Послушные тела

Гробницы Солнц! Миров погибших Урна! И труп Луны, и мёртвый лик Сатурна — Запомнит мозг и сердце затаит: В крушеньях звёзд рождалась жизнь и крепла,

Но дух устал от свеянного пепла, — В нас тлеет боль внежизненных обид!

Максимилиан Волошин — Corona Astralis

      Отныне умбра и гуммигут, охра и кармин были его товарищами. Чимин нашёл приют в общежитии академии и всего себя отдал учёбе, бытовым обязанностям и рисованию.       Около пары недель назад он покинул дом семьи Ким. С тех пор он спал на выделенной ему койке в комнате на двенадцать человек — таких же, как и он, студентов, чьи родственники либо жили в дальних провинциях, либо пожелали отдать своих детей под надзор конфуцианских учителей в целях воспитания. Чимин и ранее проводил время в окружении однокурсников, с ним в одном классе учился и Тэхён. Однако жизнь в академии вывела его отношения с однокашниками на иной уровень. Его не любили за все качества, что в нём ценили учителя: талант, относительную прилежность, вежливость и миловидность. Огромную роль в неприятии Чимина в рядах местных жителей играла его безродность. Выходцы из домов с самой древней историей постоянно задирали Пака, о чьих родственниках вся знать только слышала, но не имела чести лично наблюдать и общаться. Как-то раньше учителей студенты прознали, что Чимин по собственной воле ушёл из дома, а считалось это поступком самым вопиющим. Оскорбил клан Кимов и опорочил сам себя непослушанием — его должны были просто загрызть, не будь у Пака предрасположенности к дипломатии, в том числе к «дипломатии кулаков». Как-то он сошёлся с обидчиками на том, что возьмёт на себя часть их обязанностей в обмен на их молчание. Вероятно, преподаватели в академии совсем скоро узнают о его побеге из дома и поставят вопрос об отчислении, но пока у него была возможность, жить он собирался тут.       Тэхён ему помогал в деле защите чести, плевав на всякое товарищество с местными обитателями. За Чимина он теперь был горой вопреки увещеваниям оного, решившего взвалить весь груз взрослой жизни на свои плечи. Тэхён одаривал Чимина сладостями и несъедобными подарками, постоянно, когда у Чимина была возможность выходить, звал его на прогулки. Просил переехать в дом Мин, тем более, что совсем скоро работы по восстановлению разорённого поместья должны были быть окончены. Чимин принял на заметку подобную возможность, но на кураже идей о перемене своей жизни решительно не желал садиться на шею людям в другом доме. У Минов он уже когда-то жил, жаловаться ему было не на что, но в дом, воспитавший их с Юнги, смелости вернуться не было.       В очередную, наполненную кошмарными сновидениями ночь в академии, Чимин довёл деливших с ним комнату парней своим ворочанием на постели. Прежде, чем содержимое ночного горшка одного из студентов оказалось на его постели, Чимин успел выскочить из-под одеяла и всыпать одному из своих обидчиков. Завязалась драка, ожидаемая обеими сторонами. Всем было очевидно, что радикализация конфликта — вопрос времени. Клубок змей извергал Чимина из особого круга посвященных в гадкие толки и недостойные делишки, как чужеродный элемент.       В драку вовлеклись новые лица, пара из которых встала на защиту Чимина, но быстро охладела к потасовке, потому что за это дело в их местах жестоко наказывали. В итоге в бою остались трое на одного, и преимущество было явно не на стороне Пака. К претензиям по поводу того, что он не давал спать, примешались новые факты, местами выдуманные больной фантазией обидчиков. Из комнат люди высыпали во двор, на холодную ноябрьскую траву, где драка приняла совсем хаотичный, но ещё более ожесточённый характер.       Чимин перевернулся на спину, ощущая во рту вкус собственной крови. Он провёл языком по зубам, проверяя наличия у себя всех тридцати двух. В этот раз пронесло. Обидчики с громким грохотом дверей вернулись в комнату, готовые возобновить спокойный сон без помех в виде Пак Чимина.       Из глубин его грудной клетки вырвался сдавленный кашель, подбитая печень под боком отозвалась на это действие резкой болью, заставляя скрутиться на сырой земле. Щеки коснулась, как Пак сперва подумал, капля дождя, но когда он обратил свой взгляд к тёмному небу, в котором не было видно луны, то понял, что застал первый снег этой зимы. Он поднял ноющую руку с содранными костяшками в попытке дотянуться кончиками пальцев до небосвода.       С давних времён в Чосоне было множество традиционных представлений, связанных с моментом выпадения первого снега. Согласно одному из них, если цветками понсонхва девушки красили ногти, и краска сохранялась до первого снега, это означало, что они встретят свою настоящую любовь. У Чимина в этот момент на и под ногтями была только земля и кровь его обидчиков. За недостойное учёного ума поведение не было стыда, он уже пал. А приметы ему были не нужны, свою настоящую любовь он встретил ещё давно. При мыслях о Юнги вновь защипало глаза, и он возвёл взор к небу, опуская руки на своё побитое туловище.       «Видишь ли ты сейчас это небо, хён, или тебя уже нет в живых, просто весть ещё не дошла до Ханяна? Ах, ведь ты ещё, должно быть, даже не добрался до Севера, какой же я дурак. Так мало времени прошло. Значит мы видим с тобой одно небо, одни луну и звёзды».       Он задавил в себе слёзы и проглотил ком, подступивший к горлу. Чтобы не заболеть, пора было вставать и уходить с холода, но в комнате его явно не ждали, с таким трудом изгнав вон. Не найдя ничего лучше, он ушёл в библиотеку, пристроился там среди книжных полок, скрутившись на полу, и уснул.

