Послушные тела

      Ощутимый холод с улицы проникал в комнату через приоткрытое окно. Первые дни зимы выдались снежными, и развернувшийся перед глазами пейзаж слепил их своей белизной. Чимин встал пораньше, чтобы посвятить больше времени подготовке к прослушиваниям; начать он решил с похода в публичную библиотеку и изучения пособий по рисованию. Времени до прослушиваний оставалось совсем немного, но он хотел успеть повторить основы жанровой живописи.       Он ненадолго задержался у окна: хотел понять, насколько тепло стоит одеться, но задумался о прошлом. О них с Юнги. О проведённых вместе днях детства и не столь давних событиях взрослости. Поток мыслей относил его в последнюю совместную зиму, когда оба были совсем детьми. Тогда Юнги не хотел находиться с ним рядом слишком много времени, так как считал Чимина маленьким для себя, и тянулся к компании более взрослых мальчишек. Тем не менее они всё ещё проводили вместе немало дней и часов, потому что Юнги не больно-то и нужен был старшим братьям. Он ведь был сильно младше их и, как тем наверняка казалось, надоедал своей игривостью, как и любой другой ребёнок лет восьми. На самом деле, как Чимин помнил, Юнги был довольно тихим и рассудительным, очень умным и всегда готовым его чему-нибудь обучить. А вот Пак был более шебутной.       В один снежный день они ушли гулять по поместью и долго прятались от прислуги по сугробам и за голыми стволами деревьев в саду. Лепили снеговиков и валялись в снегу, а после Чимин, как и следовало ожидать, заболел и провёл неделю в постели в компании соплей и кашля. А Юнги ему читал книги… В общем и целом — Юнги был для Чимина как старший брат. Только Мин о нём волновался. После пропажи Юнги никто не заботился о Паке так, когда Чимин заболевал. У Намджуна зачастую не было на это времени — отец его, господин Ким, всегда наседал со своей требовательностью.       Чимин всем был обязан Мину — своему лучшему другу и с недавних пор своему мужчине. Поэтому теперь должен был самостоятельно вернуть его в столицу.       Странно ли было видеть Мин Юнги двадцатитрехлетним? Безусловно. Чимин и не надеялся, что встретится с ним когда-нибудь ещё… Только Господин Мин верил, что Юнги вернётся вновь, а Чимина то бросало в отрицание, то он так отчаянно уповал на это, что плакал ночами. Юнги был человеком, ради которого он убил, жертвуя собственной жизнью. Юнги был для него дороже всех. Так скоро и естественно Пак почувствовал нечто большее, чем просто дружескую симпатию.       Когда отпрыск семьи Мин вернулся спустя пятнадцать лет, Чимину было трудно в это поверить. А следом пришлось столкнуться с новостью о том, что тот ничего не помнил о былых днях, не помнил его. Тогда Чимин предложил создать новые совместные воспоминания, и у них это получалось до тех пор, пока Юнги опять не отняли у него. Но и тех немногих месяцев с лихвой хватило на то, чтобы Пак мог назвать их самыми счастливыми в своей жизни.       Чимин закрыл окно и отвернулся от наскучивших заснеженных видов. Природа словно не хотела отпускать его задумчивого взгляда, — повалил снег, силясь удержать его внимание ещё ненадолго, но Чимин проигнорировал знаки природы. Он завязал под подбородком ленты бархатной шапки с вышивками и взглянул в небольшое зеркальце. В шапках этого фасона он всегда казался себе нелепым, но именно они грели лучше всего. В детстве, когда Чимин носил такие шапки, Юнги над ним всегда смеялся, но по-доброму. Как только старшему хватало ума после того, как он задирал Пака, говорить, что он красивый, и шапки эти на самом деле на нём хорошо смотрелись? Чимин до сих пор не мог этого понять. Юнги всегда заботился о нём и его никчёмной самооценке.       Чимин вышел из дома кисен и направился в не так давно открытую королём публичную библиотеку. Там он провёл весь день, а после Хваюн снова встретила его, чтобы напомнить о том, как двигать в танце одеревеневшими конечностями. Она не дала сабель, ведь с оружием Пак никогда не танцевал. Решили, что на прослушиваниях Пак покажет танец с веерами. За несколько часов соорудили небольшой номер, но хореография всё ещё оставалась в границах импровизации.

