Honsool

      Электрические провода, верхушки столбов и карнизы домов слабо поблёскивали, когда на них падал свет фар проносящихся мимо автомобилей. Прошлой ночью выпал снег, но уже на следующий день всё почернело от сырости и сочилось водой.              Застеленное водяным паром и, казалось, больное небо покрыла какая-то порозовевшая свинцовая плесень, посреди которой завис белый череп луны. Оранжевый свет фонарей становился мягким и как будто мутным в заполнившим город смоге и сигаретном дыме.              По улицам прохожие шли, уткнувшись взглядом в землю, не потому, что несчастны и походили на сардин в консервах, а потому, что просто внимательно смотрели под ноги.       Конечно, при взгляде на них напрашивался логический вывод: общество, вынужденное постоянно следить за башмаками (как бы не оступиться и не упасть), ездя на работу и домой, правда в чём-то несчастно.              В такой форме, пожирая одного человека за другим, обыденность только перемалывает в месиво людские тела и нервы. И, конечно, неудивительно, что происходили вспышки насилия и теракты, как это случилось двадцатого марта девяносто пятого года.              Юнги привычно катал лёд в стакане из-под минералки с нарезанным лимоном, облокотившись на кулак за барной стойкой. С той же прозрачностью, что гладь озера, в его лице отражено сильное напряжение, точно неисправный кабель. Кажется, одна оплошность — и крышка: произойдёт замыкание, и мозг Юнги, разделённый на две плоскости, даст сбой.              Была выключена треть света, поэтому бармен работал под жёлтой светодиодной лентой. Четвёртая часть направлена на сцену, где обычно играли студенты из местных консерваторий: сейчас там выступала команда комиков, постоянно перемещающие и волочащие за собой стул и стойку микрофона.              Юнги здорово заплатил им за вечер, а за две недели уже распространял анонс, отчего загруженность составляла сто процентов. Причём выручка комикам шла с билетов, а бар и кухня — соответственно, самому заведению.              В зале красиво переливался жёлтый блеск бокалов, бегло перемещаясь из стороны в сторону. Редко поднимался полупрозрачный сигаретный дым (похоже, ментоловых, заметил Юнги).       Здесь нет жизни в заурядном её понимании, лишь умело разыгранный спектакль, копирующий обыденность, какие устраивали в средних школах.              Комики, сменяющие друг друга в среднем каждые восемь минут, вызывали сплошь положительные эмоции, и в некоторых поднятых темах Юнги находил своё отражение. Под их произношением было нетрудно понять иронию над обыденностью, в которой обычно звучали фразы, собранные в книгах по этикету.              Люди представлялись Юнги уродливыми и комичными, а жизнь смешением подлых поступков, достойных только смеха. Однако, всё же он не один: посреди большой «уродливой» толпы он был с теми же навязчивыми идеями и ошибками в прошлом.              Похоже, каждый видел жизнь вроде сложной партитуры. Все эти шестнадцатые и тридцать вторые доли, странные символы и непонятные закорючки преследовали их постоянно. Овладеть такой грамотностью — огромный труд, но даже если они, хоть бы здешняя публика, научатся правильно читать эти знаки, а то и превращать в нужные звуки, всё равно ещё не факт, что кто-то оценит их по достоинству.              Однако, что бы ни случилось и как ни бежал Юнги, он всегда возвращался к себе. Мальчишка, когда-то красящийся под блондина, «прокажённый» среди воспитанников религиозных школ в консерватории, мечтающий о большой музыке, всё ещё находился на каком-то подсознательном уровне.              Причём таком «уровне», что, во-первых, Юнги не мог найти, а во-вторых, возможно, и не сможет, если этот уровень окажется чем-то ограждён и зарыт. Как если бы Юнги хоронил домашнюю кошку — швырнул в бумажный пакет, углубил почву и попрощался, забрасывая землёй.              