Послушные тела

      — Скажите, сержант, вы никогда не задумывались над тем, что мы творим ужасные вещи? Убиваем друг друга, берём грех на душу…       Юнги перевёл взгляд с собеседника на ствол винтовки в своих руках. Он остался на дежурстве с одним из рядовых, потому что сна не было ни в одном глазу, а собеседник оказался очень религиозен.       — Но не убивать мы тоже не можем… Я бы хотел остаться честным перед собой и Богом, — продолжил мужчина, не получив от Мина ответа.       — Не боишься, что я командиру доложу, что ты раздумываешь о дезертирстве? Хватит болтать, сиди спокойно, — пресёк его размышления Юнги, разозлившись. Кому понравится, когда тебе в уши льют какие-то представления о морали, которые тебе не близки? — Мы защищаем свой дом! — добавил он твердо, давая понять, что разговор окончен.       Хороший солдат — мёртвый солдат, потому что он больше не убьёт. Становится ли солдат хорошим, если убивает во имя богов, в которых он верит? Становится ли солдат плохим, если убивает лишь потому, что ему приказали? Разве они не защищали себя и свои семьи, так почему же они грешны? Понятием греха можно ворочать, как хочешь, что, собственно, и делали всякие могущественные подлецы на протяжении веков. Универсального понятия не существует… Обычное зло банально в той же степени, в какой сохраняется пространство для интерпретаций морали в умах людей. Земной закон часто противоречит закону божьему. Заповеди с оговорками — как слушания со смягчающими. Легче ли отмолить грех братоубийства, если брат вдруг обернулся врагом? Моральная тяжесть убийства по необходимости и убийства ради потехи отличается, но так ли божественный закон близок к этой этической позиции?.. Мин не знал, да и предпочитал не думать об этом.       В течение года он сталкивался с угрозой смерти лицом к лицу практически на ежедневной основе. Вокруг него была эта смерть — солдат косило штабелями от пуль, снарядов, бомбардировок и болезней. Юнги мог поистине гордится собой… Ведь за всё это время он даже не получил каких-то существенных ранений.       На стоянках пожилые женщины, кормившие орды солдат говорили ему, что он везунчик. Ни один солдат не обрадовался бы подобным словам, ведь жизнь они себе добывали титаническим трудом, каждый день. Но это не означает, что те, кто пали в битвах, были недостаточно усердны… Им просто не повезло.       Со всех сторон доносились призывы встречать эту смерть с гордо поднятой головой. Пафос, с которым они думали о смерти за отечество, за «демократический» режим, за свои семьи, не шёл ни в какое сравнение с тем, как большинство людей ведут себя, когда осознают неизбежность конца. Всем хочется жить. Мин изначально придерживался одной цели — только бы выжить, но всё равно непроизвольно начинал фантазировать о том, как бы мог встретить смерть. Юнги было что вспомнить, пока свет перед глазами не потухнет.       Как оказалось, выжить ему пришлось, чтобы вернуться к Чимину через пятьсот с лишним лет и перенять заботу о самой знатной из ветвей клана Ёхынских Минов. Право наслаждаться властью, деньгами и любовью, правда, нужно было сперва отвоевать.