***

      Ночью, через пару часов после того, как он лёг, Пак проснулся от тревожного сна, что неоднократно снился ему и раньше. Этот сон начал приходить к нему либо после убийства, либо после того, как пропал Юнги — точно он не мог вспомнить, так как эти события произошли одно за другим. Снились ему железные птицы, летящие по небу. Они не делали каких-то страшных вещей, не бросались на него. Лишь стремглав, рассекали облака. Чимин не мог распознать, в чём была суть этого тревожного сна. Каждый раз, когда к нему приходил этот сон, Пак просыпался в холодном поту.       Как-то раз, когда они с Юнги проводили время в его доме, Чимин решил спросить у старшего об этом сне. Произошло это около месяца назад.       Чимин читал какую-то книгу, на его губах играла лёгкая улыбка, а Юнги массировал его ступни, принося своими действиями наслаждение. Ладони старшего спускались по икрам, пребывавшим в лёгком напряжении после танцев, пальцы проходились по акупунктурным точкам на ступнях. Периодически Мин оставлял лёгкие поцелуи на лодыжках и на голени, под коленкой, заставляя щёки Чимина рдеть.       — Как думаешь, хён, железные птицы существуют? — выглядывая из-за книги, задал свой вопрос Чимин.       — Это как? — Юнги озадаченно посмотрел на него, прекращая ненадолго массировать ступни.       — Не знаю… плывущие на небе, как птицы, но из металла, — Пак положил книгу раскрытыми страницами вниз себе на живот.       Юнги опустил его ступню между своих скрещенных ног, но непроизвольно продолжал поглаживать его обнаженную лодыжку, чуть щекоча.       — Созданные человеком или сами по себе железные? — чуть прищурившись, спросил он. Чимин сел на футоне, чтобы оказаться ближе к Юнги, и взял его руку в свою, переплетая с ним пальцы.       — Не знаю… — растерянно протянул он.       — Они что-то перевозят? — Юнги напрягся, сжал легко его пальцы в своей руке.       — Нет, наверное, они просто летают по небу. Мне снятся они… Я не видел ничего подобного и не читал об этом никогда, — отозвался Пак. Его смутила напористость Юнги и его напряжение. Что он сказал не так? — Хён?       — Нет, — ответил ему Юнги, выныривая из своих мыслей. — А может и существуют… Есть ведь жуки и животные в толстой броне, наверное, и птицы такие бывают.       Сказав это, Юнги подобрался на четвереньках к младшему поближе, и потянулся к нему с игривыми поцелуями — в губы, поочередно в щёки, в нос, в висок, а затем снова в губы. Легонько, дразня и не углубляясь.       Жуки в броне. Чимин поднялся с постели, в оставленной на сундуке лампе ещё горела свеча. Он взял светильник в руки и подошёл к столику, на котором оставил принадлежности для рисования, взял в руки баночку с красной краской — кармином. Эту краску делали из кошенили, самок жуков, живущих на корневищах злаковых культур.       Чимин опустил палец в баночку с красителем, а затем отставил ту и растёр между подушечек налипший порошок. Чимину показалось в тот день, что Юнги мог что-то знать о значении этого сна, но не стал ему этого говорить по какой-то причине. Пак неоднократно пытался уловить образ этих птиц на бумаге, но у него не получалось этого сделать, будто их целостного образа он никогда и не видел.       Чимин, поняв, что не сможет сейчас уснуть, сел за стол, подобрав колени к груди. Он обратил взгляд к окну, за которым было ночное небо с россыпью звёзд, укрытое частично облаками. А опустив взор на пальцы с остатками алого красителя на них, Пак вдруг вспомнил о том дне из детства, когда он защитил их с Юнги от нападения наёмника. Об ужасающем дне, окрашенном кровью. Сейчас он затруднялся сам себе ответить на вопрос, почему не рассказал старшему всё сразу, когда тот его спросил о своём шраме. Наверное, Чимин просто хотел оградить его от травмирующих воспоминаний. Память о той трагедии разрушала Пака изнутри, и он не хотел такой же участи для Юнги, стремился сохранить его неведение ценой собственного благополучия.       Тем не менее, когда тот вынудил его рассказать о нападении и убийстве, Чимин ощутил огромное облегчение, ведь все эти годы он жил, заперев глубоко воспоминания об этом дне, не позволяя никому даже краем глаза взглянуть на монстра внутри себя, малолетнего убийцу. Меж тем, эта тьма уничтожала его изнутри, напоминала о своей больной природе. На самом же деле Чимин так отчаянно ждал, пока кто-нибудь уверит его в том, что он — хороший человек, а не чудовище.       Когда шестнадцать лет назад в дом семьи Мин ворвались бандиты, Чимин играл в одной из комнат со своей любимой головоломкой; Юнги тогда был занят чем-то, наверное, уроками — это не осталось в памяти. Когда за дверями комнаты раздались грохот и истошные крики, Чимин ужасно перепугался и спрятался под стол. Его быстро нашёл один из наёмников; едва тот занёс своё оружие над грудью Чимина, в голове у мужчины что-то перемкнуло. Наёмник оставил кинжал и начал недвусмысленно ощупывать его тело. Чимин помнил эту картину посекундно: как, будучи совсем маленьким ребёнком, пытался вырваться, несмотря на оцепенение и ужас, охватившие всё его существо.       Наёмник схватил его за запястье и заставил рукой накрыть свой живот и спуститься ниже. В этот момент дверь в комнату едва слышно скрипнула, и в комнату вбежал Юнги-хён. Увидев наёмника рядом с Чимином, старший бросился на этого человека, подхватив его же кинжал с пола, но, ожидаемо, потерпел неудачу, будучи отброшенным в сторону как тряпичная кукла. На его запястье остался глубокий порез от кинжала, но Юнги не сдавался и, сцепив зубы, продолжал нападать, пытался укусить наёмника за руку, всячески остановить его, пока на помощь не подоспеет кто-то из взрослых. В потасовке они разгромили мебель и побили декоративный фарфор, стоявший на верхних ярусах изящных стеллажей. Наёмник замешкался в погоне за Юнги, который с достаточно глубоким порезом на руке пытался его отвлечь, и в этот момент Чимин с небывалой решимостью защитить старшего схватил с пола осколок вазы. Ему было страшно вспоминать о том, что происходило далее. Он помнил только свои маленькие ладони, омытые кровью — своей и чужой. Следующее, что он помнил, — это как Юнги его обнимал, пытаясь достучаться.       Чимин неотрывно смотрел на свои трясущиеся руки, омытые красным. Ни боль от порезов не могла его отрезвить, ни истеричные воззвания Юнги к нему: «Чимин, Чимин!». Это был сущий кошмар.       Чимин широко раскрытыми глазами уставился в шершавую поверхность дубового стола, спешно переметнув взгляд со своих рук в краске. Эта картина вызывала в нём воспоминания об убийстве, оставившем отпечаток на всю жизнь. Обнаружив вдруг, что уже какое-то время он плакал и трясся, Чимин спешно стёр ладонями влагу с щёк и век, встал из-за стола и пошёл в постель. Рухнув на кровать, укрылся одеялом, силясь привести сбитое дыхание в норму и унять бешено выстукивающее удары сердце. Тогда даже тени от предметов могли напугать Чимина.       За всю ночь у него так и не получилось сомкнуть глаз. Под утро Пак услышал музыку и вышел из своей комнаты. Через коридор Чимин попал на террасу, припорошённую тонким слоем снега.       Там, накрывшись одеялом и поджав под себя ноги, в соломенном кресле сидел Ким Сокджин, который перебирал пальцами струны изящной китайской лютни.       — Я вас разбудил своей музыкой, господин Пак? — спросил Ким, не прекращая наигрывать какую-то мелодию.       — Нет, мне не спалось, — ответил Чимин. — Могу я присесть? — спросил он, глянув на пустующее кресло, хотя имел полное право сделать это и без спроса.       Ким улыбнулся с лёгким кивком, таким образом давая согласие. Чимин присел в кресло, ёжась от холода, поскольку был одет лишь в ночное и лёгкий халат — просто как-то не озаботился заранее тем, чтобы приодеться. На подлокотнике висел плед, и он накрыл им свои плечи.       — Раз уж вы здесь в это холодное утро, господин Пак, могу я дать вам один совет? Мне сдаётся, что вы не просто так не спите в столь поздний час, и что-то вас беспокоит.       — Давай, — без большой охоты слушать советы, всё же согласился Чимин, неотрывно смотря в одну точку посреди двора за перилами террасы. Казалось, любой разговор мог сгодиться, лишь бы отвлечь его от жутких воспоминаний.       — Чтобы найти гармонию внутри себя, вознеситесь над невзгодами жизни, поймите, что всё тщетно. Очистите свою душу… — артист перестал наигрывать мелодию на лютне и накрыл шёлковые струны ладонью. — Тем более, ища возмездия за лёгкие обиды, вы делаете их более глубокими для себя.       — Я не понимаю твоих намёков. Наверное, я слишком глуп для твоих нравоучений, — отворачиваясь от вида двора, сказал Чимин.       — Нет, вам просто пока нужно указать направление мысли, тем не менее, вы вольны понимать эти слова, как хотите. Я не кукловод, а лишь глупый сказочник… — улыбнувшись, ответил Ким, и продолжил:       — Жажда мести, о которой вы вчера мне поведали… Это не лучший путь. Вы не знаете всей правды, скрывающейся за поступками тех или иных людей. Вознеситесь к Солнцу — и поймёте, что человеческая нищета, обида, гнев — не вся суть этого мира. Он больше, он светлее.       — Значит я сперва узнаю правду, о которой ты так самоуверенно говоришь, — бросил Чимин.       — Никто не узнает всей правды, пока не вознесётся. Забудьте о своих обидах, обращённых к родителям, трону... Не пытайтесь воспрепятствовать неизбежному, иначе поплатитесь счастьем обыденной жизни. Дураки узнают обо всём на своём опыте, умные люди — умеют слушать легенды. Любое действие влечёт за собой последствия.       — И в чём же смысл этой обыденной жизни?       — В том, чтобы быть живым, господин Пак. В том, чтобы просыпаться не от боли, а от ветра за окном. Обыденность — не проклятие. Это — дар. Не каждому уготована роль героя. И когда за неё хватаются те, кому не суждено… страдают все.       Чимин раздосадовано усмехнулся, сжимая подлокотники соломенного кресла.       — Тебя спрашиваешь про Запад, ты отвечаешь про Восток…       — Наверное я просто опоздал с этими словами, господин Пак. Вы чувствовали себя когда-нибудь героем?       — Каждый день я проживаю роль героя трагической пьесы, — еле слышно отозвался он, потупляя взгляд на свои красноватые пальцы, перебиравшие завязки рубахи.       Сокджин поднялся со своего кресла, оставил в нём лютню и присел на корточки перед Чимином.       — Могу я посмотреть на ваши ладони?       Чимин кивнул ему, и артист взял его руки в свои. В полумраке раннего утра он, приблизив своё лицо к его маленьким ладоням, пытался разглядеть знаки судьбы в пересечении линий. Ким водил по ним пальцами, а Чимин в это время неотрывно следил за его выражением.       — Похоже, я ошибался, — заглядывая снизу вверх в глаза Чимину, проговорил Сокджин. — Вас ждут испытания… Совсем скоро вам придётся столкнуться со вторым по счёту главным испытанием в вашей жизни.       Чимин резким движением отнял свою руку из пальцев Кима и отвел взгляд в сторону, лишь бы не смотреть в его глаза. Взгляд у артиста порой был такой… пронзительный, отчего Пак непроизвольно вздрагивал каждый раз, как с ним встречался. Его встревожило предсказание Кима.       — Откуда тебе знать, что будет?..       — Вы мне поверите, если я скажу, что имею отношение к шаманам? Всё-таки я собиратель сказок, и множество историй приходит из их кругов, — смягчив тон, пояснил Ким, а затем, резко посерьёзнев, заговорил вновь: — не жалейте себя… Ведь вы, возможно, не познали ни крупицы того горя, что испытали другие.       — Какое мне дело до горя других? — равнодушно бросил Чимин, осознавая, что его слова переполнены ядом ненависти, но на самом деле расходятся с мыслями.