Привыкший к возгласам во времена студенческих волнений, голос Юнги остался резким и громким, вонзая слова глубже клинков, поэтому дисциплинировать коллектив или привлечь к себе внимание у него не доставляло никаких трудностей.              Он шёпотом разговаривал с поваром о каких-то пустяках, пока не начал понимать, что тот с ним совершенно не согласен в обсуждении какой-то дилеммы. Повар был в хорошем расположении духа, даже как-то странно улыбался, и отчасти непреклонен перед Юнги, однако, быстро осознал обратную сторону проблемы с чужого взгляда.              Должно быть, Юнги ещё верил и молился особенному почерку артиста — искренности, когда дело касалось отношений с людьми. До сих пор искривляя человеческие ценности, он всё так же уверен, что жить нужно для себя. И если его ярые убеждения не были разрушены за эти несчастные пятнадцать лет — значит, Юнги не расстанется с ними до конца.              Возможно, он — человек-пустышка, рассуждал Юнги. Но ведь именно в его пустоте люди, хотя и ненадолго, обрели пристанище. Убитые, сторчавшиеся и даже последний бойфренд, благодаря которому Юнги поверил в нежное и трепетное чувство любви, нашли в этой пустоте своё место.              Все эти люди, однажды покинувшие его, приходили либо опустошить, либо пополнить «подсознательный уровень» и решали, «стоит ли овчина выделки», — тратить на него время.              Последний бойфренд, равно как и незнакомый парень, с которым переспал Юнги, хотели уверить его в чистоте и изяществе любви. Но тот опровергал всяческие попытки изменить его мнение: любовь он всё ещё считал формой предвзятости — любить можно только то, отчего хорошо или то, в чём нуждаешься.              Как человек мог говорить, что любил другого, если на свете, возможно, ещё с десяток тысяч людей, которых он бы любил намного больше, если знал?              Однако, в человеке по имени «Юнги» что-то искажено, перекручено и неправильно. Ведь представлять, как даже малознакомый Чимин отдавался кому-то другому, было невыносимо.              Карма оказалась самым метким лучником, но попадала не потому, что она — гениальный стрелок, а потому, что велась уплотнённая стрельба. Юнги причинил столько боли бывшим партнёрам, ранил последнего бойфренда до истерики — теперь он жрал боль сам в отношении Чимина.              Ревность и всяческие её проявления были ему противны, поэтому он списывал какую-то тупую тянущую боль на тоску. С ревностью Юнги обходился похожим образом, что и с абсурдом общество: либо не принимал сущность, либо облекал в плоть.              Превыше всего он ставил хорошую шутку, стакан виски и интересного собеседника. Ревность и тоска для него сейчас — побочные состояния, и Юнги, посмеиваясь с какой-то шутки, бегло обводил контуры татуировок на руке, зажимая фалангу за фалангой — от «а» до «s».              Он был готов превратить в шутку любую ревность или тоску, если бы не вдруг подсевший рядом парень, так похожий на Чимина. Юнги мобилизовал всё, что могло ощущать: руки, ладони, пальцы, уши, нос, даже язык и колени, пытаясь разобраться, кто этот парень таков.              «Возможно, я снова поспешил, — вдруг оговорился Юнги, рассматривая этого парня, но узнать, кто это был на самом деле, получалось так себе. — Если это окажется какой-нибудь смазливый мальчишка из бойз-бенда, я запросто обижу его».              — Юнги, — полупьяно прошептал парень, рассеянно улыбаясь.              Тот заметил, что треугольник его подбородка стал округлее вроде трапеции, а в полутьме едва виден удивительно ровный ряд зубов (однако, когда присмотрелся Юнги, он заметил, что один из передних зубов парня несильно выступал перед вторым).              Возможно, он видел рок-звезду с изрезанным шрамами лицом, а возможно, Солнце — такое яркое, что становилось больно глазам. Юнги смотрел на него с подозрением, сжимая мизинец и как будто стараясь размыть чернила.       