***

      — Перегруппировка! — донеслось до сознания Мина, и картинка перед его глазами начала проясняться.       Юнги повернул голову и увидел лицо Чонгука так близко, как никогда ранее. Его профиль, выдающийся нос, искажённое ожесточением лицо. Генерал держал его за талию, а выбитое плечо Мина уложил на своё. Он тащил Юнги, выставив вперёд руку с мечом, которым защищал их обоих. Расфокусированным взглядом Мин нашёл меч у себя во второй руке. Он не выпускал его даже несмотря на срыв. Костяшки на этой руке побелели от напряжения. Юнги ослабил хватку на мече и почувствовал ноющую боль в пальцах, ладони и кисти руки.       — Генерал Чон… — растерянно протянул Юнги.       — Идти можешь? — не глядя на него, спросил Чонгук.       — Да.       Генерал отпустил его и Мин, пошатнувшись, упёрся в землю обеими ногами. Голова всё ещё была тяжёлая, а всё тело ныло от невыносимой усталости.       Чон свистом подозвал к себе лошадь и, когда та подоспела, вскочил на неё одним рывком. После чего он протянул раскрытую ладонь Юнги, чтобы помочь ему разместиться на лошади за своей спиной.       — Мы отступаем, — пояснил генерал, — нужно отдохнуть и обдумать стратегию.       Они достигли лагеря за несколько минут. Чонгук помог Юнги спешиться и, придерживая его, отвёл в шатёр, где дал воды, чтобы он мог умыться и утолить жажду. Там их ожидали другие люди из командования. Мин распластался на сундуке и жадно припал к кожаной фляге, только сейчас осознав, насколько во рту всё пересохло. Кровотечение из подбитой щеки не останавливалось, и он сплюнул на землю, прополоскав рот водой.       А Чонгук… Хоть и был залит кровью с головы до ног, действовал уверенно и двигался так, будто не было этих изнуряющих часов ожесточённых сражений, в которых он лично положил чуть ли не треть состава вражеской армии. Мин понимал ныне, после битвы, как в столь молодом возрасте Чон стал генералом. Чин его отца хоть и сыграл в этом решающую роль, тем не менее, Чонгук и сам по себе был достойным воином, словно сошедшим со страниц исторических саг.       Но Мин не помнил его имени в исторических хрониках. Возможно, память подвела, а может что стрясётся с ним в будущем, и заставит всех историков вычеркнуть имя генерала из хроник. У Юнги мурашки пробежали по позвоночнику, стоило только задуматься о такой вероятности. Ему нужно было избавляться от привычки сравнивать увиденное со словами из учебников.       — Это люди Джэбэ. Хорошо, если нам удастся его взять. У нас много потерь, но и их силы на исходе, — поведал всем собравшимся Чон.       — Позвольте возразить! — прогремел комендант. — Нас не хватит на ещё одну атаку. Нужно отступать.       — Господин Чхве, я здесь генерал, — коротко взглянув на коменданта, отметил очевидное Чонгук. — Силы конницы практически равны. Мы должны взять их в круг и не позволить им сделать этого первыми. Тогда победа будет в наших руках.       Закашлявшись, Юнги ненадолго обратил на себя внимание всех присутствующих. Затем комендант смерил Чонгука напряжённым взглядом и, хотя явно не одобрял позиции генерала, вынужден был с ним согласится. Правда, до конца не было ясно: сейчас распоряжения отдавал генерал Чон или молодой парень на закате пубертата. Первый бы точно не принял поражения… А за второго должны были говорить его амбиции.       Юнги не горел желанием пускаться в очередной мозговой штурм и предлагать что-то иное. Его и не спрашивали, поскольку полученная в бою контузия самым очевидным образом давала о себе знать. На себя Юнги было страшно смотреть — столько крови на его руках ещё не было… Всё-таки огнестрельное оружие даёт более чистый результат, и наверняка менее болезненный для жертвы. Как укольчик — раз, и всё.       