Послушные тела

      Чимин проснулся под вечер. Долгое время лежал, глядя в потолок, и его голова была совершенно пуста от мыслей. Сил на то, чтобы допустить хоть какое-то ворошение в черепной коробке, не оставалось. Он чувствовал себя совершенно разбитым. Хваюн подала ужин, который был съеден медленно и без аппетита, и предложила принять горячую ванну.       Круглая деревянная ванна находилась в небольшом помещении за кухней, и из-за близости к очагу внутри было очень тепло. Девушка сама подогрела воду и наполнила ванну, наказав Чимину отдыхать после еды. В воде были намешаны ароматные травы и молоко, отчего она приобрела соответствующую мутность. Чимин залез в горячую воду и наконец-то ощутил, как его напряжённые мышцы расслабляются, а тепло обволакивает всё тело. Он опустился внутрь до подбородка и готов был расплакаться от того, насколько это было приятно — Хваюн действительно постаралась на славу. Она положила ему на лоб горячий компресс и, закатав рукава своей рубахи, принялась промывать его длинные волосы с помощью рисовой воды, аккуратно прочесывая пряди своими нежными пальцами.       — Расскажите о вашем мужчине, господин Пак, — послышалась ласковая просьба над его головой. Девушка запустила пальцы в волосы Чимина у корней и принялась массировать кожу головы.       — Его зовут Мин Юнги. Кажется, я уже говорил, — просмаковав его имя на губах, он услышал довольное мычание со стороны Хваюн и неторопливо продолжил свой рассказ, — И он мне дороже всего в этом мире… Он такой замечательный… Когда он смотрит на меня, я чувствую себя самым счастливым на этом свете. Я его не заслуживаю.       — Не думайте об этом. Раз вам посчастливилось полюбить взаимно, значит всё так, как надо.       Чимин вдохнул горячий пар и рефлекторно закашлялся. Прохрипев, он прикрыл рот, а после взбаламутил воду рукой, ловя какие-то чаинки в ладонь, и продолжил:       — Когда ему было около девяти, он пропал. Братьев Мин всех вырезали по приказу короля… Но Юнги-хёну удалось спастись, и вот, спустя пятнадцать лет он вернулся.       — Когда мне было девять, я уже пару лет жила в доме кисен, — ответила Хваюн.       — Так рано?       Она утвердительно промычала.       — И ты с тех пор училась обращаться с мечами?       — Нет, с тринадцати я работала… А пару лет спустя Ким Сокджин сказал, что видит во мне дар, который нельзя растрачивать попусту. Он сам только начинал. Он спас меня из этого ада.       — Это было плохо? — тихо спросил Пак, подразумевая её работу в качестве кисен. С тринадцати лет она была вынуждена спать с мужчинами без права отказать…       — Да.       Хваюн сняла тряпочку со лба Чимина, пропитала её ароматной водой и снова уложила обратно. Он теперь понимал, что эти травы действовали на него успокаивающе.       — Потому что это было не по любви. Но я нашла отмщение хотя бы в отношении нескольких из тех мужчин… — таинственно закончила она. — Вы уже были с господином Мином вместе? — услышав тихое мычание с его стороны, она мягко спросила: — И как это было?       — Очень хорошо, — отозвался Чимин и погрузился по нос в ванную, чувствуя, как рдеют щёки от смущения, и захватывает дыхание от будоражащих воспоминаний. Затем, немного погодя, он всплыл наружу и почти шёпотом закончил: — Он очень заботливый и внимательный… Я был готов умереть каждый раз от того, как это было хорошо…       — О, так господин — талантливый любовник, — промурчала она. — Что вам особенно понравилось?       — Ты заставляешь меня краснеть, — пробурчал Чимин, оборачиваясь на Хваюн, которая заканчивала мыть его волосы. Она медленно пролила на пряди кувшин тёплой воды, смывая всяческие средства с его волос. — То, как он трогает меня везде, угадывает, что именно приносит наибольшее наслаждение. Как целует губы и кожу, а я покрываюсь от этого мурашками. Как он целует и трогает меня там, внизу… — на выдохе проговорил он после того, как убрал с лица мокрые пряди и фыркнул, чтобы сдуть остатки воды с губ.       Хваюн поддерживающе промычала, словно намекая, что он может продолжить свой рассказ. Она, очевидно, пыталась вызвать у него приятные воспоминания о Юнги. И ей это удалось.       Судорожно выдохнув горячий воздух, Чимин поджал сведённые колени к себе, и они показались над поверхностью мутной воды.       — И какой он там… Крепкий… И так страшно поначалу, когда он заполняет меня изнутри, но после… Я исчезаю… — осознав, что он сказал, Чимин опасливо оглянулся на Хваюн, но она была спокойна, и с лёгкой улыбкой продолжала тереть ему мягкой щёткой спину. Он шумно выдохнул и потрогал свои горячие щёки, залившиеся румянцем, а затем, пытаясь укрыться от собственного смущения, погрузился под воду с головой.       После банных процедур Хваюн оставила его в своей комнате согреваться и пить чай, а сама в это время пошла менять ему постель. Девушка долго не возвращалась, и Чимин сам, допив цитрусовый чай, решил зайти внутрь. Он вернулся в свою комнату и обнаружил Хваюн усевшейся перед низким столиком. Она заканчивала разводить чернила и краски, и уже расстелила на поверхности стола чистый лист бумаги. Поднявшись с пола и указав Чимину на место, которое она занимала, Хваюн сказала:       — Рисуйте.

