Honsool

      Ещё никогда Юнги не казалось, будто весь мир уменьшился до ничтожно малых размеров: лишь для него и его психики. Словно ему был виден только крохотный участок неба без единого созвездия — все они были разбиты, а звёзды оторваны от своего места и соединены в хаос. Всё, что было миром (сейчас находящееся за пределами психики Юнги) стало кипящей мглой, поглощающей цветное небо, но сам Юнги был чёрно-белым.              Вот, он почувствовал, как Чимин потянул его за локоть, прижимая к себе, но не обратил на это никакого внимания, даже если тот положил голову на его плечо и вёл кончиками пальцев по колену, между которыми зажата сигарета. Всё такая же — коричневая, украшенная золотой короной, возможно, та, что оставил в пабе Чимин.              Юнги не было никакого дела до того, что он нравился Чимину, и совсем безразлично то, что тот касался его даже под рубашкой и игрался с бляхой ремня. Но ему было наплевать на то, чтобы остановить Чимина. Он осознанно позволил касаться себя — значит, и осознанно допустил себе стать обесцвеченным навстречу кипящей мгле.              Больше Юнги был занят вопросами политики паба и регулирования цен, а чувства и прикосновения Чимина хоть под одеждой казались ему побочными. Будто в его приоритете нельзя было переживать глубокие чувства; страстной любви в этом понятии не существовало, а жизнь шла без противоречий и иронии. Чимин же хотел уверить его, что любовь выше денег, но сам понимал, что здесь ему не хватало доказательств.              Чимин был свято уверен в том, что всё, окружающее его, — следствие любви или её отсутствия. Но чтобы доказать подлинность этой любви, её только предстоит собрать в массу, слепить нечто бессмысленное и придумать романтичную историю, чтобы выставить за круглую сумму.              Любовь — это малость, упрекнул его Юнги: он знал вожделение — оно естественно и здорово, и любовь в этом случае не иначе как болезнь. В качестве лекарства нередко помогал гнев, подумал Юнги, либо самые настоящие ревность и ненависть.              Сжимая отчего-то дрожащие руки Юнги в своих, Чимин мягко улыбнулся и попросил его немного подождать — и тогда тот получит удовольствие. Чимин целовал его губы без особых чувств, скорее, как утешить или привлечь внимание. Вместе с тем он медленно и с дикостью, казалось, ему совсем не свойственной, расстёгивал прозрачные пуговицы рубашки Юнги и ширинку брюк.              Чимин прошептал тому, что всё в порядке, и через некоторое время ему станет хорошо. Он стянул рукава рубашки одновременно, как бы заведя руки Юнги за спину, и отбросил куда-то в сторону: она попросту оказалась за пределами психики Юнги и растворилась во мгле. Но нет ни шипения, ни исходящего пара — абсолютное «ничего».              Юнги уткнулся Чимину в угол между шеей и плечом, закрыв глаза, — мир от этого стал только плотнее. Однако, стоит Юнги закричать — и мир, и реальность лопнет.              Чимин уже ласкал его обнажённую спину, медленно водя ладонями по коже. Он мягко касался мышц и остро выраженных ключиц, и, как бы эгоистично это не звучало, старался заставить Юнги принять себя, чтобы тот принадлежал только ему.              Юнги ещё несколько лет назад придумал себе имя «Gloss» — кожа странно блестела под электрическим светом, но татуировки выглядели напудренными.              Чимин почувствовал какое-то щекотание в области шеи — Юнги с паузами целовал его, прикусывая кожу. Ладонью он проскользнул в брюки Чимина, слегка сжимая ягодицу и только больше кусая шею.              Как странно: мир стал плотнее и меньше, а в голове Юнги воцарилось состояние «Му», но почему он помнил, что было завтра, и не знал, что будет вчера? Почему-то в его психике осталось место для желания, однако если та пополниться чем-либо ещё, он сойдёт с ума и застрелит либо себя, либо Чимина.              * Му — буддийская категория полного отрицания. «Состояние Му» — сознание, очищенное от идей внешнего мира.              Юнги никак не мог понять, что же такое Му, даже представлять не получалось. Иногда он слышал это слово краем уха, а иногда оно вдруг возникало в памяти совершенно неожиданно. Однако, Му — это когда вообще ничего нет, поэтому понимать или представлять его незачем. Тогда что в Му делал Чимин?              Юнги прижал того, сажая на себя и будто боясь, что Чимин окажется ненастоящим и в любое мгновение может пропасть. Юнги игрался с его волосами, когда тот сбросил клетчатую чёрно-оранжевую рубашку и следом серую футболку с вышивкой рыб.              — Послушай, — вдруг ласково позвал Юнги, проведя ладонью по спине Чимина от поясницы до загривка по позвоночнику.              Юнги завороженно смотрел на него, одной рукой лаская соски, другой держась за бедро. На коже Чимина мгновенно выступили мурашки; он стал менадой — полуобнажённый и открытый перед Юнги, с каким-то идиотским животным влечением в глазах. Чимин весь — желание.              — Что, Юнги?              «Что-то в нём не так», — проскользнуло в голове Юнги.              Ему показался голос Чимина чужим — незнакомым, хотя лицо оставалось тем же, что и в первую встречу. Он искал в его интонации знакомые черты, но никак не мог уловить их, будто они разговаривали, как минимум, на разных частотах или вовсе с других планет.              — Ты действительно здесь?              — Ну конечно.              — И никуда не исчезнешь?              — Никуда не исчезну, — улыбнулся ему Чимин, бегло целуя лоб Юнги с каким-то мокрым следом. — Люди просто так не исчезают.              Даже запах отдалённо похож на тот, что был ранее, — всё тот же миндаль и сигареты, но голос — не тот.              Юнги опустил это, придя к мысли, что сейчас нужно глубже клинков вонзать чувства, без конца ударяющие в голову, кричать громче бомб (и пускай мир лопнет), беззаботно двигаться в кайфе и отбросить какие-либо домыслы. Тут же накатил стыд — и, конечно, закружилась голова, а мир вокруг, казалось, на несколько мгновений остановился.              Чтобы Юнги расслабился, ему нужно почувствовать себя желанным, банально ощутить волну удовольствия и тело партнёра. Одновременно ему нужно постараться, чтобы в этот поток вошло всё тело. Он сжал ладони на бёдрах Чимина, чувствуя упругую плоть, и быстро снял с него брюки и нижнее бельё, оставив их болтаться на ноге.              Тот большими пальцами убрал с лица Юнги чёлку, волнующе коснулся ушей и зачем-то обвёл их контур. Его лицо оставалось без особых эмоций, но глаза следили за каждым движением; кожа была холодной, особенно на пальцах, а соски под электрическим светом выглядели странно твёрдыми и тёмными.              Юнги жадно целовал его в угол челюсти, не закрывая глаза и наблюдая за тем, как бы изменилось лицо Чимина, если он возьмёт его мошонку, слегка сжав в ладони. Он провёл пальцы вдоль твёрдого пениса, нажав на какую-то точку под головкой, заметно разделённой на две полуокружности. Чимин от этого только поджал брови и губы, странно сощурив глаза.              Юнги неспешно провёл руку через промежность к анальному отверстию, несильно надавив на него; другой рукой он ласкал сосок Чимина, едва оттягивая и ощущая под пальцами небольшие железы. На щеках Чимина выступил лёгкий румянец, и он взял опору на плечи Юнги, когда тот прикоснулся к его члену сначала одними губами, а затем наполовину вобрал в рот.              Он выпускал пенис поступательными движениями, а вбирал расслабленно, облизывая головку. Одновременно с этим он протолкнул средний палец в анал Чимина, трогая тёплые стенки. Нет влажности — сильно торопясь, Юнги почти вслепую нашёл лубрикант и выдавил на пальцы.              