***

      За пару дней до испытаний к Чимину в гости пришёл Тэхён.       — Гарнизон выдвинулся в путь до северной границы, — сообщил ему Ким, как только разместился в одном из двух кресел в снятом Чимином номере. — Я видел тебя в списках на прослушивания. Я тоже попытаюсь.       — Желаю удачи. Будет здорово, если мы оба пройдём, — бесцветно отозвался он.       Тэхён уловил сниженное настроение друга и поднялся со своего кресла. Обойдя стол, обнял сидящего Чимина со спины, положил ему на макушку свой подбородок.       — Ну Чимин-а, взбодрись. Всё будет хорошо.       — Просто сообщи мне сразу, если что-то узнаешь.       — Чимин-а, — протянул Тэхён, — я обещаю: передам тебе любые новости, но только если пообещаешь, что переживешь что бы там ни было… Я понимаю, для тебя это важно, но… — Тэхён замолк, очевидно, не найдя подходящих слов для выражения своей мысли.       Чимин высвободился из его хватки и отъехал на кресле назад. Резко подскочив, он вплотную приблизился лицом к лицу друга. Грудь Пака часто вздымалась от дыхания, брови были сведены к переносице, а губы поджаты — он, казалось, уже не раз прямо высказывался о том, что не терпит подобных разговоров. Все в последнее время бросились поучать его жизни (даже Ким Сокджин!), но никто и не попытался поставить себя на его место. Чимин всю свою жизнь делал что-то не так, и, даже, наконец, избавившись от оков министра Кима, продолжал быть объектом осуждения. Заботятся, переживают — это хорошо, но в гробу он видал их заботу, если им не хватает ума принять его таким — импульсивным, но целеустремлённым, влюблённым, живым!       — Оставь меня!..       — Пойми меня тоже! Я не хочу тебя потерять по своей же вине, если принесу с собой не те вести! Мне тоже будет непросто говорить тебе о чём-то плохом! Ты мне дорог!       — Тогда дай мне связаться с твоим другом, который эти сведения получает!       Тэхён уставился на него странно, сразу же прикрыв рот. Отвернулся и проговорил сдавленно:       — Не могу, прости, Чимин-а, — понурившись, отказал Тэхён. — Хорошо. Я всё тебе буду передавать, — сдался он наконец.