Отчасти он был согласен с Чонгуком — бежать сейчас было бы трусостью и делом сомнительным — их могли догнать и перебить. С другой стороны… Он был не в том ранге, чтобы сказать однозначное «да» и понести ответственность за все последующие жертвы. Чонгук покинул шатёр, и Юнги вышел следом за ним, почувствовав, наконец, что ноги уже увереннее ступали по земле. Оставаться внутри было не лучшим решением — он чувствовал на себе тяжёлые взгляды членов командования, вынужденных считаться с трудновыполнимыми, по их мнению, приказами. Казалось, что нахождение Юнги рядом с Чонгуком начало их напрягать. Возможно, они думали, что он мог как-то влиять на решения генерала? Это было просто смешным.       «Ну их всех к чёрту» — подумал Юнги. Он остановился рядом с Чонгуком, который сухой тряпкой проходился по своему седлу. Нужно было поблагодарить того за оказанную помощь, но он просто не представлял, как подступиться к этому человеку… Недолго думая, Мин всё же решил расправиться с этим на месте:       — Спасибо, генерал. Вы мне жизнь спасли.       — Не за что, лейтенант… — проговорил Чон и прекратил натирать своё седло, неожиданно развернувшись к Юнги лицом. Он, как и ранее, нахмурил свои густые брови, одна из которых была рассечена в битве, прежде чем заговорить: — У тебя контузия… Боевая усталость, какую я видел у солдат, повидавших самые страшные сражения.       На лице Юнги брови вверх взметнулись от неожиданной попытки Чонгука проявить что-то наподобие сочувствия.       — Если считаешь, что ты в силах, можешь пойти в эту атаку. Если нет — я пойму…       — Генерал… — от неожиданности Юнги и не знал, что ему ответить.       У него действительно была контузия — тогда, на поле боя, он не понимал, в каком веке и на какой войне находится. Чонгук как опытный воин разглядел это в нём, хотя не подозревал о реальных причинах, и Мин был ему за это благодарен. Но вместе с тем, он хотел показать и себе, и Чонгуку, и всем людям в этом чёртовом средневековье, что не бесполезен. Поэтому сообщил Чону, что пойдёт в новую атаку, и тот с пониманием кивнул в ответ.       — Я тебе честно скажу, что шансы на победу невелики, — добавил генерал.       — Почему мы не отступим и не пойдём в атаку в следующий раз? — решился он спросить.       — Потому что следующий раз может настать ещё нескоро… Но мы должны дать им понять, что не лыком шиты.       — Может я не до конца понимаю ваши мотивы, генерал Чон, но всецело вас поддерживаю.       — Возможно, поймешь. Потом, — бросил ему Чон, замявшись на месте с понуренной головой. Так же, не глядя на него, он ушёл прочь — готовиться ко второй атаке.       Снова это «потом», которое, возможно, никогда не настанет. Юнги приходилось много ждать в этой жизни. Подождёт он и вновь, если таковы условия Чонгука.       Где-то вдалеке чжурчженьское войско зализывало раны, а по полю боя, словно коршуны, за компанию с реальными птицами, поедавшими мёртвую плоть, кружили всадники. Они подбирали ценное. Своё и чужое.       Около полудня чосонцы пошли в запланированную атаку. Враги сами пустились вперёд, желая отогнать их к границе, поэтому рискованный план Чонгука оправдал себя в первые же полчаса сражения: на них и так бы наступили.       Юнги получил новую лошадь и старался быть бережнее — подбитое плечо и грудь ни на секунду не переставали давать о себе знать. Чонгук же, залитый новой кровью врага, разбивал эшелоны, пробирая путь к центру, где на мощной лошади отдавал свои распоряжения столь же мощный всадник. Мин рассудил, что это и был Джэбэ. Отчего-то одно это имя внушало трепет, а вместе с ним и интерес.