Казалось, парень специально демонстрировал это превосходство: чуть улыбающееся, с полузакрытыми глазами лицо, точно статуя Будды, — такой человек побеждал голыми руками.              — Я искал тебя… вас, — оговорился парень и вдруг указал на толчею возле сцены, осматривая почерневшие силуэты, между которыми привычно переливался жёлтый блеск фужеров, — там, в зале. Даже чью-то девушку, походу, толкнул нечаянно.              Слушая его голос, с опьянения похожий на детский лепет, Юнги уже не сомневался, что перед ним Чимин. На ту же кожаную куртку, что была и в последнюю встречу, тот нацепил пару золотистых булавок, а на воротнике серого пуловера болтались жёлтые очки в тонкой оправе.              «Псих», — внезапно подумал Юнги, поджимая брови.              — Приятно видеть тебя снова, Чимин, — наигранно любезно произнёс он и подозвал бармена загнутыми вверх пальцами. — Будь другом, наколдуй «Серебряную пулю», — обратился он уже к тому.              — «Серебряная пуля» — это что? Типа… — додумывал Чимин, навалившись руками на стойку, — я не знаю, зелье от нечисти?              Похоже, Чимин когда-то читал Кинга, а может, это только совпадение, что его реплика оказалась практически идентична происхождению «Серебряной пули». Юнги едва слышно хмыкнул — так же тихо осыпался песок на берегу моря.              — Это хороший коктейль, Чимин-ще.              Он поджал губы, рассеянно поддакивая себе с всё тем же бесстрастно-холодным, волевым лицом. Было такое впечатление, точно кто-то до предела затянул и так уже натянутую струну.       Наряду с умением обострять мысли и чувства требовались ещё собранность и спокойствие, а эти два требования, трудносовместимые в одном человеке, изнуряли нервную систему, подставляя под удар психику.              — Четвёртый комик — Ли Соён — мой любимый, — смотря в сторону сцены, полугромко сказал Чимин, выдержав небольшую паузу от проходящего по залу хохота. — Всегда её выступления за душу берут. Одновременно такие близкие, но как будто из разных миров.              Юнги находил странным разговорчивость Чимина, но не имел мотива остановить того, потому что ему нравилось это.              Вдруг ему стало ужасно тоскливо, рассматривая это широкоскулое лицо, прямой нос, почти не расширяющийся на кончике и аккуратно сложенные губы. На мгновение Юнги показалось, что Чимин обманул его, когда клялся, что он настоящий и никуда не исчезнет.       Одновременно с этим Юнги понимал, насколько же это глупо — обвинять Чимина в том, что он представлял того, когда трахал какого-то незнакомого парня.              Однако, всё-таки хотелось, чтобы Чимин исчез хотя бы на несколько минут, пока Юнги не придумает что-нибудь толковое. Представление, как бы Чимин отдавался кому-то незнакомому, напоминало фильм, где он должен раздеться, чтобы помочь белому мужчине с фотографией.              Юнги зажмурился, чтобы не думать и не видеть того, как бы Чимин ласкал другого, чужого мужчину и любезно предлагал своё тело, потому что его, во-первых, гложила ревность, а во-вторых, пугала идея несуществующего фильма.              В это время бармен поднёс шот «Серебряной пули» и мгновенно обратился к другому гостю. Юнги медленно потирал лоб, чувствуя страшную усталость и иллюзию, словно весь мир проплывал мимо него, принимая текучесть в обход его тела. Взгляд оставался немигающим и казалось, будто Юнги смотрел сквозь пальцы и видел странные образы не только в собственных руках, но и в окружающих людях.              Колебания от плавающего в текиле лимона постепенно прекратились, Юнги бы не назвал этот коктейль шедевром, хотя вид того вызывал впечатление, близкое к благоговению. Будь загруженность паба меньше, Юнги бы угостил Чимина «Найтс» с чёрной смородиной и какой-нибудь закуской.              