***

      На испытания Чимин шёл воинственно настроенным. Хваюн с утра помогла ему привести себя в наилучшую форму: они скрыли его синяки под глазами с помощью пудры, чуть подрумянили щёки и подкрасили губы. Девушка помогла ему с причёской и выбором украшений к его наряду — лёгким и летящим светлым шелкам, струящимся по телу. Верхний халат был светло-серым с вплетением сияющих серебряных и золотых нитей. В движении такая ткань смотрелась особенно красиво. С мастерством кисен в создании эффектных образов и причёсок, по крайней мере визуально Чимин уже будет заметно выделяться среди конкурсантов. Основная масса его волос была распущена, только часть прядей была собрана в косы и закреплена на затылке серебряной заколкой с нефритовыми вставками. Его чёлку с пробором чуть на бок Хваюн уложила с помощью сахарной воды. Чтобы не замёрзнуть по дороге, сверху Пак надел пальто из плотного серо-голубого цвета шёлка и светлую мантию с соболиной опушкой на капюшоне и на спущенных плечевых швах. Мантия была с заметным красным шёлковым подбоем. В руки он взял муфточку из меха, которую ему одолжили кисен, чтобы согреть руки — всё-таки Чимину предстояло и рисовать, и играть на струнах, а делать это замерзшими пальцами будет затруднительно.       Суть испытаний была следующая: претенденты в группу избранных деятелей искусств собирались на одной из площадей дворца и состязались между собой в танцах, пении, музыкальном мастерстве, рисовании и стихосложении. Конкурсанты были вольны выбрать любую из категорий, могли они участвовать и во всех сразу. Им давалось определенное время, вернее — один час на создание изображения и полчаса на сочинение стиха на задаваемую в момент начала состязаний тему. Для танцовщиков и музыкантов правила предписывали исполнение хореографии или музыкального произведения по выбору. Победители в категориях выбирались самим кронпринцем Хосоком и группой анонимных судей во избежание риска их подкупа. Последнее и решающее слово оставалось за наследником престола.       Чимин решил участвовать в нескольких категориях сразу — игре на музыкальном инструменте, рисовании и танцах. Основной упор он делал, конечно же, на рисование — это было его ремесло. Претендентов оказалось достаточно много. Как и в случае с официальными должностями, семьи и кланы рассматривали эти испытания как отличную возможность для своих отпрысков войти во дворец, а значит — обрести влияние и власть. Собственно, и Чимин был честен относительно своих мотивов.       Первыми соревновались между собой живописцы. Их рассадили в крытом павильоне для торжеств Кёнхверу на приличном расстоянии друг от друга по всей его площади. Каждому выдали бумагу, тушь и краски.       Все замерли в ожидании оглашения темы. Многие сверяли своих соперников надменными взглядами, множество из них упорно смотрели на Чимина — видно, он сыскал определенную славу и оскорблял некоторых уже одним своим присутствием.       В зал вошёл кронпринц. Он оглядел всех присутствующих, уселся в кресло перед конкурсантами и объявил тему рисунка. Каждый обратил свой взгляд к бумаге. Наследник престола выразил тему одним словом: «Свобода». Он не дал никаких пояснений, и по залу прошлось напряжённое пыхтение.       Между рядов склонившихся над низкими столиками юношей ходили проверяющие, выискивавшие недобросовестных конкурсантов. Подлог холста, срисовка и другие ухищрения грозили удалением с испытаний. Чимин, как только услышал тему, обнаружил себя в состоянии абсолютного ступора. Он уставился в пустой холст, словно ожидая, что зернистая бумага ханджи сама подскажет ему сюжет для картины. Свобода — он никогда не задумывался о свободе всерьёз, только заучивал мысли куда более сведущих в этом вопросе древних мудрецов вроде Конфуция. Что была для него свобода и что была свобода для кронпринца? Очевидно, это была проверка не только на художественные способности, но и на ценности. Первые участники уже начали сдавать готовые художества, а Чимин ещё не сделал и первого штриха. Он только размешивал тушь и усердно думал.       Чимин окунул кисть в воду. Затем, будто сам собой на холсте вырисовался диск солнца, прикрытый частично полной луной. Окружили светила горные вершины и леса, а в центре холста стоял одинокий отшельник. Свобода — это тягость и благословение. Отшельник под луной, наблюдая мистическое явление, не страшится его, потому что ему ничего более не страшно в этом мире… Такой смысл Пак и попытался вложить в рисунок. Он закончил за пару мгновений до того, как принц пробил в гонг, знаменующий окончание испытания.       Пак сдал свой лист и вышел из павильона. С тяжелым сердцем вздохнув морозный воздух, подпер лопатками красную колонну, и в тот же момент заметил подошедшего к нему Ким Намджуна. Вот уж кого он не ожидал увидеть здесь. Чимин поприветствовал его, не скрывая своего удивления.       — Как господин Ким позволил тебе прийти сюда? — спросил он Намджуна.       — Я не просил его разрешения.       Выяснилось, что Намджун, минуя мнение отца, пришёл на испытания по стихосложению. Чимин не ожидал от него такого бунтарства и внутренне обрадовался, но при этом и забеспокоился о хёне. Министр Ким не прощал обид и не терпел непослушания… Тем страннее казалось то, что он так легко оказался готов простить самого Чимина. Оставалась под вопросом возможность мести Кима старшего за отказ подчиниться во второй раз.       Чимин не сомневался в успехе Намджуна, но пожелал ему удачи, желая подбодрить. Ким прошёл в зал, который ранее покинул Пак, и приступил к испытаниям. Чимин следил за его напряжённой спиной издалека, пока не почувствовал чужой хватки на своей руке. На испытания ожидаемо пришёл и Тэхён. Они поздоровались и молча вместе принялись наблюдать за ходом соревнований. Точно так же, как и художники ранее, конкурсанты по удару гонга сдали свои четверостишия по прошествии получаса.       Следом они вместе с Тэхёном прошли в зал, где конкурсанты один за другим должны были продемонстрировать небольшой кусок музыкального произведения. Кронпринц и судьи слушали юношей и со знанием дела обсуждали их навыки. Тэхён блестяще сыграл эпизод из своей любимой песни, тут же получив положительный отклик со стороны судей — те довольно закивали и даже расщедрились на аплодисменты. Чимин сыграл на каягыме и тоже понравился кронпринцу и другим членам комиссии.       Затем настал момент соревнований в танцах. Конкурсанты один за другим давали оркестру указания и исполняли хореографические номера под музыку. Когда пришёл черёд Чимина, он скинул с себя пальто и, в волнении встряхнув красными веерами в своих руках, подошёл к музыкантам и попросил их сыграть песню для своего танца. Он ступил на паркет посреди зала. Сложил веера на полу и, не поднимаясь с колен, извлёк из-за пояса красную ленту, которой накрыл свои глаза. Затянув концы ленты в узел на затылке, Чимин поднялся. Он прогнулся в спине и замер с раскрытыми веерами в руках, занеся их над головой. Изящно изогнутые кисти его рук легонько потряхивало от волнения. Музыка, казалось, слишком долго не начинала играть, а на деле прошли считанные секунды. Пока не закрыл глаза, он видел то, как люди вокруг смотрели на него с неприязнью, но эта была суть состязания — все конкурсанты были соперниками Чимину. Понимая это, он старался не обращать ни на что внимания и не думать, что снискал дурную славу во всей столице.       С первой нотой трогательной мелодии руки Чимина с веерами взмахнули словно крылья восхитительной птицы. Пак прокрутился вокруг своей оси, поочередно вознося раскрытые веера в своих руках. Ткани его одеяний бросали отблески золота и серебра от каждого движения. Он замер, одним махом складывая веера, и минорная нота сменилась ритмичным шумом, звоном и грохотом. Чимин исполнял свой отчаянный танец, полный изящества, сливаясь с проникновенной музыкой. Двигался так, будто перед глазами не было полной, дезориентирующей в пространстве темноты. Вытягивая ногу вверх в прыжке, он резко раскрыл веера. В танце Пак был подобен одновременно и грациозному лебедю, и крадущемуся тигру, готовому схватить свою добычу. Изменяя догму танца до неузнаваемости, он приближался к совершенству, выражавшемуся в подобии самой природе — стремительности горного потока, горению закатного солнца и мерцающей в чёрной ночи луны, змеиной грации и павлиньей роскоши.       Чимин отдал всего себя танцу. Грудь его тяжело вздымалась после столь изнуряющего выступления, но внутренне он был гармоничен и доволен собой, так как знал, что выложился на полную. Сняв с глаз ленту, он мельком оглядел изумлённые лица людей. Не давая себе сильно обрадоваться, он сдержанно поклонился и быстрым шагом покинул площадку. Когда он встал в сторонке, чтобы восстановить дыхание, к нему через гудящую толпу пробрался Тэхён, приобнял по-дружески и восторженно охнул.       — Ты был лучше всех, — сказал друг, оглаживая его вздымающуюся спину.       Чимин с благодарностью улыбнулся Тэхёну, а затем обернулся к судьям, среди которых разыгралась оживлённая дискуссия. Но в отличие от других, кронпринц продолжал смотреть на него, совершенно завороженный. Пак захлопнул рот, так и не сумев до конца отдышаться, но чуть склонил голову в смущении, не зная, как ещё вести себя под этим пристальным взглядом Хосока.

