Honsool

      Впервые за долгое время Юнги почувствовал себя страшно уставшим и обессиленным. Толчея, привычно возникшая вечером пятницы, будто прошла сквозь него без каких-либо отличительных признаков — люди в ней были одинаково заурядны.              Однако, все вещи, находившиеся в движении, — отчасти живые, подметил Юнги. Мчащиеся машины, двигающиеся тела, строящиеся небоскрёбы, посреди которых стоял прекрасный замок «HONSOOL», — в каком-то смысле живые.              Впрочем, Юнги явно путал энергию и жизнь.              Какой бы широкой ни была степень участия человека в деятельности природы, обладавшей истинной энергией, и с точки зрения пространства и времени — это только видимость жизни.              В недрах сознания, где-то среди глубоко посаженных мутных образов, всплывали неясные воспоминания, словно искажённые или вовсе выдуманные. В мгновение ока Юнги оказался молодым парнем с нескончаемым настроем взбунтовать, красившим волосы под блондина и игравшим рок- и панк-музыку в сомнительной группе.              И в то же время слегка повзрослевший (впрочем, здесь нет разницы, ведь события происходили десять лет назад) и едва ориентировавшийся, что же происходило вокруг, Юнги понимал, что ни на что он не способен, кроме как дёргать струны.       Тогда он позволил показать себе, что же такое любовь, и поверил в её чистое и девственное чувство, искрящееся даже под тусклым светом.              Юнги вспоминал, как люди касались его: здесь — нежно и ласково, но там — жадно и болезненно. Он мог поклясться, что всё ещё ощущал призрачное прикосновение губ Чимина и некое чувство, похожее на пережиток любви, солнечный свет или призму, что раскладывала цветовой спектр.              Выражение лица, натянутая кожа, что отчётливо ощущалась под пальцами, шея, плечи, грудь, бёдра — возможно, это и не было телом Чимина, но Юнги не покидало некое предчувствие, будто секс должен повториться.              Ему всегда было интересно, как зарождались в сознании те самые предчувствия. Был ли тут виноват нарушенный обмен веществ, как у ракового больного, или же, как при апоплексическом ударе, начинали расширяться артерии?              Юнги был уверен, что в его сознании до сих пор сохранились мельчайшие осколки того, что когда-то вызвало огромное удовольствие. Даже в тишине паба, уже давно закрытого, принимавшего падавшие на пол первые лучи солнца в голубой дымке, Юнги словно слышал отдалённый смешок и голос Чимина.              Одновременно со странным ощущением иллюзорного присутствия того, Юнги понимал, что никогда Чимин не станет его и не полюбит по-настоящему. Для него главное заключалось в получении эмоций, а любовь — слишком мелкая сделка, не дающая требуемых результатов, чтобы всерьёз беспокоиться по этому поводу. Однако, он и не мог принуждать любить себя — всё равно что фраза: «надевай фату и делай меня папой!»              В отношении друг друга они были такими людьми, которые могли бы откровенно сказать «я беден, но веду честную жизнь». Они не причиняли друг другу боли или зла, но не обладали никакими талантами в области нежных и высоких чувств.              Холодный рассвет; в небе преобладали голубые и розовые оттенки. Воздух подрагивал ближе к земле, а окна медленно запотевали изнутри. Тянулись виражи высоток, подделанные под чистое стекло, как паучья сеть, простирающаяся на несколько километров.              Вокруг паба привычный, совершенно одинаковый серый вид — бледный и скованный, и именно в «HONSOOL» Юнги видел жизнь, которая была лишена в небоскрёбах.              Он суетливо взъерошил некрашеные волосы, тянущимся движением спускаясь по лицу и закрывая глаза. Казалось, вот-вот, и он заплачет, прижимая пальцы к переносице. Наконец, ладони упёрлись в стойку, но вдруг появилось непреодолимое желание закурить.              Юнги, встав из-за бара, надел спортивную куртку поверх почти обтягивающей серой футболки с изображением мотоцикла «Harley-Davidson», почему-то не застегнувшись, и вышел из паба через служебную дверь. Вмиг он ощутил обжигающий холод на открытых участках кожи, — щёк, шеи и рук, — и жадно втянул носом воздух.              