Послушные тела

Из бесформенной массы, непригодной плоти можно сделать требуемую машину

Мишель Фуко, «Надзирать и наказывать»

      Настал день операции. В составе чосонского войска, которое возглавлял королевский генерал Чон Чонгук, Юнги предстояло идти боем на кочевников. По данным разведки, чжурчжэни базировались в ста ли от границы; Чосонцам предстояло продвинуться на северо-запад и встретить неприятелей на зарубе у реки Ялу. В это время Толстый со своей частью армии, менее тяжеловесной и по большей части крестьянской и пешей, отбивал сопротивление союзников мятежного семейства Соль внутри границ Чосона. Надо сказать, что окраина корейского государства в то время сильно проседала на северо-западе по сравнению с современными для Юнги границами. Он помнил, что в ближайшие пару десятков лет граница будет отвоёвана у племён, а пока Север находился в постоянной угрозе набегов кочевников, не желавших подчиняться чосонской власти. Неудивительно, что Соль пошли на сделку с дьяволом и привлекли наёмников к восстанию.       Место, выбранное для боя, было суровым и бесприютным — типичным северным пограничьем. Местные ландшафты располагали к ближнему бою и затрудняли ход лошадей. Кочевники были отменными всадниками, поэтому нападение необходимо было продумать так, чтобы они оказались в лесистой местности, благо север был испещрен, холмами, поднимающимися ступенями, ущельями и скалами. В ином случае корейское войско бы ждали большие проблемы, так как основную часть Чонгуковой армии составляла пехота. Первыми отражали атаку наёмников лучники, следом неприятелей должна была встречать пешая часть войска и лёгкая конница. Затем противостоять тяжёлой коннице чжурчжэней отправлялись облаченные в броню боевые отряды чосонской армии, но их было немного. Поэтому штаб делал основной упор на тактику изматывающего боя рассредоточенными отрядами, предложенную никем иным как Мином.       Войска собрались у подножья холма, на котором стоял форпост, и двинулись в путь к реке на лошадях. Юнги держался рядом с Чонгуком, шедшим во главе войск. Их сопровождали другие офицеры, командующие и кавалерией, и тяжелой конницей. Когда подобрались к предполагаемому месту сражения, разбили лагерь. Кочевников ожидали в гости к рассвету.       Как только зарево начало пробираться через горизонт, войско уже было наготове. Все принялись выжидать, пока авангард привлечёт дикарей к этой точке. Юнги пристроился по правую руку от Чонгука на опушке леса, где плотно стояли густые сосны, ельник и корявые лиственницы, пережившие сотни зим. Чонгук продолжал сидеть на своей лошади и напряженно вглядывался в горизонт, а Мин спешился, потому что устал от ощущения лошадиной спины и седла под своей задницей. Он вздрогнул от голоса Чонгука, когда тот его окликнул, потому что редко заговаривал с ним, а когда звал, то преимущественно только за тем, чтобы сделать выговор.       — Мы с тобой пойдём чуть погодя, когда будет раздроблен центр. Держись позади меня в бою, — дал наставление Чонгук. — Не бросайся на них. Они — искусные воины, даже когда не в степи, очень ожесточённые.       — Вы тоже, генерал, им не уступаете, — отозвался Мин.       Чонгук не стал ему ничего отвечать. Они уже обговаривали стратегию не раз. Не было принято, чтобы генералы бросались в самую гущу, но правила для Чонгука не писаны. Весь боевой настрой войска держался на нём одном. Комендант и высокое командование останутся поодаль и будут следить за ходом сражения, а также давать свои указания и менять тактику по ходу действий.       Юнги вгляделся в горизонт, но противника всё ещё не было видно. Он собрал отросшие волосы в небольшой хвостик на затылке, чтобы они не лезли на лицо, отхлебнул воды из фляги и принялся выжидать дальше, но это дело ему быстро наскучило.       — Я могу спросить? — получив кивок, Мин отважился задать вопрос, терзавший его все эти недели: — В случае провала король казнит меня?       — Не знаю, — Чонгук отвлёкся от созерцания горизонта и невесело усмехнулся. — Я оцениваю твой вклад как средний. Но со стратегией ты сильно помог. Не знаю, достаточно ли этого, чтобы «показать верность» Его Величеству.       — Вы совсем не верите, что я могу быть полезен на поле боя?       Чонгук не стал ему ничего отвечать, и Юнги чуть закатил глаза, собираясь было уйти, но генерал остановил, ткнув ему в грудь своим мечом в ножнах. Похоже, Чонгуку стиль общения Мина совершенно не был близок, и их слова не достигали ушей ни одного, ни другого.       