На мгновение Чимину показалось, что он не должен был рождаться, если его «предназначение» — быть здесь и получать удовольствие, чувствуя огрубевшие пальцы в себе, испачканные смазкой.              Он резко задрал голову, когда кайф прижёг кожу, прилив к затылку, точно огромная волна, но та, вместо того, чтобы откатить назад, становилась сильнее и даже теплее. Во рту было ужасно сухо, будто Чимина набили ватой или он съел мотыля.              Стоило ему опустить голову, он увидел, как Юнги жадно смотрел в глаза, вытолкнув член и прижавшись к нему щекой. Его зрачки страшно увеличились и словно помутнели, не отражая никакого блика. Чимин опустил руку к промежности Юнги, прикоснувшись к члену того, после чего сжал кольцо на стволе. Пенис Юнги оказался ненамного больше и темнее, чем член Чимина, но был наклонён в левую сторону, прижимаясь к чужому бедру.              Тело Чимина покрылось буграми желания, и ему показалось, будто он всё ещё ощущал влажный и горячий рот Юнги. В пальцах и лице Чимина тот видел дерзкие жесты, вызванные избытком чувств, и незнание, как прикасаться к себе.              Юнги погружал пальцы медленно и с осторожностью, не признавая страх навредить, — скорее, он допустил, что это приносило ему удовольствие. Он видел, как становилось хорошо Чимину, стекала с его подбородка слюна, дрожали ноги, а сам он отчаянно цеплялся за плечи Юнги.              Все отклики на капризную любовь больше походили на тонущий корабль; пучина с силой тянула его, поглощая с мачтами. Юнги представлял это по дрожи рук и кадыка Чимина и лёгкой тени, покрывшей лицо того. Как наяву Юнги наблюдал за поднимающимися по палубе пеной и водой, лениво лижущей закрученный реечный руль. Вместо собственного сердцебиения Юнги слышал тихий плеск бурунов и приказал воображению угомониться к чёрту.              Со звонким шлепком по ягодицам, поддев бёдра, он развернул Чимина так, что тому пришлось опереться ладонями о пол, всё так же раздвинув ноги перед Юнги. Тот выдавил смазки и лениво растёр между пальцами, рассматривая её текстуру, после чего со всей деликатностью, на которую он был способен, погружал один за другим и прикасался к мягким стенкам, другой рукой сжимая бедро Чимина до побелевших пятен.              Юнги заметил, как Чимин начал мастурбировать одновременно с тем, как принимал пальцы, и, должно быть, уже готов был кончить. Член Юнги упёрся ему в ягодицы, плавно скользя между ними.              Юнги, наблюдая, как проталкиваются пальцы, услышал свистящий шёпот и зов своего имени в лихорадочном «Юнги, милый, Юнги, чёрт возьми», едва различимом между вздохами и поскуливающими стонами. Однако, когда Юнги почувствовал, что Чимин готов, он направил пенис в анус и вогнал его коротким тянущимся толчком.              Какая бы то ни было любовь, обречённая на неудачу, стоила всей боли, граничащей с удовольствием, которую испытывал Чимин. Он хотел оказаться любимым и нашёл нечто сокровенное и истинное в наслаждении, что приносил ему Юнги; а если Чимин находил что-либо истинным, он будет обязан это сберечь, даже если придётся пойти против чужой воли.              Образ Юнги он видел оттеночно и в ощущении долгих толчков, которых сменяли лихорадочные короткие и ломаные, в то время, как для Юнги Чимин оставался звуком. Он слышал жалобное и приглушённое поскуливание, тяжёлые вздохи, каждый похожий на следующий, и беспорядочный зов своего имени — Чимин просил не останавливаться, нередко падая на локоть свободной руки.              — Боже, Юнги, — отчётливо расслышал тот и надавил на поясницу Чимина ладонями, как бы направив его бёдра на себя.              — В кого ты там веришь, чёрт возьми? — внезапно бросил он, с ревностью вгоняя член до мутных пятен перед глазами и дрожи ног.              