Сеул постепенно становился каким-то даже пепельным, и его укромные уголки время от времени наполнял плотный смог, поглощая улицы, как набегающие волны на берег.              Юнги никак не мог понять, почему его тянуло «вернуться домой». Больше он не помнил обыденности в своей жизни завтракать сигаретами, когда солнце ещё не успело взойти, и возвращаться в такую же темноту, нередко встречая свинцово-розовое или глубокого синего оттенка небо.              Юнги банально не подозревал, что можно было жить по-другому, и считал, что это его предназначение — быть частью забытых уличек, уставленных панельными домами, смотреть, как убивали друзей ради денег и вещей, а накопленные пару тысяч вон тратить на препараты, чтобы на мгновение почувствовать себя лучше.              Снюхал полку амфетамина — и тело бросало из жара в холод, сушило так, что Юнги был не прочь набить рот осколками стакана и кровью. Он даже испытывал опьянение в смысле ощущения, что весь ужас, в котором он жил, находился только на поверхности, и страшно хотел умереть.              В воздух валило что-то жёсткое и твёрдое, как облака пара от искусственного льда. Из закрывающихся подпольных клубов редко выглядывали головы засидевшихся студентов, но вместо них Юнги видел размытые фигуры, тусклые лица и «железные болванки», у которых только и было желание танцевать перед разноцветными прожекторами, неожиданно ударяясь друг в друга.              Они, наверняка не окончившие и старшую школу, в пьяном экстазе могли обниматься в пивных барах, нюхать клей, заваливаясь в лифт, и заниматься сексом с утра до вечера.              Под лениво падавшим снегом Юнги уже прошёл небольшую улицу, рассматривая газеты у уличных прилавков и афишу кинотеатра. Как и неделю назад, в газетах — выборы мэра и одиноко расположенные фотографии Юнги и паба «HONSOOL», а в кино показывали картину, в которой играл его бывший одноклассник. Судя по рекламе, она представляла собой стандартную школьную мелодраму с пятнадцатилетней звездой поп-музыки в главной роли, отыгрывающей возлюбленную одноклассника.              Тот продолжал беспрерывно играть благородных героев: атлета, яро отстаивающего права женщин, учителя, врача или клерка процветающей фирмы, что каждый вечер покупал цветы своей жене и водил дочь в местный парк играть в салочки.              Юнги и сам бы хотел играть исключительно положительного персонажа: пусть это и опротивеет, он будет лишён риска подорвать карьеру, отделываясь от неприятностей и скандалов миловидной улыбкой и невинным взглядом.       Возможно, он даже построил бы семью с последним бойфрендом и водил дочь или сына в парк играть в салочки, если обходился с чужими чувствами немного любезнее.              Однако, в его мире, до этого времени сплошь состоящий из амфетамина и альфы-ПВП, поселилось некое чувство, будто он и Чимин заперлись в какой-то тесной комнате и сами избавились от ключа. Здесь неожиданно возникло ощущение расположенности и уважения друг к другу, а отсюда — стремление быть любимыми и желанными.              Не было необходимости устанавливать связь наиболее прочную, нежели отношения двух партнёров, превращающих физическое удовольствие в погружение в сон без сновидений и пробуждения.              «Ты ведь помнишь картину «Сансет бульвар» с Глорией Свенсон в главной роли?» — вдруг спросил Юнги самого себя. — «В области кинематографа ты знаешь всё, — от Эдисона до широкоэкранного кино, — ты должен помнить Свенсон».              В глаз попала пролетающая снежинка, из-за чего Юнги встал посреди улицы, скребя поражённое место.              «Понимаешь ли, ты в состоянии сыграть её, как одноклассник любящего отца», — продолжал он, выуживая из глаза, неожиданно, серую песчинку. — «В том фильме старая Глория посылала себе же цветы, чтобы показать, мол, она никем не забыта, Юнги. Старушка была так одинока».              Впрочем, Юнги должен быть ужасно наивным, если он мог поверить, что Чимин полюбит его «по-настоящему». Как и раньше, он продолжал блуждать во мраке один, не разделяя ни с кем свои чувства — отныне сокровенные и зыбкие.              