***

      Через день к воротам поместья (хотя поместьем их жилище можно было назвать с большой натяжкой — территория была раз в двадцать меньше поместий Минов и Кимов) прибыл ямщик. Хваюн отправилась взять послание — господин Пак ещё спал. У забора она тут же раскрыла письмо, но не смогла полностью прочитать его, так как не знала многих иероглифов. Она только поняла, что это какое-то извещение, и то лишь со слов ямщика.       Образованнее, чем девушки-кисен, были только девушки из знатных домов. Проживание и работа в доме кисен обеспечивали куда более хорошее образование, чем могли получить рабыни и городские. Хваюн не писала стихов, а занималась только танцами, нечасто взаимодействовала с клиентами, а после того, как сменила род деятельности и стала обучаться владению оружием, необходимость в полноценном образовании и вовсе отпала. Она умела читать письма и писать их, но официальные письма кишмя кишели китайскими терминами; их она не знала и вообще видела впервые. Оставалось только передать письмо господину Паку, но отчего-то ей казалось, что ничего хорошего в этом извещении не могло быть. Хваюн боялась за его состояние, ведь он был так раним на тот момент, и девушка не хотела ещё больше расстраивать господина дурными вестями. Она приблизила раскрытый лист к себе и вперилась в него взглядом, силясь понять хотя бы часть написанного.       «Господин Пак Чимин… Городской магистрат… Министр финансов Ким Намчхоль… Явиться в течение двух дней»       Ей не оставалось ничего другого — пришлось показать письмо Паку, так как оно требовало немедленного исполнения им каких-то требований магистрата. После того как она подала ему завтрак, девушка протянула ещё сонному господину письмо. Было уже за полдень.       Чимин, сидя за низким столиком, развернул бумагу и некоторое время молча смотрел на выписанные каллиграфическим почерком символы. На мгновение Хваюн показалось, что Чимин сам не понимает написанного. Болезненно нахмурившись, он громко закашлялся, прикрывая рот рукой, а затем, так же молча отложил бумагу на стол и нашёл расфокусированным взглядом лицо Хваюн, сидевшей напротив со скрещенными ногами.       — Что там, господин Пак?       — Меня вызывают в суд… — растерянно отозвался господин. Его голос дрожал и звучал сдавленно. Кашлянув, он прочистил горло и руки, державшие письмо до хруста бумаги, опустились.       Хваюн прикрыла рот в удивлении и спешно переспросила его:       — Зачем?       — Тэгам, мой опекун, обвиняет меня в недостойном поведении. Меня будут судить гражданским судом.       Тут же с улицы послышался стук — кто-то бил в ворота, а затем позвал хозяина. Хваюн этот голос был не знаком, но господин Пак сразу узнал его и сказал, что это его троюродный брат Ким Намджун. Хваюн поспешила на улицу, чтобы открыть ему и проводила гостя в комнату к Чимину. Чтобы не выпускать из помещения тепло, она осталась с позволения Чимина внутри и прикрыла за ними дверь.       — Сегодня утром пришло письмо, я только что его прочитал, — начал Чимин, подняв на своего родственника растерянный взгляд.       — Прости, Чимин-а, — виновато заговорил Намджун. Его глубокий голос внушал доверие, но лицо было траурное. — Я пытался его отговорить, угрожал тем, что уйду, но он был готов пойти на всё. Тем более, что и я перед ним провинился… Мы все нашими действиями его разозлили.       — Я понимаю. Он не прощает обид, — Чимин закивал и сжал бумагу в опущенных руках. — Что мне грозит за вменяемое преступление? — тихо спросил он и замер в ожидании. Ким ему не сразу ответил, а когда заговорил, парень принял поражённый ужасом вид.       — Отсечение руки.       Пак спешно прижал руки к центру своей грудной клетки, скривившись в болезненном выражении. Он обхватил пальцами запястье одной из рук, будто смог в этот момент ощутить боль от этого наказания. Из приоткрытого рта вырвались хрипы, и он зашёлся раздирающим, громким кашлем. Это был нездоровый, мокрый кашель, вырывавшийся из самых глубин груди, нещадно терзавший горло. Намджун подорвался к нему и начал гладить его сотрясающуюся спину, а Чимин, в свою очередь, крепко закрыл рот рукой, сжимая свои щёки.       — Ты болен? — обеспокоенный, обнял его Ким.       — Слегка простудился, — спустя минуту кашель сошёл на нет, и Чимин смог ему ответить.       Голос его был обессиленным, сам он продолжал хрипеть и смотреть вперёд себя расфокусированным взглядом болезненно блестящих глаз.       — Почему ты не лечишь его? — Намджун обернулся к Хваюн.       — Я не слышала раньше, чтобы он так сильно кашлял… Я думала, это последствия успокоительных трав… — растерянно отозвалась она.       Чимин был болен и духом, и телом, а господин Ким, видимо, решил его совершенно добить. Уничтожить, закончив начатое ещё в то время, когда Пак был ребёнком.       — А вдруг у него чахотка?! — прогремел Намджун и вновь его обнял, а затем потрогал щёку совершенно дезориентированного Чимина. — Да он горит!       — Со мной всё в порядке… — возразил Чимин, из груди которого доносились хрипы, но его не стал никто слушать.       Хваюн подползла к ним и рукой накрыла лоб господина. Он был влажен и горяч — у Чимина начиналась лихорадка, и его мелко трясло.       — Я пойду за врачом, а затем попрошу господина Кима из дома кисен… Он сможет нам помочь.       — Погоди, — Намджун остановил её за руку и помог Чимину лечь в постель, благо тот уже сидел на ней, — в доме Мин лучший врач в городе. Я пойду к ним и заодно попрошу тэгама о помощи. Жди врача, — с этими словами он поднялся с пола и пошёл на выход. Хваюн в нерешительности поднялась следом под звуки кашля со стороны постели и поспешила закрыть за ним ворота.       За что её господину такие испытания?