***

      Чимин счёл, что ему повезло. Обидчикам в назидание за драку поручили несколько томов штрафного чтения, назначили уборку всего учебного комплекса и по десять ударов палками. Его же просто выставили с вещами на улицу, узнав наконец, что он сбежал из семьи. Таким, как он, явно не было места в академии Сонгюнгван — доме учёных умов и месте, где главной целью являлось взращивание всяческих добродетелей. Следуя логике, Чимин не нашёл места для своего нового приюта более подходящего, чем дом кисен. Там были комнаты, которые за небольшую плату мог снять любой. Часто этой возможностью пользовались путники.       Раз весь мир считал его павшим, то лучшего местожительства и придумать было нельзя. Подумалось, что если и отсюда его выгонят, то не останется ничего другого, кроме как пойти на улицы, но потом он одёрнул себя, рассудив, что чрез меры драматизировал своё положение. Всё же он был дворянином, хоть и потерявшим всякое уважение окружающих за свои поступки. У него имелась возможность реабилитироваться, но для этого нужно было броситься в ноги к господину Киму, которого он откровенно презирал, давно затаив обиду на своего бывшего опекуна.       В доме кисен было весело жить. Каждый вечер происходило что-то интересное, обитатели злачного места спали порой до самого вечера, просыпаясь к ночи, к такому режиму пристрастился и Чимин. Кормили в доме кисен жирной, сытной пищей, приготовленной на скорую руку. Чимину нравилось недиетическое питание, как дорвавшемуся до запретного ребёнку. С накопленных денег он мог себе позволить некоторые вещи, иногда ходил в город (наконец, без довеска в виде слуги) и закупался закусками у уличных торговцев. Неограниченный доступ к алкоголю стал ещё одним плюсом сожительства с опустившимися и бездуховными. По вечерам в доме играли музыку и спектакли, читали стихи куда менее возвышенные, чем заставляли писать в академии. Помимо него там месяцами жили и другие представители опустившегося дворянства, но их он откровенно побаивался. Видя, к чему может привести разгульный образ жизни, Пак понимал, что надолго здесь лучше не задерживаться, но душевную боль подобное времяпрепровождение заглушало наилучшим образом.       В один из вечеров Чимин сел за стол у сцены за ширмой порисовать под звуки музыки, настраивавшие яркой тональностью на позитивный лад. Девушки исправно заглядывали к нему за ширму, чтобы убедиться, что его рюмка на столе полна, а компания на ночь ему была не нужна. Одной из них не понравилась отстранённость Пака и она, не принимая возражений, подсела за столик и принялась следить за движениями его кисти по бумаге.       — А господин неплохо-то рисует, — заметила она.       — Спасибо, — коротко отозвался Чимин на её похвалу и поднял взгляд на девушку, только сейчас отметив, что она была довольно юна и миловидна. — Мне не нужна компания, — повторил он в очередной раз.       — А если я просто с вами посижу? Не станете прогонять? Я буду вам исправно подливать, — не сдавалась кисен.       — Ну ладно, — еë непринуждённая манера общения вызывала доверие Чимина, и он решил позволить девушке смотреть, как рисует, раз ей это было интересно. — И как тебя зовут?       — Хваюн, — ответила она и подлила Чимину соджу. Заодно налила и себе рюмку с его позволения.       — А настоящее имя как? — почему-то стало интересно ему.       — Пак Гюри.       — Я тоже Пак, — отложив кисть на подставку, отозвался он и улыбнулся девушке. Она ответила ему простой, невинной улыбкой. — Из каких мест твой род?       Она заливисто засмеялась, услышав его вопрос, Чимин озадаченно посмотрел на неё.       — Нет у нас, простых людей, такого понятия, как род, — пояснила она причину своего смеха. — А у господина откуда?       — Мильсон… — ответил он, а затем зачем-то добавил: — Но родителей я не знаю.       — Как же так получилось? — отпивая, спросила Хваюн.       — Я воспитывался в разных семьях с детства, а из последнего дома я ушёл, — не вдаваясь в детали своей биографии, рассказал Чимин.       — Ах, так вот почему вы у нас поселились… — протянула она. Похоже, видела его не в первый раз в стенах этого дома. — А что случилось в том последнем доме?       Чимин задумался, а стоило ли ему выкладывать случайной кисен свою подноготную, но главное — зачем. Она выглядела заинтересованной, постоянно заглядывала в его рисунок, отчего Чимин тушевался. Он давно не общался с обычными людьми по-дружески, четыре дня он провёл почти молча, не видел ни Тэхёна, ни кого-либо из знакомых, поэтому охота поговорить у него была. К тому же с кисен он никогда не общался, поэтому и у него возник к ней интерес. Выглядела она для этого места довольно невинной, если не смотреть на её откровенные одежды. Худенькая с тонкими, словно веточки, руками, круглолицая, розовощёкая, с большими чёрными, немного кошачьими глазами.       — Господин в том доме — мой дальний родственник, я… Кое-что случилось, и, в общем, стало последней каплей, и я ушёл, потому что чувствовал там себя чужим, — кое-как объяснил Пак. — А ты как здесь оказалась, Пак Гюри?       — Тсс, — прошипела она, приложив пальчик к губам, и нагнулась к нему через стол. — Нельзя меня звать этим именем. Хваюн я, Хваюн, — получив со стороны Чимина кивок, она начала свой рассказ. — Я ханянская, но последняя дочь в семье рыбных торговцев. У них денег меня содержать не было, вот и отдали сюда. А я танцевала с детства, прижилась тут.       — Что ты танцуешь? — Чимин подпёр подбородок рукой и взглянул на собеседницу.       — Танец с мечами — мой любимый, — воодушевлённо отозвалась она.       Чимин восхищённо присвистнул. За танец с мечами брались немногие люди — это было опасное, но безумно завораживающее ремесло. Только сейчас он заметил у неё свежие небольшие царапины, рассыпанные на пальцах, и её занятие танцем с мечами это объясняло. Она зарделась и по-лукавому улыбнулась Чимину в ответ на его восхищение. Вся извивалась, изображая, как ей это льстит.       — А что у вас случилось, что стало последней каплей? Сильно недоброе? — спросила она после.       Опустив взгляд на свой рисунок, Чимин поджал губы, погрустнел. Он открыл было рот, но в нерешительности не смог издать и звука. Не знал, как описать то, что произошло. Хваюн, видя его смятение, подсела к нему рядышком и заглянула в глаза, а потом опустила взгляд на рисунок, который теперь могла разглядеть не вверх тормашками.       — Славный у вас рисунок получился, господин Пак.       — Спасибо… — силясь не раскиснуть от тоски по старшему ещё больше, тихо проговорил он и посмотрел на Хваюн. Помотал головой из стороны в сторону в ответ на её вопрос, всё ли с ним хорошо, и решил рассказать всё. — Это мой хён, мой друг, — поймав в её глазах понимание, добавил:       — Мой мужчина.       — Красивый у вас мужчина, как и вы, господин. Даже такой побитый. Кто вас так? — она коснулась его скулы, на которой ещё держалась побагровевшая корочка ссадины. — Неважно, наверняка они все неправы, — заключила она, взмахивая рукой, отгоняя от себя и от Пака эти дурные мысли.       Чимин закивал и усмехнулся тихонько, касаясь своей ссадины, а затем продолжил:       — Его на войну отправили… на Север. А он только недавно вернулся издалека ко мне, спустя пятнадцать лет, мы в детстве жили в одном поместье.       — Видно, вы его очень любите. Я сразу заметила, какой вы грустный, вот и решила подсесть, — призналась Хваюн и приобняла Чимина, начав легонько похлопывать его ладошкой по спине. — Не буду обещать, что он вернётся, потому что этого никто не знает, — произнесла она жестокие, но честные слова. — Однако подумайте, каково ему без вас там? Возьмите себя в руки, чтобы встретить его в достойном виде. Знаете, какие мужчины разбитые с войн возвращаются? Я не раз видела, они не говорят, но им очень тяжело там, — её манера речи вдруг поменялась. Она произнесла важные для Чимина слова, явив мудрость, что была не по возрасту молодой девчонке без образования. Наверняка Чимин её такую единственный видел, от этого еще больше проникаясь к ней дружеской симпатией.       — Ты очень мудрая девушка, — собравшись, проговорил он и улыбнулся.       — Да я не молода уже, вид обманчив, — отмахнулась она. — Двадцать три мне уже.       — Да? Ты ровесница моего хёна… А выглядишь на шестнадцать, — не скрывая своего удивления, ответил он.       — Послезавтра к нам Ким Сокджин возвращается, спускайтесь посмотреть представления. Я тоже танцевать буду.