Юнги увидел, как поднялись лопатки Чимина, когда тот встал на оба локтя; тень только больше лизала его тело, придавая множество оттенков, а на полу появились две полосы полувязкого семени.              Тогда Юнги придумал: всё, что только здесь произошло, — это акция протеста, мол, мужчина хотел мужчину. Где высшая цель — почувствовать себя желанным и получить удовольствие, бьющее в затылок, наравне с достижением нирваны после преодоления «состояния Му», но тут же Юнги приказал себе завалиться нахуй.              Юнги, с силой сжав бёдра Чимина, откинулся на спинку дивана и рассматривал, как вытекало его собственное семя, от жёлтого света принявшее соответствующий цвет, хотя и более тусклый. Чимин нелепо согнул колени, стараясь спуститься на пол, но со шлепком упал на него; следы от рук Юнги на его бёдрах покраснели и начали зудеть, будто кожу прижгли зажигалкой.              Перед тем, как закрыть глаза, он вдруг заметил: у Чимина на обеих руках было по пять пальцев, а когда уже открыл, перед ним был совершенно другой человек, лишь едва похожий на Чимина.              — Иди вымойся, — сухо произнёс Юнги, зарываясь пальцами в волосы и несильно оттягивая их, — и проваливай.              «Боже», — подумал он, испуганно наблюдая, как незнакомый парень собирал свои вещи и искал ванную.              Уже после того, как он покинул квартиру, Юнги судорожно промывал глаза и плескал воду на лицо, приказывая себе «проснуться». Однако, от этого он только перестал узнавать своё лицо — в отражении он выглядел куда более уставшим, чем когда-либо: первые морщины стали отчётливее, равно как и складки вокруг рта и крыльев носа, появилось какое-то воспаление на скуле и отросла щетина.              Юнги рассматривал своё лицо в разных ракурсах, упорно видя чужого человека, со слипшимися ресницами и покрасневшими глазами и носом. Вдруг ему показалось, что когда-то он уже проходил нечто подобное, но на каком-то уровне памяти, который никак не мог поймать.              Уже нет «того» Юнги, что красил бы волосы под блондина, выщипывал засечки на бровях, дрочил в загаженных комнатах и цеплял значки с Китом Харингом на лямку белой «Yamaha», на которой изображён ряд символов Инь-Ян, хватаясь за любые отношения, только подвернувшиеся ему.              — Что, блять, происходит? — глупо спросил Юнги у своего отражения, проведя ладонями по лицу так, что оттянул нижние веки, обнажив розовую оболочку и ранее не видные многочисленные сосуды глаз.              На Юнги как бы лежал отпечаток запустения и распада, но в зеркале он видел себя насквозь, являясь частью этой картины. Будто он рос, вырвавшись из материнской утробы, лишь для украшения либо был выращен на плантациях.              Головокружение сводило его с ума.              Должно быть, он уже пришёл в себя, если отражение в зеркале не изменялось, искривляя черты лица Юнги: покраснение уже прошло, и выглядел он нормально, если, конечно, не считать стекающие капли воды с висков.              Было бы куда легче, если Юнги был гермафродитом — и тогда никаких страданий, никаких подходов к другому человеку, вылазок, даже переспать на одну ночь не стоило ничего из перечисленного. Трахнет себя с самого утра, встретит с работы поцелуем в зеркало.              Юнги начнёт любить себя так, что эта любовь волной захлестнёт его с головой и прижжёт кожу. Сначала ему станет жарко, затем холодно, и вот, он уже скребёт с себя признаки другого пола, другого человека.              Юнги вышел из ванной с комом в горле, будто там застрял кусок жилистого мяса, однако, если присмотреться, можно заметить: силуэт Юнги ещё отражался в зеркале и смотрел тому вслед, сильно наклонив голову. Он стоял там и наблюдал серьёзно и напряжённо, словно дожидаясь того, что не могло не произойти.