Лошадь под Чоном шагнула вперёд, но тот натянул поводья, и она послушно остановилась. Генерал долгое время будто подбирал слова, а затем проговорил:       — В твоих же интересах этого провала не допустить, — а затем, добавил, нахмурившись сильнее обычного: — Это всё какая-то шутка для тебя, лейтенант?       — С чего это? — Юнги в непонимании уставился на Чона, который выглядел… Обиженным? Понять того совершенно не представлялось возможным, а посему Мин решил, наконец, прояснить, что же между ними происходит: — Чем я заслужил вашу предвзятость ко мне, генерал?       — Ты думаешь, что ты лучше других. Тогда скажи мне — чем? Ты такой же, как и все мы.       Они впервые заговорили по существу. До сих пор не допускали между собой хоть сколько-нибудь осмысленного разговора вне чинов и военной лексики. Ранее Чонгук лишь бросал в его сторону странные реплики, Юнги отбивал атаку, и на этом борьба противоположных моралей оканчивалась. Мин прежде не встречал людей настолько закрытых как Чон. Юнги не имел обыкновения лезть в душу другим людям и наводить там свои порядки, но на Чон Чонгуке был флёр загадки и невыносимой тоски, поэтому тот был ему интересен… Хотелось с ним сблизиться. Он словно видел в Чонгуке себя несколькими годами ранее, но пока Чонгук был закрыт, Юнги не мог сказать точно. Быть рядом с ним денно и нощно, но не понимать, что в голове у этого человека, — Юнги такой расклад не устраивал. И вот теперь казалось, что он понял: Чонгук был о нём извращённого мнения. Как это обычно бывало, самые важные откровения случаются на поле боя, в преддверии битвы не на жизнь, а на смерть. «Лучше других»? Разве Мин хоть раз давал повод думать о себе подобным образом?       — Я не думаю, что я чем-то лучше, — возразил Юнги.       — Ладно, — Чонгук отнял свой меч и отвернулся от него.       Юнги встал перед его лошадью и, удерживая её за морду, немного погладил.       — Нет, скажите мне. Я не совсем понимаю… — ему не хотелось заканчивать разговор, не разобравшись, в чём дело.       Чон сам посмотрел на него с непониманием.       — Забудь, — бросил тот и пошёл к коменданту что-то обсуждать.       Спустя какое-то время вражеская армия, наконец, показалась на горизонте. У Мина поджилки затряслись, когда он услышал и ощутил стопами дрожь земли от топота копыт лошадей… Как на самых масштабных полотнах живописцев-баталистов, неумолимая конница неслась вперёд на всех порах, взбивая снежную грязь брызгами. С каждой минутой они становились всё ближе, и казалось, будто рой тяжеловооруженных мечами и копьями чжурчжэней не собирался останавливаться, желая снести всё на своём пути. Юнги чувствовал трепет, сходный с тем, что ощущает человек, на которого надвигается цунами. На пару минут он задержался у своего коня, завороженный этим зрелищем, этой инфернальной силой. Подобное он чувствовал перед началом крупных операций в войне против Севера. Только в этот раз вместо танков и бронетранспортеров ему была явлена лишь чистая людская ярость. Раздавались гром железной брони, галоп взмыленных лошадей, натренированных не бояться ни копья, ни какого-то иного орудия, направленного на них.       Как же они выстоят перед этой силой?       — Мин Юнги! — послышался голос Чона сзади.       Юнги нашёл себя среди авангарда, не тех отрядов, не там, где ему было положено находиться, засмотревшись на эту впечатляющую картину и упустив момент формирования войск. Он вскочил на лошадь и спешно направился к Чонгуку, где они вместе встали впереди тяжёлых отрядов, в конце центрального фланга лёгкой конницы.       — До последнего! Не допустить их соединения с Соль. Иначе нами будут править дикари. Авангард — наготове, — давал Чонгук последние наставления офицерам, проезжаясь меж стройных рядов.       Река Ялу была скована льдом, но по краям слышалось тихое, опасное журчание воды под хрупкой коркой. Туман, стелющийся по льду, делал горизонт зыбким, противника — призрачным. На противоположном берегу угадывались тёмные линии дальних сопок ничейной земли, переходящей в бескрайние территории кочевых племён.       Кочевники перешли реку вброд — там был её перекат; произошло столкновение армий.       По сигнальному огню в холодный воздух взмыл град стрел. Немного погодя, когда чжурчжени уже оказались в опасной близости от чосонцев, Чонгук бросил передовые отряды в бой. Наготове уже была тяжёлая конница.       