***

      Возвратившись в свою комнату тем вечером, благодаря знакомству с Хваюн Чимин наконец-то смог почувствовать себя лучше, чем обычно. Всё же общение с чутким и сопереживающим собеседником ничем не заменишь. После того как зажёг подсвечники, он присел на скрипнувшую расправленную кровать и уставился на свой свежий рисунок. Юнги на нём был погружен в чтение какой-то книги, на лице у него была та самая осторожная улыбка, которая Чимина всегда умиляла. Несмотря на схематичность наброска, вышло, как ему казалось, очень похоже — он даже не понял сперва, как у него получилось так хорошо нарисовать портрет, да ещё и по памяти, а не с натуры. Сбоку Чимин оставил стихотворение, которое рассказал ему Сокджин во время их последней встречи. Почему-то оно показалось ему к месту на этой картинке.

«От всех сует мирских я отрешился

И небом мне ниспослана Луна»

      На место отчаянию пришла тёплая ностальгия. Приятным мёдом на душе растекались воспоминания о проведённом вместе времени. Впервые с момента расставания, он наконец почувствовал, что может вздохнуть полной грудью. Пак встретит Юнги обновлённым, и больше не будет его расстраивать своей грустью. Он станет для старшего опорой.       Мин не рассказал в ночь перед аудиенцией, в чём была причина его эмоционального срыва, а Чимин не стал допытываться, потому что было очевидно, насколько старшему тяжело об этом думать. Чимин должен быть сильным, чтобы Юнги мог доверить ему любые свои секреты. Без обязанностей быть хорошим в доме Ким, жениться на какой-то случайной девушке, свободный, он сможет быть с Юнги рядом до конца их дней, и никак иначе.       Слова Хваюн о том, что скоро в столицу вернётся Сокджин, который, по-видимому, отбыл после их разговора в очередные путешествия, Пак запомнил. Он всё ещё был нацелен ввязаться в дело мести, и артист как никто другой мог оказаться полезен в этом как человек королевы — это не являлось секретом ни для кого. Объединение с королевой выглядело, как возможный выход, но Чимин не мог предоставить ничего, кроме хороших навыков стрельбы. Идея об убийстве короля собственными руками больше не вызывала того куража, какой он испытывал в моменты удушающего отчаяния. Она скорее вызывала вопросы к своему здравомыслию, но он всё ещё намеревался поставить себя на поле этой большой игры. Как в игре в бадук. «Мысли глобально» — как-то во время игры посоветовал ему Намджун. Вот он и мыслил.

