушай, неси бред с умным лицом и рассказывай легенды, я, что зря их делало? — Существо потянулось и с кошачьей грацией пошло на кухню. — Лучше сходи в магазин и купи мне «Ritter Sport» с орешками, он по акции.       Девушка, сидящая за рабочим столом, застыла, а потом медленно открыла ноутбук, ища название сборника стихов. «…Его последний сборник лирики «Из книги невидимой»…»       Она перечитала строчку несколько раз, а после взглянула на абсолютно неприметную чёрную книжечку, на которой и спало всё это время существо в образе белой вороны. — То есть, ты свело с ума Добролюбова и я теперь мучаюсь с моим заданием из-за тебя?!       Из дверного проёма показалось миловидное женское личико, жующее что-то. — Воще, я перефло потом на… — Из-за того, что Ворона вновь поглощало сладкое ничего не было понятно. — Так, сначала дожуй, а только потом пытайся меня убедить, в том, что ты поступило милосердно, начав свою шоколадную диету с него, оставив помешенного болтаться с поехавшей крышей где-то в Сибири. — Девушка устало выдохнула, сохраняя документы и закрывая вкладки браузера. — Так ты всё же сходишь за шоколадкой? Это мне не нравятся... — Ворона скривилась, дожёвывая шоколадную конфету, фантик от которой оно бросило рядом со своей записной книжечкой, когда опёрлась бедром о рабочий стол. — С орешками? — С орешками. — Миловидное женское лицо существа рассекла улыбка от уха до уха.