***

      Когда испытания закончились, уже стемнело. Намджун, по всей видимости, сразу же после своего выступления ушёл в министерство — работа не ждала. Всех участников созвали в зал для оглашения результатов состязаний. Кронпринц поднялся со своего кресла и взял в руки бумагу с окончательными результатами, вынесёнными коллегией судей во главе с ним.       — Как вам известно, — начал Хосок, — из более чем полусотни конкурсантов суммарно по всем категориям будет выбрано только семеро человек. Однако, — он затих и оглянул всех присутствующих, — так как многие участники соревновались сразу в нескольких категориях, есть молодые господа, которые показали выдающиеся навыки и стали лидерами одновременно в нескольких видах искусства. Мы зачитаем первые, вторые и третьи места во всех категориях, а затем огласим финальный список. Итак, живопись. Первое место — принц Ли До. Второе место — Дун Сунпо, сын министра культуры, третье — Чжан Чжуэй, младший сын посла Империи Мин.       Чимин уставился в пустоту впереди себя. Не услышав своего имени, он ощутил колоссальное расстройство, поскольку был уверен в своих навыках рисования, но, по-видимому, смысл, вложенный им в рисунок, не пришёлся судьям по душе. Либо же он имел настолько дурную репутацию, что никто и не собирался его оценивать. Тэхён под боком его легонько потряс за руку, вероятно, в попытках как-то взбодрить. Но, по крайней мере, у Пака ещё оставался шанс быть выбранным в других двух категориях.       В стихосложении первое место одержал Намджун, что было ожидаемо — он был начитанным и обладал большим литературным даром, да и государственный экзамен кваго включал в себя стихосложение как дисциплину, а Намджун сдал его с первой же попытки.       — Далее, — продолжал Хосок, — Музыканты. Первое место — Ким Тэхён, эмм… — Хосок застопорился и приблизил к себе лист, — Ким Тэхён из Андона, что бы это ни значило.       — Он из семьи Мин, — подсказал судья, сидевший по левую руку от принца.       — Второе — принц Ли До. Третье — принц… принц? Я не знаю такого принца.       — Принцесса! Ли Сонкён! — послышался из толпы звонкий девичий голос. Она выступила вперёд и сорвала с нижней части лица тёмную вуаль.       — Ты что здесь делаешь? Ты же женщина! Почему я тебя не видел?! — возмутился Хосок.       — Ты выходил, когда я выступала, — насупилась девушка и сложила руки на груди. Она была одета в мужскую одежду, и судьи, видимо, даже не признали в ней женщину.       — Охрана! — вскрикнул Хосок, — выведите её!       По залу разнеслись смешки. Один из молодых людей вышел вперёд и закрыл собой девушку, не позволяя страже увести её. Это был Ли До — её брат и точная копия. Они были детьми королевы Мин, а значит и племянниками Юнги. Отдалённо, внешне они напоминали и Юнги, и Мин Джэ — главу клана и их дедушку.       — Мы разберёмся с этим чуть позже, — как небывало, продолжил он. — Так, теперь певцы. Ну, тут наш китайский сын посла, — разглядывая бумагу, бросил он, — потом опять принц, потом Пак Чимин… А, прошу прощения, я не туда посмотрел. Так, заново. Всем известный Бэ Ён, Чжан Чжуэй и Ли До.       У Чимина на мгновение сердце остановило свой ход. Он замер в ожидании оглашения последней категории.       — Танцы. Первое место — Пак Чимин. Второе место, видимо, опять принцесса Ли Сонкён, третье место — Хван Вонбин, сын главы торговой палаты.       Тэхён обнял Чимина крепко и радостно заверещал ему на ухо в общем шуме толпы.       — Это значит, что ты, я и Намджун-хён будем все вместе! — пролепетал тот.       Чимин глубоко выдохнул и улыбнулся другу. У него отлегло, но изнутри Чимина всё ещё подгрызало чувство досады из-за проигрыша в состязании между живописцами. Он так надеялся именно на эту категорию, однако выигрыш в танцах стал большим и, безусловно, приятным сюрпризом.       — Теперь я оглашу финальный состав. Я оставил за собой возможность выбора любых комбинаций, но первым местам гарантировано попадание в труппу. Итак: принц Ли До, сын министра финансов Ким Намджун, Ким Тэхён из семьи Мин, Пак Чимин и великолепный Бэ Ён, поразивший нас всех своим голосом — это первые пятеро. Далее, — Хосок выдержал драматичную паузу и продолжил, — Чжан Чжуэй, сын посла империи Мин. И, как ни стыдно это признавать — принцесса Сонкён, осмелившаяся сюда прийти. Поздравляю!