***

      На следующий день Чимин спустился в зал к завтраку в обеденное время. Для обитателей дома кисен это время ещё считалось ранним утром. Не все последствия кутежа ещё были прибраны. Чимин не имел обыкновения засиживаться допоздна и ложиться на рассвете, но гости дома так сильно шумели, что уснуть в человеческое время было просто невозможно. Он принялся за завтрак, который ему тут же подали за щедрую оплату выше фиксированного чека. Завтрак состоял из жареной в масле рыбы и склеившегося в комки риса, а также чая со странным привкусом, к которому он уже привык. Когда Пак поднимался к себе в комнаты, на лестнице встретил сонную Хваюн. На ней не было косметики, и она уже чуть больше смахивала на свой возраст. Волосы её были убраны в косу, и она была одета в совершенно обычный ханбок, какой носили женщины среднего класса. Без лоска, созданного для клиентов, девушка выглядела более по-домашнему, но всё равно очень даже очаровательно. Её кошачий взгляд придавал ей какой-то манящей красоты.       — О, господин Пак, — проговорила она и широко зевнула. — Давайте сегодня вместе прогуляемся до рынка, если вы не заняты?       Чимин не имел никаких планов на этот день, поэтому с охотой согласился. Через час они встретились у выхода из дома. Хваюн уже переоделась и накрутила прическу, прихватив с собой широкополую шляпу. На улице было ощутимо холодно, а изо рта даже шёл пар, поэтому на ней была мантия, а Чимин облачился в длинный жилет с меховой оторочкой.       — Спасибо за вчерашний разговор. Я почувствовал себя лучше благодаря тебе, — сказал он Хваюн, выходя на оживлённую улицу.       Пак ощущал себя странно, прогуливаясь по городу в сопровождении кисен. По её наряду сразу можно было сказать, кто она, а по нему было видно, что он дворянин. Все окружающие наверняка плохо думали о них двоих, но в конце концов, Ханян был большим городом — чего здесь только не встретишь.       — Я рада, что смогла вам помочь, господин Пак! Уже придумали, что будете делать дальше?       — Пока планы туманны. Но я бы хотел поговорить с Ким Сокджином…       Хваюн выразительно на него посмотрела, а затем оглянулась по сторонам, на проходящих мимо прохожих. Она подошла к нему ближе и проговорила тихо, привстав на мысочки:       — Есть много людей, желающих с ним пообщаться. Вам, я думаю, он не откажет.       — На самом деле, я уже имел удовольствие с ним общаться…       Хваюн вскинула брови в неподдельном удивлении и неожиданно взяла его под руку, уводя дальше по улице.       — Хорошо. Завтра сразу же после празднества, я могу попробовать договорится о встрече, — заговорщически произнесла она и широко улыбнулась. — Ох, господин Пак, жизнь только начинается. Наш возраст — время для самых увлекательных приключений… В которые необходимо взять с собой самые прекрасные наряды и украшения. Как, например, вот, — девушка остановилась у лавки, в которой продавали украшения из разных материалов, и протянула ему черепаховую заколку. — Вашим волосам она очень пойдёт.       Чимин взял заколку из её рук. Украшение было лаконичным, но качественно выполненным.       — Тогда и ты выбери себе что-нибудь, — с улыбкой проговорил Чимин.       Он отдал продавцу деньги за два украшения — для себя и Хваюн, и они пошли по улице дальше.       — О небеса! Чимин-а! — раздалось за его спиной.       Чимин обернулся и увидел посреди улицы Тэхёна, который держал за руку мальчика в смешной шапке на завязках. В ребёнке Пак узнал Хви. По-видимому, Ким теперь вообразил себя его отцом, иначе это объяснить было нельзя, да и для раба или простого дворового, Хви был слишком хорошо одет.       Чимин с Тэхёном подбежали к друг другу навстречу и крепко обнялись.       — Чимин-а, — заныл Тэхён. — Я тебя повсюду искал! Куда же ты пропал, мне ничего не сказав! — Тэхён оглянул Чимина и погладил его по плечам. — Что у тебя с лицом? — взволнованно отозвался он и вновь взял Хви за руку, чтобы тот никуда не убежал ненароком. — Это они тебя так побили? — а когда Ким заметил остановившуюся рядом Хваюн, как и все, кто лицезрел их вместе, он смерил её странным взглядом.       — Да, парни из Сонгюнгвана постарались… — отмахнулся Чимин, и, проследив за взглядом Тэхёна, подвел Хваюн ближе к ним.       — Господин, моё имя Хваюн, — девушка поклонилась в приветствии.       — А… э? — Тэхён, очевидно, не нашел слов, чтобы задать интересующий вопрос и никого не обидеть.       — Подруга, — ответил Чимин. — Я живу в доме кисен. Хваюн, это господин Ким Тэхён из дома Мин.       Ким картинно взялся за сердце и охнул.       — Как же так? — запричитал Тэхён. — Говорил же тебе, переезжай к господину Мину. Он в тебе души не чает… К тому же, он плох совсем стал, отъезд Мин Юнги по нему сильно ударил. Он даже больше не орёт на меня. Чимин-а, такой мрак дома, давай перебирайся к нам, — затараторил Тэхён, принявшись трясти друга за руки.       Чимин огладил его ладони и заглянул другу в глаза, пока Хваюн, обменявшись улыбками с маленьким Хви, присела перед тем на корточки. Она выудила откуда-то леденец в бумажной обёртке и с разрешения Кима протянула его ребёнку.       — Спасибо за беспокойство, Тэхён-а. Мне нужно время прийти в себя и придумать, что делать дальше. Я намерен бороться, а ещё... Я теперь нерукопожатный, этот вопрос нужно обсудить лично с господином Мином, — расплывчато ответил он, не желая всерьёз разговаривать о переезде.       — Да кто отважится господина Мина осудить за то, что приютил тебя, Чимин-а! Нерукопожатный! Придумал ещё! Что же, бирюком теперь жить?       — Тэхён-а, меня со скандалом выгнали из Сонгюнгвана, ты же знаешь. Да и господин Мин сам может не захотеть этого, — резонно возразил Чимин. — Пойдём присядем куда-нибудь, — он оглянулся вокруг, заметив к ним повышенное внимание прохожих.       Зайдя в какую-то таверну, они присели за низкий квадратный столик в углу. Тэхён с Чимином заказали чай и лёгкий перекус, после чего продолжили свой разговор.       — Как Чалли? — спросил Чимин.       — Я забрал её к нам. Скучает по тебе.       — И как ты только понял, что она по мне скучает?       Тэхён что-то неразборчиво промычал, подцепляя палочками кусочек тофу в соусе и отправляя его себе в рот. Хви жевал паровую булочку и смотрел большими глазами вокруг. Когда Хваюн отлучилась, Тэхён нагнулся через стол и тихо заговорил с ним вновь:       — Я за тебя боюсь. Скажи мне, что ты не задумал ничего дурного…       Чимин его заверил, что сто раз подумает, прежде чем что-либо делать, но его ответ не устроил Кима, и тот принялся увещевать его дальше.       — Ты натворил дел, Чимин-а, сам же это признал, — он отложил палочки и взял друга за руки. — Оглянись назад и посмотри, что ты наделал. И всё ради него? Да вы с ним и полугода не знакомы. Пока не поздно, возвращайся в свой дом или переезжай к нам. Я смогу убедить господина Мина…       Чимин болезненно отреагировал на подобные слова. Он свёл брови к переносице и высвободил свои руки.       — Ты не ведаешь, Тэхён, — он постарался прозвучать не слишком резко. — Не зная всей сути, пытаешься меня осудить. Мы росли вместе и знакомы гораздо ближе, чем тебе кажется!..       — Чимин-а, — прервал его Тэхён, вновь хватая его руки и обеспокоенно заглядывая в глаза. — Подумай о своём будущем.       — Давно ты стал задумываться о таких вещах? — продолжил атаковать Пак. — Я считал, ты как никто другой способен меня понять… Подумай о своей семье, что бы ты сделал для них?       Тэхён нахмурился и напрягся, не выдержав сравнения.       — Я не хочу с тобой ссориться. Я хочу тебе помочь. Ты ввязываешься во что-то нехорошее… Зачем водить дружбу с этими людьми из дома кисен, Чимин-а? — имея в виду то ли Хваюн, то ли Сокджина, о встрече с которым он мог слышать, сказал Ким. — Плевать на репутацию, но вспомни о своей чести… В конце концов, о Юнги, раз он тебе так дорог. Что бы он подумал, узнай о твоём положении, о том, что ты ушёл из дома, был исключён, и в конце концов оказался здесь, замышляя что-то безумное? Да и о какой борьбе идёт речь?       Что бы подумал хён? Пак был уверен, что тот не стал бы его упрекать подобным образом, а даже, если бы и был против, Чимин делал это ради них двоих, хоть пока толком и не ведал, что именно.       Он поднялся со стула, следом подскочил и Тэхён. Ким нервно облизнул губы и вышел из-за стола, приблизившись к другу. Накрыл своими ладонями его плечи, поглаживая, видимо, в попытке успокоить.       — Я понимаю твою боль, Чимин-а, я также понимаю, что ты сейчас склонен к неосторожным поступкам. Просто помни, что я рядом… Я всегда готов тебе помочь. Но я не хочу видеть, как ты страдаешь ещё больше из-за своей глупости.       — Тэхён, — остановил его Пак. — Мы уже давно в этой игре. Открой глаза, взгляни, в каком месте ты живёшь! Это не глупость и не неосторожность! Я ушёл, чтобы не быть скованным чужой волей...       Тэхён насупился и глубоко задумался после слов Чимина. Пак не ожидал, что вызовет у того своими словами такую глубокую рефлексию. Чимин приобнял друга утешающе, поцеловал его щёки поочерёдно и распрощался с ним и с маленьким Хви. Они договорились о встрече через пару дней, памятуя о старой дружбе. Однако Чимин теперь явственно ощущал, что они оказались по разные стороны баррикад: Тэхён предпочёл закрыть глаза на повсеместную несправедливость, даже ту, от которой пострадала его собственная семья, а Чимин выбрал сопротивление. И Ким Сокджин должен был ему с этим помочь.       Встреча в таверне с горьким привкусом небольшой ссоры на почве непонимания была окончена, и Пак, выйдя на улицу, встретил Хваюн, которая ожидала его там.       — Мы закончили. Пойдём, — заявил он.       Хваюн понимающе улыбнулась, щуря кошачьи глаза, и они пошли в сторону дома кисен.