С конца улицы раздавался ленивый перебор струн басовой гитары. Как на глубине: проносились какие-то неразборчивые бесстрастные колебания, то крепчающие, то угасающие. Все вмиг рождающиеся звуки стекали в пропасть, буквально «не слышащую», абсолютно глухую зону от рёва мотоцикла, несущегося по склону улицы.              Юнги прошёл к джазовому бару «Golmok Vinyl & Bar», где на бетонной лестнице несколько длинноволосых парней, пестрящих цветными татуировками, настраивали инструменты. Низкорослая девушка с покрытым прыщами лицом монотонно проговаривала «двадцать семь» и «семьдесят два», выбивая пальцами на микрофоне прерывающиеся неясные мотивы, явно не знакомые Юнги.              Тот заметил, что в этой группе нет ударника, а только акустические гитары с прикреплёнными к ним микрофонами — значит, они были фолк-ансамблем. В центре внимания находились солисты, один из которых изображал главного гитариста, покуривая тонкую сигарету, а другой басиста. Понемногу стали стапливаться люди, прижимаясь к дорожному ограждению.              Юнги стало страшно интересно, кто же эти ребята такие, что с самого раннего утра на них собираются посмотреть люди? Он облокотился на дорожное ограждение, опустив оголённые ладони, и беспрестанно ловил останавливающиеся на нём чужие взгляды. Люди вокруг него одеты в куртки с мехом, не выпуская руки из карманов, и у каждого на лице больничная маска.              Люди начали с эпохи изменения лица, прошли эпоху, когда его прикрывали, как это делали арабские женщины и наложницы из «Повести о Гэндзи», и в то же время пришли к времени закрытого лица. Кто бы мог вообразить, что человек способен так насмеяться над собой?              Впрочем, разве есть Юнги до этого дело?              Когда утренняя дымка стала рассеиваться, главный гитарист провёл простой риф, на котором можно было начать практически каждую композицию. Парень знал пару хитов Такаиси или Окабаяси Нобуясу и Такада Ватару, которые играли ещё во времена студенческих волнений в Японии в шестидесятых-семидесятых годах.              В этом неумелом спектакле, что разворачивался на улице, Юнги не желал быть горделиво-прекрасным или принимать хоть одну из форм меланхолии, как если бы он писал лирику или постукивал по клавишам синтезатора. Люди, пришедшие послушать фолк-музыку, казались ему мечтательными слушателями, а оказались одинокими металлическими болванками, чьи пути никогда не пересекутся.              — Вам не нравится фолк? — вдруг обратился кто-то к Юнги.              Приглушённый и прерывистый голос донёсся до него оттеночно — начавшийся резко и достаточно громко, к концу предложения уже затих и стал будто бы неуверенным. Юнги заметил человека, который, как ему казалось, вовсе не стоял возле него, а был в толчее.              «Я же отправил тебя ночью, как… как ты оказался здесь, Чимин-ще?» — пронеслось в голове Юнги, однако, он не стал этого озвучивать.              — Никаким образом, — отвечал он, — не нравится.              Чимин опирался на ограждение боком, как бы сложив на нём руку. Будто измеряя линейкой его лицо, Юнги изучал мельчайшие детали, связанные с появлением Чимина.              Простая снисходительность, лицо с прикрытыми веками и некий врождённый магнетизм располагали к Чимину людей, но на его лице или хотя бы в поведении не было никаких следов алкогольного опьянения или похмелья. Несмотря на то, что у Юнги было определённое представление о притягательности, в целом он чувствовал, дескать, присутствие Чимина было нелишним и словно неизбежным.              — Похоже, мода настолько циклична, что снова вернулись грязные шестидесятые, — конечно, несерьёзно предположил тот и обратил внимание на басиста, что качал головой в такт музыки, расположив гитару на уровне бёдер.              Чимин одет в белую водолазку и плотный хлопковый свитер с молнией и горлом, сверху которого был бежевый пуховик. На ногах широкие серые джинсы и остроносые ботильоны. Однако…              «Однако?» — вдруг подумал Юнги, лениво рассматривая, как поблёскивали волосы Чимина под всё ещё работающими оранжевыми фонарями, а на щёки падала тень от пушистых ресниц.              «ОДНАКО-ОДНАКО-ОДНАКО», — повторяло эхо в его голове.              