***

      Холодный воздух вымораживал лёгкие изнутри. Из-за нескольких ровных строев пеших войск, всадников и обозов впереди истоптанный снег давно превратился в месиво из грязи, пепла и лошадиного помёта, намерзавшее на обуви ледяной коркой.       Юнги ехал на гнедой лошади, погружённый в свои мысли, и пытался не заснуть, полностью и до костей продрогший. Не просто так говорили, что зима будет суровая. Он обернул вокруг себя какое-то подобие шарфа, но по ощущениям, уши уже были близки к тому, чтобы отвалиться от головы. Кожу на щеках кололо из-за снежной бури, поднятой суровыми горными ветрами.       Уже около недели они находились в пути к Северной границе. До этого Юнги почти с месяц провёл в крепости Намхансансон, что к юго-востоку от Ханяна. Там Чон Чонгук и ещё один генерал, возглавляющий этот поход, выжимали из него душу изнурительными тренировками с мечом.       Юнги посмотрел в сторону и увидел Чонгука, который ехал с ровной спиной, и, казалось, будто ему этот холод был нипочём. Он смотрел вдаль и, наверное, думал о чём-то своём. Мин так и не понял, что Чон был за человек, несмотря на немалое время, проведенное с ним бок о бок. Не определился Юнги и с прозвищем для этого сурового и немногословного воина. Второго генерала он про себя прозвал «Толстый», потому что тот был низок и не худощав. Юнги — надо отдать должное королю — сделали не каким-то рядовым, который должен стоять с палкой над толпами ничего не понимающих крестьян, сосланных в полк, а членом генеральского штаба. Его карьерный взлёт — от младшего сержанта южнокорейской армии до лейтенанта чосонской — был стремителен и беспощаден до смешного.       Судьба снова связала жизнь Юнги и с войной, и с Севером. Всё, что с ним происходило, наилучшим образом иллюстрировало выражение «от судьбы не уйдешь». А ведь он радовался, что его война была окончена, но жизнь так просто обвела вокруг пальца, вновь напомнив Юнги о его месте. По свойственной человеку наивности он думал, что смог уйти от своей судьбы, но вот всё, что он имел: тяжелый меч в ножнах, синяки от седла на заднице и обмороженный нос. Бонусом шёл риск умереть в первом же сражении и больше никогда не увидеть родных Чиминовых глаз. Не узнать, кто Юнги, чёрт побери, такой.       По Чимину он дико скучал, и так отчаянно хотел к нему вернуться, впервые в жизни полюбив, как он считал, по-настоящему. Жизненный опыт за плечами позволял принять этот факт его абсолютно безумной любви к младшему, но ни капли не облегчал горечи от вынужденной разлуки. Не было ни дня, когда бы он ни думал о Пак Чимине. О его открытой душе и тёплых объятиях, способных спасти даже от этого лютого холода. В груди болезненно ёкало каждый раз, как Юнги вспоминал о нём. Это — нормальное явление для первых месяцев и лет романтических отношений, и тем болезненнее, когда вынужденная разлука давит на и так ослабленное сердце. Но надо было отдать должное этой боли — из-за неё у Мина не оставалось сил на обдумывание шокировавшей его новости о собственном происхождении. Юнги просто принял это как факт. Родной пятнадцатый век — это легко принять, если в этом пятнадцатом веке был Чимин. Оставалось только надеяться, нет, — сделать всё возможное, чтобы вернуться обратно к младшему. Несмотря на все трудности, Мин иногда ощущал такое яростное воодушевление, что был готов на всех порах мчать до границы, а затем и обратно, чтобы лично бросить головы изменщиков к ногам возлюбленного, но Чимин такой жест вряд ли бы оценил.       С войны тяжело возвращаться. Юнги слышал об этом из уст отца и отцов своих товарищей. Ты — уже не ты, а совершенно другой человек, которого порой и родные не могут узнать… Но Чимин узнал Юнги даже спустя пятнадцать лет и один год войны, значит должен будет узнать и после этой кампании.       У Юнги за монотонной ездой было много времени на философию. Пятнадцатый век ранее представлялся ему далёким, диким средневековьем, но на деле — люди в нём были абсолютно такие же. Молились богам и совершали разные ритуалы, когда были не в силах дать чему-то разумное объяснение или повлиять на какие-то вещи. Ужасные войны двадцатого столетия, тоталитарные режимы — вот, что было настоящим средневековьем. Самые мрачные годы человеческой истории по сравнению с событиями, на которые пришлась юность Юнги, были лучом света. Однако же жестокость человека — вещь вневременная, как и любовь, которую Мину посчастливилось познать. Как говорила его тетка со стороны отца: всем мужчинам в своей жизни нужно пройти войну. Но нет: любовь безусловная и искренняя, с уважением к другому или другой — вот без чего мужчина не может себя определять. Какая же невыносимая дура была его тётка!       И без разницы — романтическая эта любовь или любовь к другу, родителям, любому ближнему. Хоть всему человечеству — не было бы этих ужасных войн, познай каждый хоть крупицу того, что Юнги чувствовал к Чимину. Они были предначертаны друг другу так же, как и Юнги был предначертан войне. Всё вокруг казалось таким тщетным. Мин и раньше принимал судьбу, но теперь мог понять, что он — крупица, и люди все — пыль, и в этом симбиозе единственное, что имело значение — это твоё счастье и счастье твоего ближнего. Так и творилась жизнь.       Юнги заулыбался сам своим мыслям. Возможно, он был не слишком здоров рассудком или телом, раз поток сознания отнёс его к таким высоким думам… Подхвати он воспаление лёгких, не оклемается ведь. Или туберкулёз, которого ему так удачно удалось избежать во время службы в 1950-м.       Сквозь толщу странных, смешанных мыслей и свист ветра Юнги услышал, как кто-то звал его по имени.       — Мин Юнги, — подъехав к его лошади поближе, повторил Чонгук.       — Младший сержант Мин Юнги, — бездумно поправил по давней привычке из двадцатого века Юнги. Он так делал, когда Джихён в строю звал его хёном. — То есть лейтенант, — осознав свою оплошность, Мин поспешил исправиться перед генералом.       Чонгук странно посмотрел на него, выразительно выгнув бровь, а потом пояснил, зачем окликнул:       — Проверяю, не умер ли ты.       — Спасибо за беспокойство, генерал, — отозвался Мин. Хотелось посмеяться, если бы это не было так сложно сделать в жуткий ветер и пронизывающий холод. — Погодка сегодня так себе, может остановимся в ближайшей деревне?       — Форпосты на границе не справляются. Вот-вот восставшие прорвут линию обороны, у нас нет времени на отдых, лейтенант, — выкрикнув, пояснил генерал по прозвищу Толстый, неожиданно появившийся на своей лошади по другую руку от Юнги.       Мин согласно кивнул в ответ и вернулся к созерцанию зада чужого коня, шедшего перед ним, и спины самого всадника. Клонило в сон. Он широко зевнул и вновь предался воспоминанием о том-сём. В них он пытался найти кончики нитей, ведущих к его детству, которое он совсем не помнил, но безумно хотел бы знать.