Юнги, наблюдавшему за этим, вспомнились все его битвы.       В июле 1950 года Северная Корея неожиданно напала на его страну; с оснащением войска было настолько худо, что против новых советских танков они могли противопоставить пехоту и весьма ограниченное число тяжелых орудий. На их стороне совсем не было танков до того, как вступили силы ООН. И даже после этого каждый бой выглядел, как последний.       Возможно, магия Севера, или случайное совпадение исторических событий, но, как и тогда, враг с северной стороны был беспощаден. Но даже при всём этом… Юнги выживал под авиаударами, бомбардировками. С винтовкой наперевес или с одним ножом, когда кончались патроны. На его глазах людей разрывало на куски. И какой-то малец, Чон Чонгук, который в своей жизни не видел ничего страшнее топора, считал, что Мин ни на что не способен? Это заставляло испытывать укол собственного эго.       Тяжёлая конница сломала копья. Выжившие после таранного удара кружили по полю и добивали друг друга. Свежие чосонские отряды бросились на помощь товарищам. Юнги от мыслей, от пыла боя, забытого на добрые полгода и подхваченного от соплеменников, захлестнула ярость. Он махом рванул вслед за Чонгуком, когда тот бросился в гущу событий. Генерал Чон сам изменился до неузнаваемости в битве. Он был чистая эмоция, обнажённая ярость; устрашал одним своим видом больше, чем десять тяжеловооруженных и облаченных в броню всадников противника. Чонгук мчался, не видя преград, оставляя за собой сплошную полосу поражения, покрытую кровью, разрывая надвое формирование чжурчжэней. Чужие мечи и копья не задевали его; вместо этого его меч находил цель и колол, резал, рубил насмерть.       Юнги одним рывком вытянул меч из ножен и поддал пятками в стропах по бокам лошади. От его резких движений та поднялась на дыбы, но обученную лошадь быстро удалось приструнить. Вдруг сбоку выскочил вражеский всадник, и Юнги впервые ощутил, каково это — когда твой меч пронзает человеческую плоть… В отличие от ножа, кровь не попадала на его руки, и этот факт поразил самым циничным образом. После этого противники повалили один за другим. Мин отбил атаку ещё одного кочевника. Следующий чжурчжень, у которого вся верхняя часть лица была залита кровью, бросился на Юнги на последнем издыхании. Кто-то из своих, замахнувшись мечом, снёс ему голову выверенным ударом. Враг упал навзничь в грязь. Но когда засмотревшийся на эту страшную картину Юнги развернул свою лошадь, перед ним словно из неоткуда возник всадник в броне и с длинным копьём. Похоже, чосонская тяжёлая конница упустила его из виду, что в пылу сумбурной битвы было естественно.       Вся жизнь пронеслась перед глазами, когда Юнги увидел железное остриё копья, направленное ему в лицо. Чтобы избежать удара, он, крепко сжав поводья, завалился на бок. Но, не удержавшись в седле, упал прямо в грязь к ногам своей лошади, тут же взбесившейся и чуть не лязгнувшей его вымазанным копытом с мерцающей подковой. Он увернулся, со спины перекатившись на бок, но от неудачного падения левое плечо пронзила резкая боль. От неё на мгновение сознание помутилось, но быстро вернуло ясность. Благо, что рука продолжала двигаться. Поднявшись на одно колено, Мин зажал меч в ладонях и огляделся в поисках противника.       Всё вокруг было бело-чёрным-красным месивом из людей, коней, орудий. Много крови, шума, лязга, голосов. Противник, оставшийся позади лошади Юнги, проткнул её копьём. Та, издав оглушающий визг — не ржание, — отчаянно вскочила на дыбы. В последний момент бросившись вперёд и упав спиной наземь, Мину удалось увернуться от завалившейся набок туши. Вражеский воин, по-видимому, не собирался его отпускать: оббежав лошадь, чжурчжэнь замахнулся, чтобы нанести удар. Юнги удалось сбить своим мечом траекторию его копья — оно отлетело и вонзилось в покрытую слякотью землю фактически у головы Мина. К счастью, на помощь подоспел Чосонский офицер в броне, который ударил противника своим копьём, давая Юнги возможность спастись.       