Возникло странное ощущение, будто Юнги был обязан поцеловать губы Чимина: припухлые и бледно-розовые с нанесёнными на них бальзамом. Представлять, как он целовал Чимина, прижимая к себе, прикасался раздражёнными губами к уху и шее оказалось невыносимо.              Просто удивительно, чего мог достичь человек при известной напористости: заставлял Юнги волноваться, испытывая беглый жар по всему телу, пока тот не приходил к мысли, что был ужасно слеп, не замечая прекрасного, а тратил время на женщин и безуспешные попытки сблизиться с ними.              — Вы не принимаете… «экс-ти-си»? — шёпотом как бы виновато спросил Чимин.              «Что-то здесь не так», — заметил Юнги.              Начать с непривычного обращения на «вы», отсутствия следов алкоголя и появления здесь Чимина — всё это было подозрительным и не иначе, как фантазией изжитого мозга Юнги.              Вместо Чимина он увидел случайного прохожего, отдалённо похожего на него. О таких типах, вроде этого человека, говорили: красив, но не цеплял; вид он имел на редкость жалкий, но не вызывал отвращения. Под глазами — тёмные круги, но сам парень ещё не одурел от наркотиков.              — Я… не употребляю, — всё же ответил Юнги, отчего-то запнувшись, — больше не употребляю.              «Да что же, в конце концов, происходит?» — прозвучало в его голове.              Собственный дом вдруг показался ему опустевшим и заброшенным, оставленным на рушение или вовсе снос. Витал запах пыли, на стойке кухонного бара были оставлены две бутылки виски со вторника, а порядок гитар, стоявших в специальной подставке, разрушился.              Что происходит?              Больше всего Юнги хотел отделиться от собственного тела. Пребывать в постоянном напряжении, пытаясь ухватиться за всем окружающим, — не в его стиле, не его флоу. Но мысли постоянно возвращались к каким-то потерям, из-за которых он оставался на месте, каждый раз просыпаясь с жалким желанием однажды прекратить бичевать.              Когда Юнги следовало принять боль, он сделал это недостаточно. Но когда ему следовало прочувствовать её или удовлетворение, будучи на гребне музыкальных чартов, он подавил важные чувства.              Юнги банально не успевал проследить, как менялся мир, общество и его взгляды. Ещё неделю назад возникшее постоянное, вполне осмысленное мнение уже сегодня — лицемерие, уклончивое многословие — сплошное враньё, а умолчания — предательство.              В глазах других людей Юнги вдруг оказался циником из-за представления о мире, что был оказией для достижения больших мечтаний и просветления, люди в котором — необходимое сырьё.              Оставалось выйти из тела, отбросить то, чем являлся Юнги, и превратиться в лишённую субстанции точку зрения. Цель этого бегства — никогда не слышать о войнах и не видеть, как умирали люди за страстные убеждения и непонятные им домыслы. Если они пропагандировали милосердие и терпимость, в другой день они всё же забивали человека до смерти, хоть как-то с ними не согласного.              Юнги нашёл степлившуюся банку «Швепса», выпил её под душем и лёг в постель, а в голове одно и то же: «Господи, сделай так, чтобы я не просыпался».              Как в детстве яро желая стать космонавтом или пилотом самолёта, он хотел превратиться в полую куклу или точку зрения — либо стать ёмкостью для заполнения чужой реальностью, либо проходить через любые стены. Но мир всё равно сотворит его обратно, ещё более опустошённым или измученным.              Прыгнуть бы в Одиссею мифического мира, где все вечно молоды и жизнерадостны, где нет болезней, войн, конфликтов и конкуренции. Прыгнуть бы, наконец, в озеро в кратере вулкана.       Но и мифический мир оказался продуктом изжитого мозга Юнги, ведь он, этот мир, с каждым мгновением становился скучным и явно притянутым.              «На то он и мифический», — вскользь своим мыслям бросил Юнги.              Он, как и любой человек, хотел бы лучшую жизнь: без особых усилий быть всегда сытым и любимым, спокойно и честно зарабатывать деньги и хорошо спать, но тогда не станет никакого «Юнги».       Нужно (а возможно, придётся) жить дальше, чтобы побороть в себе оторванность от мира, иначе он останется жить сознанием паразита, хватающимся за чужие химеры.