***

      Чимин напился, успел протрезветь за какое-то время и после этого напиться снова. В тот вечер никаких празднеств не было, поскольку все кисен готовились к следующему дню и приезду Ким Сокджина. Только пьяницы и девушки сновали по коридорам. Атмосфера была та ещё. В тот день Чимин понял, что погорячился, когда, следуя первому впечатлению, счёл это место веселым. Слипшийся рис теперь казался отвратительным, а питьевая вода — гадкой мутью. Чимин неосторожно влился в какую-то компанию, найдя в неприглядных лицах таких же как и он пьяниц новых собеседников; от их разговоров стало тошно и плохо. От позитивного и решительного настроя, что был у него ещё утром, казалось, не осталось и следа. Опустившиеся учёные в летах, дворяне в изгнании и проигравшиеся в азартных играх мужики, настойчивости отказать которым у него не хватило, своей болтовней и сальными шуточками отбили выложенную по крупицам охоту жить. На нетрезвых ногах и с тяжелой головой он вернулся в комнату. Оттирал лицо холодной водой минут десять к ряду, силясь вернуть себе здравый вид и рассудок. Подумал о Юнги, когда уткнулся лицом в собственное полотенце, обретшее без стирки затхлый запах, и малодушно расплакался; ему пришлось снова умываться. Израсходовал всю воду, пошёл просить себе ещё кувшин. По дороге к экономке он упал на скользкой лестнице, проехав на заднице пару ступеней. Чуть не расплакался снова от досады, но побоялся угрожающего вида мужика, ждавшего у начала узкой лестницы, чтобы пройти наверх, поэтому быстро поднялся на ноги, отряхнулся и покончил с задуманным.       Вернувшись в комнату, Пак стянул с себя верхний слой одежды и завалился на постель. Из-за пазухи он достал монетку, которую ему на прощание дал Мин, и принялся её разглядывать под огоньком свечи. Мин Юнги для него значил слишком многое. И пусть кто-то скажет, что Чимин был зависим от старшего, он и не стал бы этого отрицать. На Юнги, тем не менее, его жизнь не заканчивалась, и целью своего путешествия он избрал не только возвращение любимого. Прежде всего, он хотел найти себя.       Погрузившись в воспоминания, Чимин не сразу заметил, как его всё ещё слегка нетрезвый ум обратился к воспоминаниям о близости с Юнги. Он так по-дурацки почувствовал желание, удовлетворить которое, казалось, было под силу только одному человеку...       Тихое мычание, переходящее в скулёж, вырвалось из глубин грудной клетки. Он постарался задавить стон; так стыдно было делать это с собой и в подобном месте, даже несмотря на то, что каждую ночь, как, впрочем, и сейчас, за стенами раздавались куда более непристойные звуки. При всём желании, даже если бы кто-нибудь прислонил ухо по ту сторону двери, то он бы не услышал, как Пак самоудовлетворялся в одиночку. Чимин упёрся лбом о стену, опуская взгляд вниз на свою руку, сжимающую налитый член, когда он вновь вспомнил о всегда чуть холодных пальцах, оглаживавших талию, спускавшихся к основанию бёдер, проходившихся по самым чувствительным местам, надавливавших на вход… Чиминн повторил траекторию этих движений в точности, чуть приподнимаясь на коленях на пыльном полу. Ему так не хватало нежных и чувственных поцелуев Юнги!       Он опёрся рукой о стену, становясь на четвереньки, и оттопырил зад. В тот момент он словно мог почувствовать чужие руки, оглаживавшие его ягодицы, то сжимая их, то чуть разводя. Пальцы, кружившие вокруг ануса, погружавшиеся внутрь. Ему бы что потолще, погорячее — крупный член Мина, например. Чимин одёрнул руку и слегка стукнулся лбом о стену. О чём он только думал!       Он сдёрнул полотенце с сундука и воспользовался им не по прямому назначению, тихонько выстанывая на пике блаженства. Чимин сел на пол и с ненавистью отбросил от себя изгвазданное семенем полотенце, думая о том, как всё это было жалко и низко. Видимо, господин Ким всё-таки был прав, говоря о его распущенности.