Так Мин остался без лошади. Он вскочил на ноги, огляделся вокруг. В эпицентре битвы сцепились свои и чужие; падали лошади, падали бездыханные тела противников и союзников. Не давая возможности передохнуть, на него понёсся ещё один наёмник с топором и без брони. Юнги был ловок и научен бороться с отчаянными недоучками, поэтому прежде, чем тот успел замахнуться, Мин полоснул мечом поперёк его живота, ловя брызги крови лицом. Далее Юнги перехватил постоянно выскальзывающий из покрытых грязью ладоней меч, хватая его обеими руками поудобнее, и с яростью бросился вперед, помогая кому-то из своих расправиться с вражеским мечником.       Проткнув одного из противников насмерть, Мин заметил Чонгука неподалёку, каким-то образом ловя его взгляд. На миг Юнги увидел на его лице блик недовольства. Скорее всего, ему не понравилось, что Мин остался без лошади, ведь это усложняло его задачу выжить в стократ. Но Чонгуку было неведомо, каких усилий стоило Юнги впервые участвовать в битве на лошади и с мечом, и как он выгрызал зубами жизнь, воюя против танков и орудий в двадцатом веке.       Следом в небе со свистом пролетели стрелы. Их град накрывал формирования у опушки, но Юнги услышал не их — не деревянный вой перьев, не хлёсткое «фиу» рассекаемого воздуха. В одно мгновение звук сместился, исказился, как будто его уши вспомнили то, что память ещё пыталась забыть. Свист стрел превратился в тот режущий визг, с которым когда-то из чрева стальных птиц — бомбардировщиков — падали смертоносные снаряды.       Погрузившись в это состояние, Юнги едва успел заметить, что на него с мечом бежит наёмник. По тому, как тот держал меч, было видно его недюжинный опыт, а чёрные глаза противника горели пугающим пламенем. Юнги понял, что ему придётся постараться, чтобы одолеть его. Удалось отбить первый удар, другой, десятый — чжурчжэнь продолжал без устали пытаться зарубить его, обрушая удары с громкими криками. Мин держал оборону, но в один момент, сдавшись под чужим натиском, оступился на скользкой грязи и не смог уберечь ведущей руки — по ней полоснуло лезвие противника. Юнги обозлённо прошипел от боли, и резким рывком ударил противника с ноги в живот. Мин придавил лезвие чужого меча к земле сапогом, чтобы противник больше не смог его атаковать, но враг оказался подкованным в бою, и сам во мгновение ока поменял их местами, повалив Юнги на землю. Сев сверху, он начал бить Мина по лицу. Юнги чудом удалось собрать силы и, стиснув зубы от боли в руках, сбросить чжурчжэня в грязь. Скользя коленями в этом месиве, Мин набросился на него сверху и принялся душить голыми руками, скользкими, липкими от крови.       — Чем вы занимаетесь?! — прокричал кто-то рядом по-корейски и столкнул Юнги с наемника, а затем выверенным движением снёс голову с уже почти синего от удушья врага ударом сабли.       Юнги кивком отблагодарил союзника и поднял из грязи своё оружие. Бросившись вперёд, он продолжил отбивать атаки. В один момент по укреплённой бронёй груди пришёлся удар кистеня одного из противников, отбросивший его назад. Грудь судорожно сжалась. Не сломал рёбра — и слава Богу; Юнги взмахом меча ослепил нападавшего и толкнул его ногой от себя прочь. Враги валили градом, в изнуряющем бою шансы выжить стремительно уменьшались. Но Юнги не мог сдаться, не мог нарушить обещание и не вернуться к Чимину.       Когда недалеко от Мина прогремел взрыв — слабый, явно ни бомба, ни граната, ни снаряд БМП, а чёрт знает, что такое, его оглушило… Он отчётливее, чем до этого, услышал, как мимо него проносятся пули; как кричат северокорейские солдаты, как матерятся американцы и стонут от разрывных снарядов и беспомощно дёргают культями и разорванными конечностями его сослуживцы. Как О Мунсэ в его дрожащих от ужаса руках после автоматной очереди в грудь стремительно покидает жизнь и блеск глаз, как Юнги под пальбой тащит на себе до окопа Джихёна, которого тогда нехило приложило взрывной волной. Мин схватился окровавленными руками за свою голову, сдавливая её, и взревел, опускаясь к земле. Страшно, было так страшно — в голове всё смешалось, он забыл, кто он таков, и где он, явным был лишь первобытный ужас, испытываемый им и эхо пережитого ада; подбитую грудь сдавило, воздуха не хватало. Он потерял контроль над телом, не видел ничего из того, что происходило вокруг — кровавая бойня чонсонцев с чжурчженями в его голове выглядела, как Корейская война.       На обочине сознания он понял, что кто-то перехватил его поперёк груди — в центре её отдало болью после удара кистенем, и он закашлялся; начал хватать ртом воздух, но кислород не достигал дна лёгких. Тело ослабевало, а звуки бомбардировки в ушах утихали, словно он уходил под воду всё глубже и глубже.