***

      Юнги подхватил седло со своей лошади и отбросил его на землю у конюшен. Он пошёл в сторону двора, где суетились солдаты. Они только-только, наконец, прибыли к форпосту на границе. Форпост располагался на возвышенности, и с этой точки открывался захватывающий вид на заснеженные долины, но само сооружение носило временный характер — не имело крепостных стен и укреплений достаточных для выдерживания осады, и больше было похоже на небольшой постоялый двор. Виды на крайнем Севере были самые что ни на есть фантазийные — припорошенные снегом сосны, хрупкий на вид многослойный камень скал, неожиданно возникающих то тут, то там… Будто действительно в долине души людей обратились в скалы. Так необычно и завораживающе. Совершенно другие ландшафты, нежели на Юге.       Мин поспешил в штаб. Взойдя по длинной и узкой деревянной лестнице, он оказался в передней, а затем и в помещении с огромным вытянутым деревянным столом, за которым уже сидело четверо командующих форпостами, несколько других высокопоставленных военнослужащих, Чонгук и Толстый. В помещении было холодно — стены защищали только от снега и ветра, и то — перед последним они были практически бессильны. Внутри крепости изо рта продолжал идти пар. Мин надеялся, что хотя бы в каменных казармах было какое-то подобие отопления. В поклоне он извинился за опоздание и, закутываясь посильнее в чёрную шкуру, сел за стол с краю. Он тут же почувствовал себя не при делах, но другие мужчины, казалось, не думали о нём, как о лишнем. Они все были предельно серьёзны. Один из комендантов начал свой доклад:       — Первый форпост уже отразил две атаки, но прорыв границы чжурчжэньскими наёмниками — это вопрос времени. Части из них удалось пересечь линию обороны между третьим и четвёртым форпостами, остальных мы пока сдерживаем. Семья Соль собрала сопротивление внутри границ. Её глава, вопреки закону о запрете личных армий для дворян, удержал какое-то количество солдат. По нашей оценке, их около полутора тысяч. Соль объединили вокруг себя мелкие кланы и недовольных деревенских жителей. Это было настоящее восстание против короля.       Чонгук сидел, оперев подбородок на сложенные в замок руки. Вид его был задумчив, густые чёрные брови сведены к переносице. Выдержав некоторую паузу, он начал размышлять вслух:       — Получается, нас атакуют с двух сторон. Нужно не допустить прорыва наёмниками границы и не дать оставшейся части соединиться с войсками семьи Соль.       — Да, похоже, что придётся разбиться на две части и ударить одновременно и по Соль, и по наёмникам, — отозвался генерал Толстый.       — Нам нужно захватить Соль? — решился спросить Мин.       — Да, мы отвезём их в Ханян и там же казним. Но главаря наёмников тоже нужно схватить, — ответил Чон Чонгук, а затем с решимостью добавил:       — Я поведу войско на наёмников, лейтенант Мин пойдёт со мной. Генерал и комендант первого форпоста пойдут на Соль, второго, третьего и четвертого — с нами. Возражения?       Возражений не было. Коменданты и генералы провели ещё час за обсуждением плана и разработкой общего для двух фронтов плана действий. Юнги поначалу не вносил много предложений, хотя военный опыт ему позволял понять почти все хитросплетения армейской стратегии. Оснащение армии оставляло желать лучшего — оказывается, на тот момент в массовом использовании практически не было орудий и тягловых установок, и они могли положиться только на человеческий ресурс. Не говоря уже о пороховом…       — Что вы думаете насчёт распределения войск? Сколько останется внутри границ? — спросил один из комендантов.       — Думаю, всю конницу надо пустить на чжурчжэней. Пехота справится с Соль, — ответил им Толстый.       — Разве вы не сказали, что они удержали личные армии? — встрял Мин. — Часть лёгкой конницы нужно оставить в пределах границы.       Чонгук хмуро посмотрел на него, но кивнул в знак согласия.       — Каждая лошадь в борьбе с варварами на счету! — возник другой комендант. — Соль — не столь серьёзный противник в сравнении с ними. У них более пяти тысяч обученных воинов! Наша конница едва ли достигает трёх тысяч.       Все присутствующие уставились на Чонгука и Юнги, ожидая, что те скажут против.       — Возможно, стоит организовать нападение так, чтобы мы оказались в преимуществе… — начал рассуждать Мин.       — В лесу, а не в степи, — продолжил Чонгук ход его мысли.       — Выставить лучников впереди, чтобы те атаковали тяжёлую конницу в авангарде, — Юнги поднял голову, оглянув комендантов и генералов. Те замерли в задумчивости, но с подачи Чонгука стратегическое предложение встретило единогласное одобрение.       — Окружить, заманить к лесистой местности, рассредоточить отряды и избавиться от них по частям, как мы это делали два года назад, — добавил Чонгук и кивнул, почему-то взглянув только на Юнги.       Они расчертили план боевых действий и закончили на сегодня. Уже через пять дней состоится их крупномасштабная операция, а до тех пор было решено бросить силы на подготовку орудий и обучение солдат построению в бою, а также на отражение единичных атак. Оставалось только надеяться, что их противники не решат ударить всей своей мощью раньше времени.       После того как все текущие вопросы были решены, Юнги подошёл к Чонгуку. Оставалась вещь, которая по очевидным причинам беспрерывно занимала все его мысли.       — Генерал Чон, вы не получаете сведений из столицы?       Чонгук его смерил странным взглядом и помотал головой из стороны в сторону, а затем ответил так, что Мин тут же почувствовал себя глупо.       — Мы добирались до сюда почти месяц через снежные бури, как думаешь, получаю ли я вести из столицы?       Юнги нуждался в информации о Чимине. Как он там — не беспокоился ли понапрасну? Хорошо ли он ел? Не обижал ли его господин Ким? Не совсем ли охренел Тэхён с его просьбами делать за него домашку? Как поживала Чалли, какие новые рисунки младший успел нарисовать?.. Они пребывали в разлуке уже почти два месяца. Неизвестно, на сколько ещё затянется эта кампания и как много времени займёт возвращение, если он, конечно, выживет.       Чонгук, заметив замешательство Мина, подошёл к нему ближе.       — Не стоит привязываться к кому-то, к жизни в столице и всем её преимуществам. Забудь об этом всём. На поле боя это только мешает.       — На самом деле, сейчас, имея место, куда я могу вернуться, я счастливее, чем когда-либо, генерал. Вы не правы…       Юнги проводил взглядом Чона, который молча пошёл прочь, и сам вышел из помещения штаба на лестницу. Тот, наверное, не желал ему зла — с чего бы? У него были свои принципы, таким своеобразным образом он желал хорошего — помочь, что называется, советом. Чонгук был ещё молод, а на его плечах уже лежало много ответственности. Юнги по сравнению с ним чувствовал себя прожжённым волком. Его характер тоже не одна битва закалила. Мин про себя усмехнулся своим мыслям и развернулся, шаркнув ногой по припорошенным снегом доскам пола.       Встав на веранде, он опёрся о перила руками и с высоты принялся следить за копошением солдат во дворе крепости. Пока штаб обсуждал стратегии и другие вопросы кампании, уже стемнело, и погода успокоилась. В небе блестел серп стареющей Луны. Совсем скоро будет Лунный Новый год, который ему, скорее всего, придётся встретить на поле боя с мечом. А так хотелось быть в этот момент в чужих объятиях… Юнги в морозной ночи, необыкновенно светлой и меланхоличной, почувствовал себя героем бродвейского мюзикла. Он принялся тихо напевать себе под нос какую-то мелодию, ещё не изобретённую человечеством. Рядом не было никого, кто бы мог застать его неожиданный прилив сентиментальности. Мин сам себе казался в этот момент таким забавным, влюблённым и тоскующим глупцом. Но время от времени себе можно было позволить подобное, не правда ли?