***

      На следующий день, ближе к ночи публичный дом заполнила толпа гостей, пришедших посмотреть на выступление Ким Сокджина напиться и найти себе компанию на ночь. Чимин вновь занял место за столиком у сцены, но в этот раз попросил убрать ширму и не взял с собой красок и бумаги. Он хотел посмотреть на выступления Хваюн и Ким Сокджина, а потом и встретиться со вторым.       Чимин не представлял, о чём будет с ним говорить. Начал сомневаться и колебаться, однако, вспомнив о своих планах, с решимостью спустился вниз к началу мероприятия. В последнюю их встречу Ким пришёл к нему с пониманием ситуации. Даже если Чимин не сможет объяснить своё намерение выступить за королеву в её борьбе с Тхэджоном и струсит, он был уверен, что артист его поймёт. Кроме того, он хотел поговорить с Сокджином и о тайнах, известных, наверное, одному артисту. Оказалось, много загадочных вещей предшествовало настоящим событиям, и Пак был намерен в них разобраться.       Заиграла ритмичная музыка — барабаны и духовые. На сцену в такт ударам барабанов мягкой поступью вышла Хваюн в чёрном одеянии с золотыми рукавами. На ней была шляпа с яркими перьями, подобная той, что носят королевские стражники. Она поочерёдно взмахнула руками, демонстрируя по обоюдоострому лезвию сабель в каждой. Грация и опасность составляли суть этого танца. Смертоносность и раскрепощение в движениях девушки были подобны воинским. Хваюн извивалась и выгибалась, следуя сложной мелодии, как кобра. В её руках в свете фонарей блистали своей остротой лезвия, готовые в любую минуту поразить незримого противника. Кисен была технична в движениях, превосходно умела слышать музыку и владела своим выражением лица, очаровывая зрителей лёгкой улыбкой.       Следом на сцену вышли танцовщицы с веерами, затем свой номер показали шуты и кукольники, сыплющие непристойными шутками, а после на сцене появился Ким Сокджин, и захватил её, как и всё внимание зрителей. Он сыграл на каягыме с оркестром и без, спел несколько песен, а следом рассказал былину.       Чимин его рассказ слушал вполуха, занятый переживаниями по поводу предстоящей встречи. С какое-то время он неотрывно смотрел сквозь сцену, но отвлечься его заставил неожиданно объявившийся прямо перед ним Намджун. Тот подсел к нему за стол, закрывая обзор на сцену своей крупной фигурой. Чимин проследил за ним, заломив брови. В душе Пак был рад видеть хёна, но умом понимал, что тот пришёл не просто проведать младшего и сейчас начнёт уговаривать его вернуться домой.       — Ну как ты тут? — начал Ким, заглянув Чимину в глаза. Пак прервал зрительный контакт, взглянув в сторону сцены. — Чимин… Думаю, ты понимаешь, о чём я хочу с тобой поговорить.       — Хён, я не вернусь.       — Что случилось? — чуть наклоняясь вперёд и стараясь быть предельно деликатным, спросил Намджун. — Да, жизнь в поместье была не сахар, но ведь всё это… — он окинул взглядом помещение зала со сценой, — куда хуже.       — Хён, — повторил Чимин и взял руку Намджуна в свои ладони, — мне пришла пора идти своей дорогой. Не проси меня вернуться, я не вернусь.       — Отец тебя просит, — сказал Ким и продолжил, видя удивление на лице Чимина. — Он готов признать, что погорячился.       Удивление Пака сменилось настороженностью. Нет, он не был готов бросить всё и тут же возвратиться к существованию в домик на углу сада в поместье семьи Ким. По крайней мере, точно не в тот момент. Памятуя о решимости, с которой Чимин покинул дом и о сложностях тех дней, которые он провёл в академии и в доме кисен, Пак отчётливо понимал, что у него была цель, несовместимая с жизнью у опекуна. Чтобы обрести внутреннюю гармонию, он должен был пройти этот путь самостоятельно. Вернувшись в дом Кимов, он никогда не узнает, кто он такой — для этого ему нужно было оказаться во дворце. Там никто не поможет ему вернуть Юнги. И никто не пойдёт против воли короля.       Чимин бросил взгляд в сторону сцены, на которой Сокджин наслаждался овациями публики и перед всеми раскланивался, готовый уйти. Для Пака это означало то, что ему также пора было покидать зрительский зал.       — Нам нечего обсуждать, хён… — поднимаясь, выдохнул он. — Буду рад тебя увидеть ещё, а сейчас мне пора идти.       — Зачем же? — Намджун вскочил следом. Он остановил Чимина, схватив его за локоть. — Пожалуйста, не делай больше глупостей…       — Намджуни-хён, — Чимин взял его руку в свою и пронзительно заглянул в глаза, — тебе тоже пришла пора идти своим путём.       — Что за глупый подростковый бунт?! — неожиданно вспылил Намджун. — Ты знаешь, каких трудов мне стоила учеба, экзамены, этот пост… Я защищал тебя перед отцом, а теперь ты просто сбегаешь? Что ты будешь делать, когда деньги закончатся?       Чимин сжал челюсти, понимая, что его хён был прав. Он огладил крепко схватившую его за запястье руку.       — Я знаю и поэтому хочу для тебя только лучшего…       — Ты неправильно поступаешь. Это неуважение к семье, что тебя приютила!       Намджун перешёл в атаку и так известными Чимину фактами.       — Значит я буду неуважительным и неправильным, — ответил ему Чимин и, пресытившийся этим разговором, выдернул свою руку из его хватки.       Намджун, оглянувшись на других гостей дома кисен, сдержанно оправил подол своего жилета и ушёл прочь из зала, как и Пак, только в другом направлении.       У лестницы на второй этаж Чимин встретил ждавшую его Хваюн.       — Господин Пак, — она коснулась его руки, мягко улыбнувшись, — пройдёмте в кабинет.       Он поднялся вслед за Хваюн, и она провела его через коридоры к Ким Сокджину. Ярко освещённая фонарями комната в пёстрых оттенках так подходила характеру артиста, но Чимин в своём одеянии небесно-голубого оттенка совершенно не вписывался в этот уникальный антураж. Он оглянулся вокруг, подмечая, что комната была намного больше той, которую он снимал, и выглядела куда более обжитой со всем её декором в виде вееров, свитков на стенах и подвешенных под потолком бус и полупрозрачных штор. Но в то же время интерьеры были слишком уж яркими, будто одна большая театральная декорация.       Хваюн отодвинула ему резное кресло, стоявшее у круглого стола, и пригласила присесть в него, а потом подала вина, чтобы Пак немного расслабился.       — Рад вас видеть в наших стенах, — над его головой неожиданно раздалось Сокджиново приветствие. Когда артист, вставший за спиной, положил руки ему на плечи, Чимин крупно вздрогнул от неожиданности. И когда только тот успел войти? — Вижу, вы подружились с Хваюн… У вас особая любовь к рождённым под луной.       Развернувшись к Сокджину, Пак посмотрел на того снизу. Артист ему поклонился, следуя правилам этикета. Он уже переоделся после выступления в распоясанный халат ядовитого пурпурного цвета, накинутый на белую рубаху.       — Сразу скажу, что вы умилительны в своей любви к нашему общему другу, — обыденно бросил артист, пододвигая второе кресло к столу.       Чимин не мог понять — ему возмущаться из-за того, что Ким назвал его умилительным или попробовать спросить, с каких пор Юнги-хён приходился Сокджину другом.       — В мальчишке, который жил среди волков, сложно разглядеть блистательную звезду, но, тем не менее, звёзды на небосводе и днём и ночью сопровождают и луну, и солнце, — продолжив, Ким присел за стол и забросил руки на подлокотники кресла.       — О чём ты говоришь? — Чимин сощурился, а потом поднял взгляд на улыбчивую Хваюн, которая мягкой поступью подошла к столу и подлила в его чашу вина.       — Даже как-то грустно от того, что вы меня не помните. Но, с другой стороны, вместе мы прожили совсем немного и играли не так часто, как того бы хотелось. Я ведь жил в поместье семьи Мин, когда был таким же мальчишкой.       Чимин подозрительно прищурился, вглядываясь в красивое лицо артиста. С большим трудом он принялся вспоминать его среди всех детей, с которыми жил в детстве в одном доме — и королевских, и отпрысков знати, и дворовых.       — Джин? Ты Джин? — его озарила догадка.       Только благодаря имени артиста он вспомнил о мальчишке-дворовом по имени Джин, грязном и в нищей одежонке, который был на пару-тройку лет старше их с Юнги. Блистательная звезда, артист Ким Сокджин, чьё имя знала вся страна, кардинально отличался от себя прошлого. Чимин с недоверием посмотрел прямо артисту в глаза.       — Так только вы с молодым господином Мином меня звали, — Сокджин улыбнулся, услышав своё детское прозвище.       Потеряв дар речи от удивления, Чимин уставился на дно своей чаши. Сокджин действительно, как блистательная звезда, знал их секреты, но что самое удивительное — спустя пятнадцать лет они встретились все снова в тот день в доме кисен. Сокджин, должно быть, торжествовал, видя, как сам поднялся на фоне падения Чимина и Мин Юнги. Те, на кого были обращены все взгляды и надежды, ныне бедствовали, а тот, кому не суждено было и одного чжохва подержать в руках, — теперь был знаменитостью и значимой фигурой в политике.       — Значит ты должен меня понять как никто другой… — Пак долго пытался осознать вскрывшуюся правду, а потом, взбросив голову, с мольбой посмотрел на артиста.       — Это значит лишь то, что и вы, и молодой господин Мин порядком задолжали мне, ведь я спасаю жизнь отпрыска семьи Мин уже второй раз.       — В каком смысле? — напрягаясь переспросил Чимин.       — Пусть лучше он вам расскажет про первый раз, а про второй я вам поведаю лишь то, что хоть и по частям, но молодой господин непременно вернётся с Севера.       — Как ты смеешь мне это говорить?! Ты обнаглел! — вскричал от возмущения Чимин, только вообразив описанную Кимом картину.       — Вы ведь пришли со мной обсудить что-то, а не пытаться приструнить зазнавшегося простолюдина? Я правильно понимаю, что вы ищете союзников? Так вот, что я вам скажу: политическая игра — не для вас. Вы слишком мягкосердечный, и пока это место не убило в вас последнее, что осталось от вашей чистой души, советую вам вернуться к своему удобному существованию в доме Ким. Что вы можете предложить?       — Ты слишком много себе позволяешь!       — У вас ведь ничего нет своего… — проигнорировав его, Сокджин сказал чистую правду.       Услышав эти слова, Чимин стушевался, а затем понурил голову. Он чувствовал себя униженным, но самое главное, что в этом от и до была только его вина — он был слишком самонадеян. От былого боевого настроя не осталось и следа. Идеальная осанка сменилась зажатой позой. Пак закусил губы, чтобы не расплакаться и окончательно не опозориться перед присутствовавшими в комнате. Хваюн, видимо, реагируя на изменение в настроении Чимина, подошла ближе, и в попытке дать хоть малость поддержки, огладила его опустившиеся плечи.       — Не переживайте, господин Пак, выход всегда есть, — проговорила она тепло.       — Я твёрдо намерен… Что-то сделать. Я хочу отомстить за всё, что нам пришлось пережить… И я хочу узнать, что случилось с моими родителями! — воскликнул Чимин, а потом подумал, не озвучивая артисту то, что тяготило его сердце:       «Ведь король попытался забрать Юнги у меня уже во второй раз. Он лишил меня родителей и обрёк на жизнь в неведении», — с ненавистью подумал Чимин и продолжил свой монолог:       — В чём смысл сохранять в себе это доброе, если оно никому, в том числе и мне, не сдалось? — он приподнялся и нагнулся к Сокджину через стол. Взял его руки, покоившиеся на столешнице, и легонько сжал. — Прошу, господин артист, помогите мне.       Улыбнувшись мягко, Ким понимающе закивал и высвободил свои руки. Он огладил подрагивавшие ладони Чимина, а затем скользнул под свой рукав и вынул оттуда какую-то бумагу. Пак принял листок из его рук, развернул тот и увидел, что это было письмо из дворца с объявлением о наборе талантливых дворян в круг приближённых к кронпринцу деятелей искусств.       — Вы ведь смыслите что-то в музыке, танцах, поэзии и рисовании? Вот ваш шанс войти во дворец и попытаться найти ответы на все свои вопросы, господин Пак, — объяснил Сокджин. — Потому что, к сожалению, есть вещи, которые мне неведомы.       Сказав это, Ким снова потянулся внутрь рукава и на этот раз выудил оттуда яркий мандарин, который протянул Паку.       — Мандарины с Чеджу, — пояснил он. — Угощайтесь, у меня их много.       — Ты был на Чеджу? — оглядев мандарин со всех сторон, спросил Чимин.       — Нет, это слишком далеко. Я купил их у торговцев, когда был у побережья.       — Что ты ищешь в своих путешествиях? — Пак подбросил мандарин в воздух и поймал его.       — Как и все мы, я ищу себя.       Ненадолго засмотревшись на пористую шкурку мандарина, Пак очнулся и закивал. От одного взгляда на фрукт такого сочного оранжевого цвета во рту скапливалась слюна и чувствовалась эта приятная кислинка на языке. Снова переключившись на болезненные мысли, терзавшие его в последнее время, Чимин добавил:       — Как думаешь, мы с ним будем вместе?       — У луны и солнца есть шанс встретиться, — подтвердил артист. — В момент солнечного затмения они встречаются на небосводе. Последнее затмение было как раз в этом году…       — Мы были с молодым господином Ким Намджуном, моим хёном, в Хванхэдо в этот день, — неожиданно для себя понял Пак. — Там мы и встретили Юнги…       — Вот видите, светила имеют влияние на нашу жизнь. Учитесь считывать знаки судьбы, и будет вам счастье, — следуя своему привычному поведению, Сокджин попытался завершить разговор советом.       Хваюн мягко коснулась плеча Пака, намекая на окончание встречи, на что Чимин распрощался с Сокджином и вышел за двери обители артиста. Он прислонился спиной к холодной деревянной стене и посмотрел сбоку на Хваюн, которая вышла следом, прикрыв за собой дверь.       С его стороны было действительно наивным полагать, что Ким вложит ему в руки стрелы и лук, и расскажет обо всём или приведет за ручку к родителям. И Юнги вряд ли бы объявился в этом кабинете по мановению волшебной палочки Сокджина. Чимин бы соврал сам себе, если бы сказал, что именно такого итога ждал от встречи с артистом.       Однако теперь у него был план: через неделю во дворце состоится прослушивание, организуемое по аналогичной экзаменам для государственных служащих схеме. Пак решил, что пойдёт… даже без его скрытых мотивов это станет хорошей возможностью. Пожалуй, наилучшей, так как он потерял всё: и место в академии, и приличный дом. Позиция придворного артиста вернёт ему необходимый статус и блага.       — Я пойду на экзамены, — сообщил он притаившейся сбоку от него Хваюн, что следовала повсюду словно тень.       — У вас есть все шансы, господин Пак, — девушка ухмыльнулась уголком подкрашенных алых губ. — Вы чудесно рисуете, в вас есть необходимая для танца грация.       Воодушевлённый перспективами, Чимин сбежал по ступеням здания дома кисен вниз. В зале на первом этаже всё ещё были выстланы выпивкой и яствами большие столы. Резные и бумажные ширмы делили большое пространство на уютные зоны. Гирлянды, причудливые фонари и бархатные подушки дополняли вычурный антураж. Зал, погружённый в полумрак и освещавшийся только этими редкими фонарями и свечами в кованых подсвечниках, был наполнен толпами народа — румяными с мороза молодыми дворянами, великовозрастными мелкими чиновниками, кисен с оголёнными плечами и разрисованными лицами и их престарелыми мамашами. Ступни прилипали к полу от смеси алкоголя, пролитого гостями этого дома по неосторожности или не случайно. Музыканты играли свою музыку как в последний раз; барабанщики, кажется, давно пребывали в трансе. Такого спешного ритма Чимин никогда не слышал — казалось, не могли простые люди так яростно бить удары и терзать струны, и только демонам было под силу было навлечь на всех присутствующих на этом гульбище подобное безумие, охватившее и его.       К Паку вернулась его решимость, но направить он её решил в этот вечер в другое русло, чтобы, наконец, отпустить все свои сомнения, тянувшие его назад. Он взял из чьих-то рук стакан, полный до краёв, и осушил его одним махом. Тут же его наполнили каким-то другим напитком. Кто же будет платить за весь этот пир? Это не волновало никого из присутствовавших. Все предались этой эйфории! В ней Чимин смог коснуться кончиками пальцев той лёгкости бытия, какую он мог ощутить только рядом со своим дорогим человеком. Сейчас ему было этого достаточно.       Многие, кто пил уже часа три к ряду, пали в неравной битве со спиртным, обложив своими объятыми сном телами диваны, кресла и углы. Оставались самые отчаянные. Если Ким Сокджин так действовал на столицу и её людей, Чимин был готов хоть каждый день выслушивать его бредовые сказки.       Его кто-то обхватил за талию, завлекая в хоровод людей, которых Чимин видел в первый и последний раз. И мужчины, и женщины, и переодетые и теми, и другими, люди вместе гуляли, как одна большая общность служителей хмельного бога. Музыканты им вторили; в какой-то момент в круг влился музыкант, игравший на маленьком гонге, и начал беспорядочно выбивать звон прямо под ухо у Чимина, заставляя его то кривиться от громкости, то заливаясь смехом, запинаться на ровном месте и стопорить хоровод. По другую руку от него держалась девушка, которая в один момент запуталась ногами в своих юбках и упала Чимину в объятия, выбрасывая их обоих из круга. За ними повалили другие девушки, с охотой его облюбовавшие, и молодые юноши. Кто-то из них вскрыл новую бутылку, выдергивая пробку и разбрызгивая повсюду содержимое. Ещё кто-то прикрикнул «Давай по одной!» Чимину что-то мокрое попало в глаз, и он вытер ресницы тыльной стороной ладони, а когда спустился по щеке, отняв руку от лица, увидел на ней следы чужой помады. Кто его поцеловал, он бы при всем желании не разобрал, да и важно ли это было в тот момент? От духоты и плясок хотелось пить, а пить было только соджу, вино и пугающее разнообразие непонятных настоек. Как ни старался, Пак не мог придерживаться одного напитка и пробовал всё, что настойчиво предлагали. В какой-то момент некто так напился, что спутал его со спины со своей спутницей, да и неудивительно — у Чимина коса была краше, чем у многих девушек. Незнакомец крепко схватил его за зад, отчего Чимин, развернувшись, дал чужаку по уху. Всеобщей потасовки чудом удалось избежать, потому что покушавшийся на его мягкое место мужик упал навзничь на лавку и тут же захрапел.       Пак заливисто рассмеялся, ощущая, как и его голова тяжелеет. Ноги понесли его к сцене, укрытой краем алого занавеса, — он так сильно напомнил Чимину его пёстрое мягкое одеяло в домике на углу сада в поместье семьи Ким, что противиться соблазну уснуть завёрнутым прямо в эту ткань просто не было сил.