***

      Чимин сидел на постели с опустошённой чашей с лечебным отваром в руках, когда в комнату ворвался его друг, которого он уже давно ждал. Они встретились взглядами, и Тэхён впал в видимый ступор от тленного вида Пака. Он неторопливо присел рядом с футоном, ожидая, пока Чимин сам ему что-то скажет.       — Привет… — его голос был слаб. Заговорив, он тут же закашлялся.       — Чимин-а, — Тэхён сочувственно поджал губы и возвёл брови, — ну как ты? — спросил он после того, как кашель со стороны Чимина утих.       — Всё так же, — Пак прикрыл глаза и прохрипел, пытаясь вдохнуть через рот больше воздуха.       Тэхён забрал из его рук чашу и отставил её в сторону.       — Не говори без нужды, — начал Ким. — За тебя все вступились… Тебя не осудят, я в это верю. Ты только поправляйся, пожалуйста.       — Это пока неважно, — осторожно ложась на спину, сказал Чимин. — Я много о чём думал… Мне стыдно, что я… Вас заставил…       — Чимин-а, — Тэхён взял его ладони в свои руки и легонько сжал, а затем заглянул другу в глаза, — не волнуйся. Всё хорошо. Всё будет хорошо, — он замолк и какое-то время сидел тихо, будто вслушиваясь в тяжёлое дыхание Пака. — Пару дней назад было собрание во дворце. Все тебе передавали пожелания здоровья. Кронпринц волнуется… Хочешь, я тебе расскажу, что мы делали? — уловив кивок со стороны Чимина, Тэхён начал свой рассказ.       Он поведал ему, что кронпринц желает организовать небольшую постановку для Лунного Нового года, но так как времени до праздника осталось совсем немного, они решили выступать только перед людьми во дворце. Художники подготовят декорации, музыканты и певцы исполнят оригинальные музыку и песни, сочинённые поэтами, а танцоры покажут движения под эти слова. К ним пришли Ким Сокджин и её величество, они предложили тему номера — любовь…       У Чимина на этих словах на губах проявилась ироничная ухмылка, сменившаяся гримасой боли из-за рези в горле. Любовь… Да что о ней знали все эти люди? Поймёт ли король, который будет смотреть их номер, о чём вообще идёт речь? Пак не думал, что его величеству ведомо подобное чувство. Братоубийца, тиран, — Чимин думал, что даже был бы он здоров, не стал бы выступать перед самодержцем с подобным номером, только если бы в своём танце под финальный аккорд струнных не пустил бы тому стрелу в сердце… Неудивительно, что король водил тесную дружбу с господином Кимом, взявшим на себя роль палача Чимина.       Только помыслив об этом, Пак вспомнил о Юнги и своём вчерашнем сне. Старший, сам не ведая того, нанёс ему отрезвляющую пощёчину… Чимин обнаружил в себе былое желание отомстить королю Тхэджону, которое он, казалось, уже успел похоронить в себе. Но если весь мир против Чимина, значит он будет бороться. Назло и до последнего вдоха.       Снова в его груди из пепла восстала огнём эта ярость и ненависть ко всему сущему. Другая сторона любви — эта ненависть. Чимин познал оба этих чувства… Ежели Юнги его не захочет таким, как он и думал раньше, тогда его красное солнце сгорит дотла и заберёт с собой всех неприятелей. До тех пор он постарается не сдохнуть, как собака под забором, от чёрной желчи под рёбрами и раздирающего глотку кашля.       — Новостей с фронта нет, снова поднялись бури, и письма не ходят… — продолжал Ким, но Чимин слушал его вполуха.       Тэхён с собой принёс ему много подарков. Корни женьшеня, дорогущий гриб чага — всё для здоровья. Вкусные фрукты и соленья Бэксун, новый шарфик… После того, как он ушёл, Пака навестил доктор.       Если Тэхён напомнил Чимину, что он ещё жив, и мир вокруг и люди в нём не сбавляют хода, то доктор напомнил о серьёзности его положения. Как ни старался лекарь смягчить свой тон, пришлось прямо сказать Чимину, что он доходит и предложил отправить его в госпиталь… В это время людей оставляли в госпиталях, чтобы те своей приближающейся смертью не отравляли энергетику дома, потому что после того, как они умирали, требовалось немало денег, чтобы очистить помещения — шаманы дорого брали за это дело. Хваюн, конечно, категорически отказалась куда-то отправлять своего нового господина, хотя сама недавно хотела звать шамана для ритуала сопровождения его в иной мир. Может быть увидела, как в глазах господина зажёгся слабый огонёк жизни, а может испугалась того, что из разряда гипотез и предложений это перешло в реальную возможность.       