***

      — Ну что, господин Пак, я могу вас поздравить? — поприветствовал Сокджин в столовой дома кисен и с широкой улыбкой пригласил сесть за стол. Перед артистом выросла целая гора сладостей и фруктов, а также несколько красивых бутылок алкоголя. — Сливовое вино для вас. Небольшой праздничный банкет, — пояснил артист, видя замешательство Пака.       — Спасибо, — скромно прожевал слова благодарности Чимин, — но я проиграл другим живописцам. Я не могу понять, почему, ведь я видел, какие рисунки сдавали другие конкурсанты… — возможно Чимин был излишне самонадеян, но с проигрышем в этой категории он смириться никак не мог.       — На это может быть множество причин. Я видел ваши художества, вы достойно рисуете. Возможно, имеет место быть подкуп людей, судивших работы. Возможно, по мнению судей вы не так поняли указания и вложили в свою работу не тот смысл, что, конечно, абсолютно возмутительно — разве кто-то может говорить, как понимать свободу правильно?! — картинно возмутился Сокджин.       — Мой танец был куда более провокативным, нежели рисунок…       — Тохвасо, Академия художеств, сейчас очень ограничивает фантазию художников. В числе судей был её основатель и глава. Поинтересуйтесь у наследного принца, в чём дело. Он в общении очень приятный молодой человек, — закусывая сливой, отозвался Ким. — Я вам советую себя не ограничивать никогда.       — Вы мне вчера советовали совершенно другое…       — Вы путаете горячее с холодным. В остальном — да, а в искусстве этого никогда не делайте, — Сокджин наклонился к Паку с улыбкой и погладил по руке, а затем протянул к его губам кусочек яркой хурмы.       Чимин подцепил его зубами и скривился от того, как ягода вязала рот.       — Меньше слушайте его, — с улыбкой на устах сказала неожиданно появившаяся Хваюн. Она присела с ними за один стол и окинула заинтересованным и немного голодным взглядом богатые яства. — Подозреваю, вас можно поздравить, господин Пак.       — Кстати, раз все мы здесь собрались, я могу вам сказать, — Сокджин вытер сок фруктов со своих пальцев о салфетку и притянул к себе за горлышко одну из бутылок. — Бытует такое мнение, что за каждым великим мужчиной стоит великая женщина, — он замолк и оглядел Хваюн и Чимина, заговорщически улыбнувшись. — Думается мне, господин Пак, вы скоро покинете наш приют и будете жить где-то ещё. Поэтому я отдаю Хваюн в ваше распоряжение. Вы наверняка без слуг как без рук.       — А как же её ремесло? — спросил он удивленно и посмотрел на пожавшую плечами девушку.       — Убийства нынче не столь востребованы, а жить на что-то надо, — простодушно ответил Ким, — да и нашей Хваюн уже двадцать три. Чтобы найти хорошего мужа, Хваюн нужно иметь хорошую историю. Служба у вас обеспечит ей лучшее будущее, а ежели она останется тут, так и помрет в девках и без денег.       — Я буду вас учить танцам и готовить вам пищу. Буду следить, чтобы вы не запили, — со смешком сказала Хваюн.       — Так ты ведь не рабыня, — резонно возразил Чимин.       — Но всё-таки кисен, что ненамного лучше. Возьмите её себе прислугой. Ваше право, конечно, отказаться, — добавил Ким и развел руками.       — Ладно, — соглашаясь. Чимин был всё еще растерян от неожиданного предложения, — Не то чтобы я был сильно против, но ведь и я — не верх чести в нынешнее время… — признал он, вспоминая свой побег из дома.       — Ох, очернить вы меня точно не очерните, господин Пак. Вы ещё поднимите свой статус, — заверила его Хваюн. — Вы ведь теперь вхожи во дворец, только подумайте! — воскликнула она в восхищении.       — Ну вот, поздравляю с обретением личной прислуги. Платите ей исправно и не обижайте, — Сокджин огладил плечо девушки и приобнял её легонько. Она охотно прижалась к нему. — Хваюн мне как сестрёнка, так что берегитесь, если что не так сделаете, — Сокджин пригрозил Чимину пальцем и по-доброму засмеялся. — Душа моя, этот банкет и в честь тебя. Зови девчонок, — Сокджин потрепал девушку по волосам. Она встала и помчалась звать своих подруг.