***

      Проснувшись днём, он обнаружил, что пока он спал, с него сняли два кольца и нефритовые серьги. Зарываясь руками в гнездо спутанных волос, покачиваясь и жмуря глаза от возникшей в них темноты, Чимин поднялся и сел на сцене. Он так и провёл всю ночь, укрытый занавесом, в зале, где проходил этот безумный пир. Обстановка говорила о прошедшей ночи больше, чем память Чимина. В помещении царила разруха. По огромному залу ходили служки с вениками, согнувшиеся в три погибели бабки, отпятив зад, возили грязными тряпками по полу, иногда натыкаясь на барские почти что бездыханные тела. Один чиновник в летах подскочил, когда его толкнули шваброй, и завизжал на все помещение дурным голосом. Чимина эти звуки заставили поморщиться и схватиться за занавес, чтобы не упасть. Он уткнулся лицом в свои ладони; его руки дурно пахли и были липкими от выпивки. Голова раскалывалась так, будто её бы вот-вот разорвало на куски.       Как по волшебству, рядом на сцене объявилась Хваюн. Она выглядела свежей, явно не участвовавшей во вчерашней пирушке. Девушка протянула ему смоченное водой полотенце, помогая отереть им лицо, тем самым охлаждая его горячие лоб и щёки.       — Пора готовиться к испытаниям, господин Пак, — напоминая о задуманном плане, девушка помогла ему подняться.       На что Чимин сдавленно застонал, сгибаясь к полу. Предстоящие испытания были последней вещью, о которой ему хотелось думать в тот момент, но до прослушиваний во дворце оставалось не так много времени. Необходимо было срочно брать себя в руки и начинать подготовку.       Полдня он отмокал в публичной бане, только под вечер начав чувствовать себя формой жизни, близкой к человеку, и то — благодаря отвару от похмелья, что разливали в этих же банях. Когда на город опустилась ночь, он вышел во двор дома кисен и увидел, что там, среди медных чаш, в которых горел огонь, его ждала Хваюн, готовая преподать урок танцев. На ней были объёмные штаны и короткое платье, закрывавшее колени — почти мужское одеяние. Чимин не видел раньше, чтобы женщина так одевалась. В её руках уверенно лежали рукояти сабель для смертоносного танца, которому Чимину предстояло обучиться.       Хваюн продемонстрировала ему короткий номер. Теперь он мог видеть её быстрые движения вблизи. Сегодня она танцевала по-другому: её целью было не удивить зрителя своей грацией, а поразить остротой лезвий в самое сердце. Закончив кружиться под одной ей слышную музыку, она опустила сабли и подошла к Чимину.       — Господин Пак, давайте сперва посмотрим на ваши навыки рукопашного боя, — на её лице возникла легкая улыбка, которая, тем не менее, не предвещала хорошего.       — Ты предлагаешь мне с тобой драться? — глупо уставившись на неё, спросил он.       Внезапно, его внимание привлекло какое-то движение сверху. Подняв голову, Чимин увидел, как из номеров и комнат на втором и третьем этаже высыпали девушки и юноши. Они облепили перила террасы и смотрели на них с Хваюн, изредка перешептываясь между собой. Пак чувствовал какую-то враждебность, исходящую от них, — многие смотрели на него надменно, заставляя ёжиться от неуютных взглядов.       Хваюн оглядела их коротко и подошла ближе к Чимину. Кивнув ему в ответ, она отбросила сабли в сторону и встала в стойку. Девушка выставила перед собой вытянутые ладони в защитной позиции, как самый настоящий боец.       — Бей первой, — неуверенно сжимая кулаки перед своим лицом, сказал Чимин, и замер в ожидании атаки. Он не хотел бить девушку, даже в теории не мог представить их драку.       Молниеносно и практически незаметно она подняла бедро для замаха ногой и нанесла удар стопой по его выставленным в блоке рукам. А после, с резкого разворота ударила прямо пяткой по его виску — для этого ей даже пришлось чуть подпрыгнуть, чтобы дотянуться. Чимин постарался избежать удара, но оказался недостаточно изворотлив, да и не ожидал такого от кисен. Она приземлилась после прыжка, обернувшись раз вокруг своей оси, а Чимин присел на корточки, схватившись за голову, и сдавленно промычал от боли.       — Похмелье, я полагаю? — спросила она, усмехаясь.       — Это что, искусство тхэккён? — поднявшись, болезненно прошипел Чимин, не отнимая руки от ушибленного места. — Ты не простая кисен?       — Верно. Я не сплю с мужчинами, — проговорила она, затягивая чёрный пояс на талии.       — Как же ты зарабатываешь на жизнь?       Ответом на его вопрос послужила лукавая улыбка. Он понял всё без слов — у Ким Сокджина была своя армия боевых девиц.