Внутри того будто находился какой-то странный раздражитель — Чимин возбуждал психику каждого, кто был с ним рядом. Юнги перестал понимать, кто он на самом деле: где владелец «HONSOOL», из любезности угощающий напитками, не требующими много времени на приготовление, а где он настоящий. Словно исчезала граница между ним и собственной тенью, сейчас едва отличимой в полутьме и свете софита.              Вместо себя Юнги видел другого, выдуманного человека — готового к ответственности, боясь, что однажды та обернётся против него. «Другой» человек перенёс все обиды и какие-то мелочи, когда-то задевшие Юнги, чтобы обезопасить «я» — мягкое и розовое, как мясо краба. «Другой» человек распух от грязи, чтобы драгоценное «я» Юнги оставалось девственным, чистым и строгим.              Руки Чимина отчего-то странно дрожали, он неловко взял шот и выпил залпом, перед этим выдержав паузу и выдохнув.              — Юнги, — едва слышно позвал он того, не выпуская шот из руки, — спасибо тебе. Это отличный конец вечера, и я не зря сегодня заглянул сюда.              Юнги коротко кивнул ему, но глумящееся над ним чувство стыда и тоски не отпускало. Он всё ещё ощущал себя обманутым Чимином, однако, какой бы «человек» не был на его месте— «другой», «я» или, собственно, Юнги — всплыл излюбленный вопрос: разве он не достоин похвалы и одобрения?              Выросший с прекрасным детством парень в «своё» время понял, что он, собственно, никому и не нужен. Перенёс какие-то ужасы, страшный натяг с деньгами и зависимость от веществ, воспитанный на мечте побороть бедность и купить родителям дом на берегу моря. Разве он не достоин, чёрт возьми?              — Мне очень приятно, Чимин-ще, — улыбнулся Юнги тому, снова рассматривая «ashes» на фалангах.              В каждой татуировке, когда-либо появившейся на теле, было некое присутствие драгоценного «я» и выдуманного человека, его оберегающего. Татуировки стали не иначе как отражение прошлого, но какому идиоту на этой планете станет интересно разглядывать настоящее «я» Юнги? Даже его лицо приобрело выражение, несвойственное ему и прежним образам.              — Нет, правда, Юнги, — начал убеждать того хитрой манерой Чимин, скрестив руки на стойке и положив на них голову, — просто потрясающее место. Правда, эти решётки, — указал он в глубь зала, — не то что не вписываются, а тяжело смотрятся.              — Ты правда так думаешь? — удивился Юнги, бегло рассматривая зал и, соответственно, позолоченную латунь.              Достаточно привыкнув к их наличию в зале, он практически не мог представить паб без этих решёток. Однако, представив их отсутствие, Юнги поразился тому, что Чимин оказался прав.              В это время Чимин прикрыл глаза и глухо что-то напевал под нос, но казалось, он прислушивался к чему-то далёкому, неслышному и никак не мог выбрать нужный тон. Зал всё чаще разражался хохотом, то один, то другой гость аплодировал комику, даже не давая тому закончить реплику.              — Мои объятья лучше, чем кино, — наконец, начал разбирать Юнги бормотание Чимина, — давай, поговори со мной… займись со мной любовью.              Юнги вскинул брови, лениво окинув взглядом парковку возле паба. Он встал из-за стойки, с силой растолкал Чимина и повёл к одной из машин такси, не взяв пиджак. Но стоило ему посадить Чимина на задние места, тот схватил его за воротник рубашки и, не сразу сориентировавшись, клюнул в угол рта. Затем он целовал губы Юнги с осторожностью и деликатностью, капризно притягивая к себе, пока мотор двигателя вращался в холостых оборотах.              — Чимин-ще, — позвал того Юнги, — скажи адрес, давай, скажи адрес водителю.              Он нелепо торопливо передал водителю несколько купюр из заднего кармана брюк и, прося прощение, закрыл дверцу. И только когда машина тронулась, Юнги вернулся в паб, лихорадочно обдумывая, что только что произошло.