***

      Совсем скоро состоялся третий за столь непродолжительный срок переезд Чимина. На этот раз рядом с ним была Хваюн, сменившая яркие одеяния кисен на скромное платье городской девушки и целомудренную косу. Тем не менее багажа разных тряпок у неё с собой было больше, чем у Чимина. Она с задорным прищуром кошачьих глаз и широкой улыбкой говорила, что с таким успехом они могут объединить свои гардеробы. Чимин уже носил её мантии, поэтому отчасти это было осуществимо и впоследствии. С Хваюн, которая была возраста Юнги, всегда готовой его поддержать и ладно готовившей, было комфортно. Он, однако, сомневался, что в дальнейшем ему удастся содержать их обоих со своей страстью к дорогим вещам и качественной выпивке, впервые в жизни задумавшись о накоплениях.       За победу в конкурсе он получил денежное вознаграждение, а вступление в импровизированную трупу кронпринца гарантировало ему ежемесячное содержание. Драгоценности из дома и жалкие остатки стипендии, что он получал в Сонгюнгване, составляли оставшуюся часть его бюджета. Ему удалось найти дом в городе в получасе ходьбы от дворца. Дом был небольшим, с соломенной крышей и скромно обставленный, но со своей кухней и хорошим термальным отоплением. К тому же в доме было две комнаты для них с Хваюн. Он всё ещё не желал ни к кому подселяться, хоть Тэхён и продолжал звать его в поместье Мин.       В целом, будни текли довольно вяло. Воодушевление сошло на нет после того, как Чимин преодолел эти испытания. Боевой настрой сменился апатией. Кронпринц не спешил созывать артистов: до их первого собрания оставалось ещё две недели. Если бы не Хваюн, Чимин бы основательно запил, так что идея Ким Сокджина отдать ему Хваюн оказалась не столь безумной, какой она представлялась на первый взгляд. Пак всё чаще задумывался о содеянном, уже с куда большей долей сожаления, чем раньше. Он действительно всё бессовестно просрал в этой жизни, хоть и был теперь вхож во дворец — с такими моральными принципами его с тем же успехом могли выставить оттуда. А теперь на попечении у него была Хваюн. Чем он мог заработать им на жизнь? Разве что рисунками, но и рисунки его, как оказалось, не имели никакой ценности и вряд ли будут продаваться.       Он начал терзаться мыслью о том, что подставил Юнги своими поступками. Что отныне им не быть вместе, ведь Пак теперь — грязь, в сторону которой доблестный муж и гражданин не должен и дышать. Даже если Юнги примет его таким, Чимин не сможет остаться рядом. Не позволит случиться тому, чтобы его дурная слава порочила облик старшего.       «Чудовище»       Да, он чудовище — всегда им был. Уродливое создание, которое не должно было появляться на свет. Его не убили из-за Юнги. Мин его спас. Зачем? Готов был замарать свои руки, как замарал их Пак, с тем лишь отличием, что руки Чимина были и так грязны, покрыты гнойными язвами. Господин Ким был прав — он не может подавать чай другим. Но господин Ким не представлял, насколько ничтожен Чимин на самом деле.       «Зачем, хён?»       Лёжа в кровати, переживая очередную бессонную ночь, насиловавшую его душевными муками, Чимин в сотый раз вспоминал те презрительные взгляды его соперников на состязаниях. Среди них чётко выделялись взгляды принца Ли До и принцессы Ли Сонкён — племянников Юнги. Он представлял, как Юнги смотрит на него так же своими глазами. Родственники были похожи между собой — оттого это было легко и особенно болезненно воображать…       Пак задавил рёв в подушку, чтобы не разбудить Хваюн, спавшую в соседней комнатке. Избив пропитанную ядовитыми слезами подушку, он несколько раз повернулся на постели, жадно хватая приятно пахнущий воздух. К чему эта маскировка с запахами цветов? Из дерьма не слепишь розу… И тем более не спрячешь тлетворной гнили тела за каплями эфирных масел. С ненавистью он пнул одеяло и вышел во двор дома, босыми пальцами вороша снег. Он видел наяву, как его следы на белоснежном покрове проступали кровавыми пятнами. Мороз не отрезвлял, но удовлетворял потребность в самонаказании. На улице он мог плакать, не боясь быть услышанным — окна повсюду были закрыты из-за метели.       В этот момент Чимин думал, что самолично разрушил их совместное с Юнги будущее… Своя собственная судьба без старшего рядом его не особо волновала, оттого жизнь представлялась тягостью. Был ли у него выбор, мог ли он не уходить от Кимов? Возможно, был, но и та, его прошлая жизнь, не могла называться ничем хорошим. Там Чимин проживал жизнь мальчика для битья. Господин Ким вымещал на нём всю злость, которую не мог обратить на Намджуна. Пак был ненавистен главе дома сам по себе. Чимин неоднократно повторял себе непреложную истину, заключавшуюся в том, что он никому не был нужен. Собственная жизнь была ему не мила, тем более отныне, ведь он понимал, что, скорее всего, будет противен старшему, когда тот вернётся с севера и обо всём узнает. Как же хотелось в этот момент взять тот осколок вазы, острым краем вонзившийся в шею преступника, и направить его в центр собственной грудной клетки, где на куски разрывалось бесполезное сердце.       Чимин упал на снег и скрутился, болезненно скуля от пробирающегося под кожу вплоть до костей холода. Было так горько и так стыдно перед Юнги-хёном за то, что он полюбил именно его. Он был недостоин этой любви и никогда не заслуживал и одного взгляда старшего. Луны в небе не было видно, не было видно и шансов, что из него получится слепить что-то годное. В бурых небесах не было света. Только очаг у калитки догорал. Не сдавался ветру и снежной буре до последнего.       Чимин был готов сдаться. Он закрыл лицо руками, но чувствовал и слышал, как Хваюн его тянет на себя и просит вернуться в тепло.       Когда они переместились обратно в комнату Чимина, девушка присела на футон рядом с ним и серьёзно заглянула в глаза.       — Господин Пак, я вызываю шамана завтра же. Вам плохо.       — Я в порядке. Я согрелся, — ответил Чимин, избегая её карих радужек в свете одинокой свечи в тонких руках. Его всё еще немного потряхивало, но он почти согрелся, укрытый пуховым платком и одеялами.       — Я не о том. Вы больны душой, — она постаралась сказать это мягчайшим из возможных образов, оглаживая тёплой маленькой ладонью его скрюченную спину.       Её пальцы слегка надавили на его рёбра. Она не могла не заметить, что он плохо ел. Ещё в доме кисен Чимин подсел на регулярные пропуски пищи, стараясь привести себя в форму, пригодную для ладного танца. И что ж, это сработало — благодаря этому он прошёл прослушивания.       — Я знаю.       «Что я псих».       — Нет, вы не знаете, — Хваюн резко потянула его на себя за плечи и отставила свечу на пол, следом снова хватая его руки. — Вы думаете, что вы какой-то не такой, на самом деле вам нужна поддержка. С вами всё хорошо. Вы нормальный, но немного приболели.       — Зачем ты обращаешься ко мне на «вы»? Хваюн… Нуна… в сундуке деньги, которые я выручил. В бархатном мешочке драгоценности. Забирай всё и уходи.       Пак высвободился из её объятий и постарался отвернуться, но забыл, что Хваюн — мастерица боевых искусств. Она своими тонюсенькими, но сильными руками не дала ему отползти и потянула, заставляя упасть к себе в объятия. Он уткнулся ей в грудь… впервые в жизни ощущая что-то похожее на материнские объятия. Когда Намджун и его сёстры были маленькими, когда Чимин видел, как госпожа Сон была с Юнги, ему всегда было интересно, каково это — когда тебя обнимает мать. Что чувствует ребёнок в это время? Есть ли у них особая ментальная связь? Он лбом уткнулся ей в плечо, взвыв от откровения, случившегося с ним. От Хваюн приятно пахло её стряпней и горячим молоком. Только от Юнги он чувствовал большее тепло… Она обнимала его и как мать, и как сестра, и как лучший друг. Тэхёнова боль не была настолько глубока, чтобы Чимин его понял на этом уровне. Что было в этой жизни с Хваюн, что она так глубоко его смогла разглядеть? Или это и была пресловутая женская магия? Так почему все вокруг твердили, что женщины нечестивы? Она укачивала его, как младенца в своих руках и гладила его волосы, пробуждая давно забытые воспоминания из глубокого детства. У него были родители. Ключевое слово — «были». Да сплыли… И в этом неведении он из года в год изводил себя. Что, если они его бросили, раньше других разглядев в нём монстра? Почему не взяли с собой в чёртов Китай? Почему обрекли на насилие?