***

      Чимин откинулся на подушки. Всё его тело ломило от подскочившей температуры; казалось, он действительно мощно захворал. Он пытался следить за действиями Хваюн, чтобы отвлечься от болезненных сигналов, посылаемых телом. Паку было так плохо, что глаза ненароком закатывались — начиналась лихорадка. Кашель усиливался, делая всё только хуже. Чимин зашёлся глубоким, ревущим кашлем, раздиравшим всё, что только можно — от него болело и в животе, и в груди. Мокрая тряпка на лбу ни разу не делала лучше, а растёртая на груди мазь лишь жгла ноздри резким запахом.       Девушка носилась с подносом от двери до стола. У Чимина в комнате был один стол — ей нужно было одновременно и зажечь благовония, оставить господину питьё, и, казалось, она хотела развести тушь для письма. Кое-как расправившись с делами, Хваюн села рядом с его постелью, придвинув к себе столик, и принялась вычерчивать на бумаге незнакомые Чимину знаки.       — Что это? — ненадолго успокоившись от позывов кашля, обессиленно спросил он.       — Это письмо Ким Сокджину. Шифр, который мы с ним используем, — обернувшись к нему, проговорила Хваюн, а затем коснулась его щеки, проверяя температуру. — Я отправлю письмо с ближайшей повозкой, придётся заплатить больше обычного за срочность, но я не думаю, что вы будете против.       Чимин закивал, болезненно сморщившись, и сильнее закутался в одеяло.       — Очень холодно, — дрожащими губами объяснил он, стараясь унять стук зубов.       Хваюн оставила Чимина отдыхать, и он быстро ушёл в спасительное забытье. Пак проснулся только под вечер — его разбудил явившийся лекарь. Намджун, как и обещал, привёл того из поместья Мин и сам же оплатил его услуги. Врач сухой, но тёплой ладонью, уверенным движением накрыл горячий влажный лоб Чимина, замеряя температуру. Послушал его обнажённую грудь через деревянную трубку после того, как парня извлекли из вороха четырёх одеял. Измерил несколько раз пульс на запястье пальцами, а затем вынес свой вердикт, параллельно выкладывая иглы на развернутую тряпицу.       — Это не чахотка.       Со стороны Хваюн и Намджуна послышались облегчённые вздохи. Чимин следил одними глазами за всеми присутствовавшими, не в силах пошевелить чем-то ещё. Даже от движения глаз в тот момент возникала боль. Не чахотка, но что? Паку было всё равно… Он думал только о том, как ему невообразимо плохо.       — Но это воспаление, — продолжил говорить лекарь, — и довольно серьёзное. Нужно регулярно отслеживать состояние господина Пака. Дисбаланс жизненной энергии привёл к тому, что в груди скопилась тлетворная чёрная желчь. Она отравляет его тело, и от неё нужно избавляться. Я дам свои рекомендации. Служанка умеет писать?       — Да, — Хваюн взяла в руки бумагу и грифель, приготовившись записывать за врачом.       Лекарь взял Чимина за бледное запястье и разместил локоть над керамической чашей, а затем сделал глубокий надрез по вене маленьким скальпелем. Пак сдавленно прошипел от боли, прикрывая глаза. Кровь хлынула по руке, и, огибая локоть, начала скапливаться в чаше под дополнительным давлением пальцев доктора рядом с раной. Намджун сбоку от него скривил лицо в неприязненном выражении, и более старался не смотреть на бордовую венозную кровь, что врач пускал брату.       — Сейчас я выпускаю дурную кровь, — пояснил врач, а затем начал давать свои указания: — Прежде всего, нужно проветривать помещение, не позволять тёмной энергии скапливаться в доме. Нужно установить баланс сна и бодрствования, следить за регулярностью питания, пить много чая и, если есть, давать женьшень. Пища не должна иметь резкого запаха или вкуса. Не допускайте появления негативных эмоций, скуки и тоски, напряжения ума. Это позволит восстановить равновесие жизненных соков.             Выдавив чашу крови из ватной руки, врач плотно перевязал нанесённую им рану. Чимин болезненно простонал, когда Намджун помог врачу перевернуть его на живот, словно тряпичную куклу. Лекарь начал прощупывать точки на его спине, находя особые места концентрации жизненной энергии под кожей.       — Я приду завтра утром, чтобы проверить, как повлияли манипуляции на эту хворь, — проговорив это, врач загнал тонкую иголку под кожу в районе шеи больного.       Чимин ничего не почувствовал на фоне миалгии, общей болезненности всей кожи и костей под ней, да и готов был умереть уже на моменте кровопускания. Он чувствовал ужасную слабость, в глазах периодически темнело, и все его силы уходили на то, чтобы не дать себе провалиться в беспамятство.       Хваюн напряжённо закивала и принялась на пару с Намджуном следить за доктором. Тот сконцентрировался на введении игл под кожу. Обколов шею четырьмя иглами, он спустился по позвоночнику пальцами и начал вводить иглы в районе лопаток. Около получаса Чимин пролежал с испещрённой иглами спиной, задремав. После врач извлёк иглы и ушёл, пообещав вновь вернуться завтра утром. Хваюн за ним закрыла ворота и вернулась в комнату, где Намджун уже помог Чимину перевернуться обратно на спину.       — Что сказали в доме Мин? — спросила Хваюн.       — Тэгам свяжется с Её Величеством. У Чимина должно быть право на государственного защитника… Но пока неясно, как будет проходить суд. Он болен, — Намджун сочувственно поджал губы и погладил по волосам вновь провалившегося в полудрёму Чимина. Их голоса до него доносились будто сквозь толщу воды. — Я за него поручусь… Зачем только он пошёл жить в публичный дом, отмыть его репутацию будет сложно, — сокрушённо проговорил Намджун.       — У него не было выбора, — наклонившись к своему господину, прошептала Хваюн. — Он не знал, что ему делать…       — Плохой из меня вышел брат.       — Не ругайте себя, — попробовала ободрить Намджуна девушка. — Что конкретно ему вменяют?       — Распутный образ жизни. В обвинении прописаны уход из дома, порочащий честь клана. Алкоголизм, чтение неподобающей и запрещённой литературы… Намеренное нанесение ущерба имуществу, воровство с целью личного обогащения, мужеложество, откуда-то взялось совращение слуг. Как минимум половина из этого — абсолютная клевета, а остальное — не столь серьёзные проступки, чтобы лишать человека руки…       — Какой ужас… — только и могла сказать Хваюн. Девушка нахмурилась и перевела взгляд на болезненно бледное лицо господина. Его длинные ресницы дрожали, иссохшие губы поджимались время от времени в болезненном выражении. — Сколько нужно иметь в своей душе злобы, чтобы приписывать подобное своему воспитаннику…       — При лучшем исходе его отправят в тюрьму. Остаётся надеяться только на чудо.