Чимин рассердился на доктора за чрезмерную откровенность и игнорировал его последующие вопросы. Тот снова его исколол иглами, тщетно попытавшись воскресить его тленное тело, подержал их с полчаса и ушёл. Чимин упрямо отмахнулся от Хваюн, которая начала укрывать его одеялами и готовить ко сну, и, встав коленями на футон, а после, опираясь о протянувшую к нему руки служанку, поднялся на ноги. Пошёл неуверенным шагом к тазику с водой, что стоял на одном из сундуков, умылся и уставился на своё посеревшее лицо в небольшое зеркальце, стоявшее там же. В мутной, холодной поверхности зеркала он видел живой труп… Таким видом только детей пугать. От красок на лице — лишь уголь бровей и воспалённая краснота век блестящих болезненно глаз. Чимин не мог так просто умереть и бросить всё… Не бывать этому. Он проходил все стадии принятия в обратном порядке. Настал черёд гневаться. На людей и судьбу.       Зеркало полетело на пол, осколками разлетелось по комнате. Хваюн подскочила к нему и схватила за руки, осмотрела их на предмет повреждений, а затем, ощутив жар кожи господина, потянулась ко лбу. Его вновь лихорадило.       — Господин Пак… Ложитесь в постель, прошу вас, — увещевала его девушка, но Пак её не слушал.       Он скривил лицо от боли и подступающего к горлу тлетворного яда ярости, охватывающей всё его существо. Задышал надрывно, хватая ртом воздух, которого ему критически не хватало. Так некстати эта болезнь и этот господин Ким объединились, чтобы сжить его со свету, пока он ещё не познал всей радости близости с Юнги, признания творческих свершений, сладости мести… Чимин рухнул в объятия Хваюн, и та, не сумев его удержать, осела вместе с ним на пол. Одежда уберегла кожу от осколков зеркала, но не обнажённые ступни. Чимин провалился в состояние полубреда. Испарина покрыла лоб, и выбившиеся из косы пряди волос быстро прилипли к лицу по краям увлажнившихся щёк. Хваюн с большим трудом помогла ему добраться до футона, куда он и рухнул без сил, окончательно отпуская себя.

***

      Ещё через день Пак, наконец, почувствовал облегчение. Его больше не бросало в лихорадку, ночь он провёл спокойнее, просыпаясь от кашля не так часто, как в предыдущие дни. Период ремиссии в непрерывной агонии последних нескольких дней вызывал подозрение не только у них с Хваюн, но и у врача… Для тяжелобольных такое было возможным в преддверии неминуемой смерти. Но хрипы в груди у Чимина уменьшились, и врач сделал вывод, что Пак всё-таки может пойти на поправку. Увеличил ему дозу отваров, дал-таки смесь мышьяка для облегчения боли и кашля. Чимин после утреннего визита врача задремал, но его отдых прервал неожиданный визитёр.       Хваюн показалась в проёме с опущенной головой. Она отошла в сторону, пропуская отца Намджуна в комнату, и зашла следом, осторожно прикрывая дверь. Чимин, лежавший на боку ко входу лицом, увидел его ноги и осторожно поднял глаза к верху, наблюдая, наконец, и лицо его палача. Он не знал, как ему реагировать на появление господина Кима. Лишь беззвучно рассмеялся, возведя глаза к откровенному в своей бедности потолку, а затем скрутился на постели в кашле.       — Что стоишь? Оставь нас, — развернувшись к Хваюн, приказал господин Ким.       Она нахмурилась и посмотрела на Чимина, будто спрашивая, стоит ли ей уйти или лучше будет не оставлять его наедине с этим человеком.       — Можешь выйти, — прохрипел Чимин, откашлявшись, и лёг на постели на спину.       Господин Ким прошёлся по комнате и сел рядом с Чиминовой постелью. Пак посмотрел на него, изогнув бровь, и вздёрнул подбородок. На лице господина Кима было полное презрения выражение. По его виду было понятно, что тот не хотел смотреть ни на мертвецкую бледность бывшего воспитанника, ни на бедняцкую обстановку его жилища. Кроме того, в комнате стоял стойкий запах лекарств и крови, да и Чимин уже много дней не принимал полноценную ванну…       — Твоя служанка точно так же, как и ты, не знает никаких правил приличия. Ты должен её обучить, — начал после недолгой паузы Ким.       — Вы пришли, чтобы поучать меня, как правильно вести хозяйство? — спросил Пак, вдруг ощущая такую лёгкость от осознания того, что теперь мог не церемониться с этим человеком, что его губы непроизвольно скривились в ироничной ухмылке. Он посмотрел в глаза господина Кима без былого страха.       — Я пришёл, чтобы просить у тебя прощения, — сказал Ким.       У Чимина от удивления брови взметнулись вверх. Он привстал на локтях, отчего одеяло сползло и обнажило грудь, видневшуюся из-под развязанной рубахи. Вся грудь у него была в мази, оставившей рыжеватый оттенок на коже, и она резко пахла.       — Вы осмелились прийти просить прощения у умирающего? — с сухих губ сорвался смешок.       — Мне нужно твоё прощение, — Ким отвернул от него своё лицо и уставился на жёлтую бумагу, закрывавшую оконный проём.       — Ах, вам нужно, — кашлянув раз, Чимин затылком упал на подушку, а когда господин Ким спешно прижал платок к своему лицу, засмеялся. — Не удалась ваша афера?       — Мальчишка! — раздражённо бросил господин Ким. — Как ты смеешь так говорить со мной? Я пришёл к тебе, сюда! — отняв резким движением платок от своего лица, чуть не подскакивая на месте, взмахнул он сжатыми в кулаки руками, а потом привстал и нагнулся над Паком.       — Думаете, мне уже что-то страшно? — глядя ему в глаза, торопливо прошептал Чимин. — Хуже вы мне уже не сделаете, — а вот вам ещё жить с этим пятном… Небесный царь, вы даже прощения просить нормально не можете.       Собрав слюну вперемешку с мокротой во рту… Осталось только решиться выплюнуть её в лицо человеку, который многие годы пытался сжить его со свету.       — Так ты меня простишь или нет, паршивец? — прошипел господин Ким, хватая Чимина за плечи.       Смелость как рукой сняло. У Чимина сердце к горлу подобралось, и стук его отдавался в голове чётко-чётко. Он оробел, как только в голове пронеслись все картинки из жизни, в которой по указке господина Кима его неоднократно били палками до кровоподтеков даже за незначительные проступки, как приёмный отец прилюдно его унижал. Надел не такую заколку или пояс вызывающего цвета — удар по голове, рукам, ногам. В ход шли самые разные предметы: кулаки, локти, линейка, а как-то раз даже деревянный пропуск во дворец. Употребил в общении слово простонародное или из диалекта, когда надо было «высокого» — поток нотаций и десять ударов розгами. Задержался в библиотеке после занятий — порка всех мест и урезанный рацион. Чай, который он не принимал из его рук. Отселение в отдельный дом в возрасте двенадцати лет. Стояние на коленях на рисе с очередным трактатом в руках в воспитательных целях. Эти липовые обвинения… И то, как тот, видя Чимина при смерти, смел ещё предъявлять за то, что он не хочет его прощать. К чёрту эту сыновью почтительность, если отцы пытаются сжить своих детей со свету.       — В гробу… В гробу видал я ваши извинения, — не так уверенно, как он хотел бы, проговорил, шипя, Пак, и бросил ему вызов одним взглядом.       — Безродная шавка! Как ты смеешь так со мной говорить?! — вскричал господин Ким и занёс свою руку для удара.       Чимин поднялся на локтях, но не сумев побороть робость, зажмурил глаза и замер в ожидании удара, как обычно и делал в свою бытность в его доме. Господин Ким, однако, памятуя, зачем он сюда пришёл, не стал бросаться с кулаками так сразу, но решил добить его своими словами. И он ещё надеялся на его прощение?       — Как ноги раздвигать, так сразу, а как простить человека за проступок — так нет, ни за что! Да где твоя совесть, подонок?!       — Давно вы лезете в чужую постель?! — не выдержав сравнения, вскрикнул Чимин.       Господин Ким собрался его ударить, но Чимин его опередил, наконец, плюнув ему в лицо. Министр с остервенением отёр своё лицо, а затем отбросил его одеяло и, схватив его за колени, резко потянул обессиленного болезнью парня, подминая его под себя.       Чимин оторопел от ужаса и принялся хватать ртом воздух, который со свистом при каждом вдохе не достигал его груди. В голове всплыло воспоминание из детства. Сальные прикосновения к сокровенным местам на теле. Подчинение уязвимого разума воле насильника. Неужели ему снова придётся убивать? В таком состоянии он точно не мог этого сделать — всё тело ослабело; он понимал, что не сможет дать отпора господину Киму, а всё его сопротивление выглядело настолько жалко, не чиня почти никаких препятствий вознамерившемуся сделать с ним нечто страшное Киму.       — Я покажу тебе! — закричал он, отбивая руки Чимина, которыми он тщетно пытался оттолкнуть приёмного отца от себя и не дать стянуть с него одежду.       Он крепко зажмурил глаза, пытаясь убежать от ужасающей реальности, и отвернулся от него, но господин Ким взял его лицо одной рукой, больно сжимая щёки, и заставил посмотреть на себя. Паку совершенно перестало хватать воздуха, а когда господин Ким сжал его рот, он начал чувствовать, что теряет сознание: в глазах начало темнеть, а его руки, потеряв всякую силу, упали на постель. Он не мог больше сжимать колени, вновь превратившись в безвольную куклу, и господин Ким, наконец, смог осуществить задуманное. С уст Чимина сорвался всхлип, когда он почувствовал, как, путаясь рукой в тканях, Ким сдернул с его бёдер штаны и грубо вцепился пальцами в его оголенную ягодицу.       — Пошёл вон, — услышал он на краю сознания твердый голос Хваюн.       Она никогда не говорила так при нём… Раскрыв глаза, он увидел, как она возвышалась над ними с коротким мечом, лезвие которого было приставлено к горлу господина Кима. Когда тот убрал руки от его лица, Чимин смог вобрать в рот воздух. Он резко закашлялся и перевернулся на живот, принявшись отползать по постели дальше от Кима.       Сердце в груди бешено стучало, Пак загнанно дышал, а кашель раздирал горло, но он мог слышать, как, шипя, господин Ким встаёт с пола и медленно выходит прочь под прицелом меча Хваюн. Как только дверь за ним с грохотом (от которого Чимин вздрогнул) закрылась, он услышал звук, с которым Хваюн погрузила меч в ножны. Она отложила оружие на стол и присела на пол перед футоном. Пак уткнулся лицом в сгиб своего локтя, заходясь разрывающим грудную клетку плачем.       — Простите, я не должна была его пускать… — проговорила тихо Хваюн своим нежным девичьим, нет, — материнским голосом.       И она, и Чимин понимали, что не пускать его возможности не было. Она была просто служанкой, не рабыней, но и не кем-то, кто мог отказать высокопоставленному человеку. Хваюн не стала трогать своего господина, только сидела рядом, не произнося ни звука. Она могла поплатиться жизнью за то, что сделала, чтобы его спасти. Чимин принялся колотить постель то кулаком, то раскрытой ладонью… Ну почему он оказался таким слабаком? Да, болезнь, но он откровенно испугался господина Кима.       Через несколько долгих минут он сам перевернулся на спину, ложась поперёк футона, уложил ладони на свою тяжело вздымающуюся грудь и устремил взгляд в потолок, а потом тихо заговорил. Настолько тихо, что Хваюн пришлось сесть на постель рядом, чтобы расслышать его.       — То же самое было со мной в детстве… Меня пытались убить… И трогали… Но меня спас хён. А потом мне самому пришлось…       — Не надо, — прошептала она, видя, как тяжело стало говорить Чимину об этом, хоть он и решился зачем-то на откровение.       Она положила свою маленькую тёплую ладонь ему на руки и осторожно огладила их.       — Могу я попросить тебя сегодня поспать со мной? — переведя взгляд с потолка на её лицо, попросил он.       — Конечно.       Чимин скривил лицо и вновь зашёлся плачем, отворачиваясь от девушки. Грудь раздирало от слёз, от чёрной желчи, от душевной боли, ставшей абсолютно невыносимой. Он скрутился на постели и поджал к себе колени. Чимин не был здоров ни телом, ни духом и не желал в этой жизни опасно-горького-ничего, желал лишь того, что могло бы окончательно его уничтожить, чтобы больше никогда не испытывать того, что испытал за эти месяцы… Окончательно и бесповоротно он оставил все иллюзии. Для него этот мир — потерян, и в нём он — лишь логическое продолжение этой гнили, из которой соткана ткань вселенной.       Продолжая рыдать на износе собственных возможностей, Пак ощутил, как, покалывая снизу ребёр, из желудка к горлу подступает горькая масса, отдающая лечебным отваром и немного смесью, с которой ему дали мышьяк. Он развернулся на постели, распластываясь на животе, позволяя вспененной рвоте пролиться на пол рядом с футоном.