***

      На следующий день, как и обещал, пришёл лекарь. Почти одновременно с ним в доме появился и Ким Сокджин. Чимин всё ещё чувствовал себя на грани жизни и смерти. Температура опять поднялась ночью, и он не мог спать от кашля, как раз набиравшего силу в это время. Сокджин присел на пол рядом с врачом, у футона, на котором лежал бестелесный призрак Пака. Ким выглядел слегка театрально-скорбно, отчего лекарь явно чувствовал себя рядом с ним неудобно.       — Динамики нет. Я дам ему мышьяка для снижения боли и очищения энергии… Это давний препарат китайской медицины, — начал врач, выуживая из своего сундучка бутылёк.       Лекарь собирался было вытащить маленькую пробку из склянки, но Сокджин, сидевший по левую руку от него, ловкими пальцами осторожно подцепил сосудец и быстро спрятал в мешочек, висевший у него на талии.       — Мы ему сами дадим мышьяка, — поиграв бровями, сказал Ким.       После того как врач ушёл, Ким потрогал лоб Чимина и улыбнулся сочувственно в ответ на вымученную дружелюбную гримасу, что подарил ему парень.       — Не говорите ничего, — сказал ему Сокджин. — Наше солнце готово потухнуть… Но этого ни за что не произойдёт.       Хваюн, что всё это время следила за посещением врача из-за угла, подсела к Сокджину.       — А что с мышьяком? — спросила девушка.       — Мышьяк я приберегу для своих неприятелей, а господину Паку будет достаточно и грудного сбора, — ответил ей артист.       — Что с обвинением? — сглотнув вязкую мокроту, глухо прохрипел Чимин.       — Не беспокойтесь, господин Пак. Восстанавливайтесь. Мы с королевскими особами решим ваши проблемы, я вам это обещаю.       Чимин возвёл покрасневшие глаза к потолку и слабыми руками подтянул одеяла к подбородку. Его лицо выдавало каждую эмоцию. Он не чувствовал себя более живым, но и мёртвым назваться не мог. Все вокруг будто проводили над ним эксгумацию, пытаясь насильно вдохнуть жизнь в бренное тело. В этом состоянии пограничья Чимин понимал, что тлетворная чёрная слизь, наполнявшая его лёгкие, поднялась с самых глубин его души; момент самоказни доставлял садистское удовольствие.       — Вы не хотите жить, господин Пак? — спросил некоторое время спустя Ким, следивший за ним неотрывно. Чимин было открыл рот, но Сокджин продолжил говорить: — Прежде чем ответить «не хочу», вспомните, с какими горящими глазами вы пришли ко мне. Как вы стремились к самопознанию. Любовь, что вы пронесли сквозь года в своём сердце… Разве вы готовы оставить своё ночное светило? Оставить месть?       — Я потерянный человек, — со свистом лёгких между спастических выдохов проговорил Пак не своим голосом.       Сокджин ощупал его руки через одеяла, а затем уложил свои ладони Чимину на грудь — прямо в том месте, где билось загнанное сердце, едва справлявшееся с транспортировкой отравленной чёрной энергией крови.       — Вот же вы, — заговорил Ким. — В этом самом месте. Говорят, что даже небо не очень высокое, а солнце и луна не совсем ярки. Но вы почему-то называете себя плохим человеком…       Чимин напрягся и выразительно нахмурился от его слов, а затем кашель вновь начал изводить его практически без остановки. Хваюн вошла в комнату, держа в руках поднос с чайником и пиалой. В них был лечебный отвар для облегчения отхождения слизи, и комната тут же наполнилась характерным запахом трав. Хваюн сказала Сокджину не донимать Пака, и Ким больше не пытался заводить с ним разговора.

***

            Сокджин с Хваюн ушли в другую комнату и о чём-то переговаривались до тех пор, пока в ворота не постучали — пришёл Намджун. Мужчины разместились в комнате у Чимина. Намджун смерил Сокджина странным взглядом, а потом заговорил:       — Я ходил в магистрат с бумагой от лекаря, заседание перенесли на две недели.       Чимин, громко сглотнув вязкую слюну, вздёрнул подбородок и посмотрел на Намджуна сбоку.       — Спасибо, хё… — и свист лёгких.       Намджун закивал и сжал его руку в своей.       — Ты только поправляйся, — сказал он. — Тэхён передавал привет. Он зайдёт к тебе.       И тот, и другой, видать, понимали, что его шансы поправиться невелики, потому что болезнь была серьёзной. Паку становилось всё тяжелее вдыхать и выдыхать воздух, а кашель не сбавлял силы. Лицо в зеркале потеряло всякий цвет: от былого румянца не осталось и лёгкого оттенка. Срок в две недели до суда выглядел, как самая что ни на есть издёвка, — будто какой-то бюрократ одним росчерком отвёл ему дни до смерти. Если Пак доживёт до этого времени, его осудят, а ежели нет — так, значит, Небеса свершили свой суд раньше, чем это успела сделать Земная власть…       Он сморщил нос и громко шмыгнул. Слезам не потребовалось много времени, чтобы сорваться с уголков глаз и пролиться вниз на подушку.       — Пусть поскорее заходит, — только и смог ответить Чимин. От слёз, упрямо продолжавших скатываться по щекам, он сжал в губы в линию, но тут же открыл рот и выпустил из лёгких воздух со свистом, так как его нос быстро заложило.       Намджун не мог стерпеть его трагичного вида. В сражении с непрошеными уже собственными слезами, он сжал свою переносицу между пальцев и, коротко распрощавшись со всеми, покинул дом. Чимин возвёл глаза к потолку и перевернулся на бок, ожидая, что заложенность носа пройдёт от смены положения. Сокджин за его спиной поднялся с пола и пошёл к Хваюн. Когда они выходили, Чимин услышал голос своей служанки. Она предлагала позвать шамана. Это было последнее, что удалось услышать. После он довольно скоро уснул.

***

      Чимину снился сон. В нём он понимал, что ни жив, ни мёртв, — как и в то время, пока бодрствовал, Пак был словно в пограничном состоянии. Во сне он не чувствовал боли и находился в месте почти что фантастическом. Всё было каким-то тёмным, зеленоватым — и небо, и земля, а солнца не было видно, как и облаков. Он обнаружил себя посреди рисового поля. Его ноги по лодыжки были в воде. Поле простиралось на тысячи ли, со всех сторон его окружали покрытые зеленью холмы. Воздух был прохладным, вода — ледяной. Пак скоро озяб и решил пройти вперёд, ожидая, что сможет выйти из воды, но небо над его головой неожиданно расчертили птицы из железа. Они громыхали своими деталями и в стремительном полёте проносились сверху с ужасным свистом… Опасаясь, что они его заденут или того хуже — накинутся на него, Чимин упал коленями в воду и закрыл свою голову руками, прижимаясь к земле как можно ниже.       Он вдруг почувствовал знакомое тепло чужих ладоней на спине. Юнги его закрывал своим телом — он отчётливо чувствовал дыхание старшего на своей шее. Свист и грохот птиц в небе утих, и так Чимин понял, что опасность миновала. От долгожданной встречи, хоть и во сне, захватило дыхание. Пак отчаянно хотел развернуться в объятиях старшего, заглянуть в глаза, поцеловать горячие губы — мокро, страстно, но Мин неожиданно толкнул его на землю. Чимин упал на спину прямо в воду, и старший оседлал его бёдра, взял за шиворот и дёрнул на себя. Юнги был в ярости; он смотрел на Чимина с нескрываемым отвращением… Не дав Паку даже шанса на то, чтобы поинтересоваться, а в чём, собственно, было дело, Мин принялся его топить, схватив за шею. От неожиданности Чимин наглотался начал захлебываться и терять сознание, и тогда его охватил ужас от осознания неминуемой смерти.       Вдруг Юнги его потянул наружу и впился поцелуем в губы, сминая их так, как Чимин мечтал в самых своих тёмных фантазиях — доминируя, на грани жестокости. Так же неожиданно, как и напал, он отпустил Пака, возвышаясь над ним. Чимин зашёлся кашлем. Изо рта пролилась вся вода, которой он наглотался… А с водой выходили разноцветные карпы, морские звёзды, разнообразные водоросли и, наконец, кальмары, продиравшие себе путь из его горла длинными и склизкими щупальцами.       Юнги смотрел на него, как на прокажëнного — с неприязнью, но при этом и с долей сочувствия. Чимин понял, что старший был недоволен его деяниями, проклинал за бездействие. Пак рано сдался, не дав им даже шанса. Всё решил за обоих… Во сне Мин ему мстил, при этом не давая захлебнуться, и вытравил всех морских тварей из его груди. Чимин упал на колени и сжал в кулаках ростки, пробирающиеся из воды; он зашёлся рыданиями и принялся с надрывом вымаливать у Юнги прощение. Подняв голову, он увидел лишь ухмылку Мина, а после старший развернулся и пошёл от него прочь, удаляясь несоизмеримо быстро его спокойному шагу вплоть до того, пока не исчез в тумане, скрывавшем подножие гор вдалеке.

***

      Хваюн беспокойно ходила из угла в угол по комнате; Сокджина её мельтешение отвлекало от мыслительного процесса. Невротичная женщина. Он её дернул за руку, заставляя упасть на стул рядом с ним. Ким положил ей руки на плечи, чтобы она не встала и вновь не начала метаться.       — Не надо звать никаких шаманов. Он должен очухаться… Я видел его ладони, ему предстоит ещё пожить. Самое главное, — он наклонился к девушке и спросил уже тише, — ты ничего нового не узнала?       — Разве это важно сейчас? — пораженная, переспросила служанка.       — Есть все шансы, что тайны уйдут с господином Паком в могилу…       — Господин Ким! Пожалуйста, оставьте эти интриги…       — Уже поздно, милая моя. Оставь мужчинам их дела… И делай своё, — Сокджин нашёл на сундуке свою шляпу. — Пойду хлопотать за господина Пака.       С этими словами он покинул их неприглядное жилище и, взяв извозчика, направился ко дворцу. Его пропустили через восточные ворота, как своего, даже не спросив у него документа, и он тут же направился во внутренний дворец; королева как раз должна была заканчивать обедать. Она, как Ким и ожидал, уже пила чай с засахаренными ягодами и песочными печеньями. Сокджин поклонился ей, почти касаясь пола гостиной своим лбом и, грациозно привстав, сел перед ней, скрестив ноги. Он развернул веер и принялся себя обмахивать им, — в помещении было жарко, а учитывая, что он торопился сюда, испарина грозила его безупречному виду.       — Моя Королева, нужно похлопотать за любимца вашего брата, — начал Сокджин. — Вы слышали про конфликт Пак Чимина с министром финансов? Вся столица взбудоражена этой новостью.       — Слышала, — ответила она и, вздёрнув подбородок, посмотрела на него сбоку. — Почему я должна за него вступиться? Неужто мой братец пошёл по стопам Юнджэ?       — Хотите спросить, любит ли он мужчин по-особенному? Кто знает…       — Брось, тебе всё известно, — фыркнула женщина и подхватила печеньку пальцами, усеянными крупными перстнями.       — Их с господином Паком объединяют детские воспоминания…       — Он жил в поместье Мин. Припоминаю это имя… И во дворце в Кэгёне. Но кто он таков?       — Сын нашего посла в Китае, господина Пак Хёнука, — сказав только это, он уже заинтересовал её величество. — Это неплохая возможность очернить Ким-тэгама. Как вы знаете, он — любимец Его Величества, и уличить его в превышении полномочий сложно, но вот с опекой над господином Паком он, очевидно, не справился.       — И что же, Пак Чимин даже не сдавал экзамены?       — Он получал повышенную стипендию в Сонгюнгване… Но его оттуда выгнали по требованию тэгама.       — Значит и руководителю академии достанется, — заключила королева Мин, хлебнув чаю.       — Кроме того, он вошёл в круг друзей кронпринца. У него множество связей, которыми он не научен пользоваться… И ему близки наши идеи, моя Королева. Нужно выручать.       — Твоя авантюра мне не нравится. Не слишком ли мелкая фигура твой Пак?       — Что-то мне подсказывает, что вы не пожалеете, моя Королева…       Сокджину удалось убедить её величество, хоть это и было непросто. Она никогда не была человеком, который бы стал что-то делать по доброте душевной. Мин Вонкён была политиком, а не опекуном для всех сирых и убогих, но она обладала чутьём, а значит, — подозревала, что в Паке что-то было.