***

      Со дня визита бывшего воспитателя, чуть не обернувшегося бедой, прошло около двух недель. Может быть больше. Пак сам себе затруднялся ответить — сутки сливались в одну сплошную клейкую массу; короткий световой день только потворствовал этому внутреннему ощущению. По рассказам его служанки, даже люди по улицам ходили, как сонные мухи, видимо, реагируя — кто на погоду, а кто на свои жизненные неурядицы. Период был сложным, и каждый справлялся, как мог.       Чимин на улице уже давно не был… До того как болезнь окончательно подкосила, он выходил только во двор, и то ночью — смотрел на луну подолгу или рыдал в голос, срываясь на весь свет. Дать волю чувствам он мог только за пределами дома, затыкая себе рот подолом ханбока, чтобы не разбудить Хваюн, спавшую с ним по соседству через тонкую перегородку. Что страшного было бы, разбуди он служанку? Господа обычно не заботились об удобстве слуг. Но для Чимина Хваюн была больше, чем просто служанкой, — она была его подругой.       Все слова любви, поддержки, жалости наконец, от неё, Тэхёна, Намджуна ранили, а не воодушевляли. Чимин чувствовал вину перед ними за свою немощь. Он стремился перестать зависеть от других людей, но оказался более беспомощным, чем когда-либо. Все опять с ним носились, как с ребёнком или пожилым родственником — не только целовали в лобик, меняли примочки и кормили кашей, но и отмазывали перед уголовным судом за вещи, коих он не совершал.       Правосудие так и не пришло по его голову. Заседание перенесли ещё на две недели, дело не двигалось. За него где-то там хлопотал Ким Сокджин и семья королевы. Пак понимал, что те, скорее всего, попросят что-то взамен, но не представлял, что бы он мог им предложить. В остальном он был не против такого расклада, ведь сразу избрал их в союзники. Пускай их и свела судьба, а не его собственный замысел.       Он не думал в момент отчаяния, что, если полагаться на помощь тех, кто сильнее тебя, итог может оказаться неутешительным.       Юнги наверняка подсказал бы ему, как правильнее, но хёна не было рядом. Приходилось учиться всему самостоятельно и делать первые шаги в этом жестоком мире, ударяясь и падая.       С ним рядом денно и нощно была только Хваюн, которая готовила, убирала, стирала, лечила. В общем-то восполняла весь функционал множественной прислуги из дома Кимов в одиночку. Правда, пока Хваюн служила у него, кое-что не давало ему покоя: она вечно что-то утаивала и порой уходила из дома без предупреждения.       Чимин пошёл на поправку, чем удивил всех присутствовавших при его приступах. Казалось бы, сто несчастий, свалившихся на него за столь короткий срок, и серьёзность воспалительного процесса не оставляли ему и шанса выжить даже при той крепости организма, что была у молодого парня. Но он выкарабкался, казалось, назло всему свету, хотя всё ещё много спал и мало ходил — физически было тяжело порой даже встать с постели, но врач ему назначил короткие прогулки при условии того, что он будет тепло одет. Так, Чимин нашёл в себе силы выйти во двор и увидеть белый свет, и с удивлением не обнаружил в их с Хваюн пожитках мантии, что одалживал бывало у неё.       — Хваюн-а, — позвал Чимин служанку громко — так, чтобы та услышала из своей комнаты, но ослабленный болезнью голос сорвался, и он прочистил горло, осев на пол с тряпками в руках. Шелка, хранящиеся в сундуках, начала есть моль… Противного жухло-серого цвета крылышки насекомого были рассыпаны по дну сундука. Но то были вещи летние.       — Что, молодой господин? — раскрывая дверь в комнату, спросила девушка.       — Где соболиная мантия? С красным подкладом. Ты что, её носишь? — осторожно задал он свой вопрос, поражаясь тому, как, должно быть, странно выглядит Хваюн на рынке в такой шикарной мантии. Больше, насколько ему было известно, она никуда и не ходила.       Хваюн прикрыла рот, вытягивая губы в тонкую линию. Она поспешила спрятать свой взгляд — развернулась к двери лицом, чтобы её закрыть, и после прошла мимо Пака в центр комнаты.       — Я продала её, — ответила, наконец, девушка.       — У нас перестало хватать денег? Пришлось дать взятку? — удивлённый, начал он осыпать её вопросами. — В чём дело?       — Это моя мантия, господин Пак, она принадлежала мне, и я её продала, — отрезала она и села на укрытый для тепла циновками пол рядом с ним. Она принялась разворошенные им вещи складывать обратно, перед этим покопавшись в сундуке, выудила снизу серый ватник. — Если хотите выйти, вот пальто, тёплое. Да, видок не очень, но и красоваться здесь не перед кем…       — Зачем ты её продала? Я бы выкупил её у тебя. Тебе нужны деньги? — не прекращал он расспрашивать.       — Господин Пак, — оборвала она его. — Ложитесь в постель. Сегодня холодный северный ветер дует, на улице метель. Думаю, вам лучше пока посидеть в тепле.       Чимин опустил руки, сжимавшие убогий на вид ватник и проводил вышедшую из комнаты девушку настороженным взглядом.       Он взял из поместья Ким мало вещей, потому что не мог уместить всё в одном сундуке. У него была зимняя жилетка и теплые турумаги, но в мантии он чувствовал себя комфортнее и теплее. Однако более всего насторожил именно факт продажи. Неужто Хваюн копила себе на приданое? Так зачем продавать, если вещи тоже считаются? Неужто кому-то задолжала? А может дом кисен всё никак её не хотел отпускать… И Ким Сокджин имел к этому прямое отношение.       В сундуке он увидел свои веера, с которыми танцевал перед кронпринцем и стаей нечестных судей. Мандаринового цвета пёрышки свалялись в кое-каких местах, но усеянные ими веера оставались по-прежнему очень красивыми, особенно в движении. Чимин взял один из вееров в руку, развернул его и всмотрелся в него внимательнее, подняв к свету. На деревянной ручке веера, покрытой чёрным лаком, был высечен иероглиф «плод». Эти веера были ещё у него в детстве. Подарок отца, который хотел, чтобы он танцевал.       — Странно… Почему плод… — вслух протянул он, задумавшись, сложил веер и убрал его обратно в сундук.

***

      Под вечер к Паку пришли Намджун и Тэхён, вручив ему корзину сладостей и пару лунных пирогов. В преддверии Нового года не оставили его в одиночестве с Хваюн. Они выпили немного и побеседовали на отвлечённые темы. Товарищи не скрывали радости от того, что Чимин, наконец, начал приходить в себя. Ни про суд, ни про что-либо ещё из списка забот Пака они не говорили, но всё это время Чимин не мог избавиться от мысли, что отец Намджуна пытался с ним сделать. Он терзался раздумьями о том, что было бы лучше — рассказать брату об этом или оставить в неведении… Но в итоге решился высказаться, когда они проводили Тэхёна в путь до дома. Всего, что произошло в тот день, он решил не говорить, а лишь обозначил факт неожиданного визита.       — Хён. Твой отец приходил… — начал опасливо говорить он, поёрзав на подушке.       — Я знаю, — отставив стопку с напитком, ответил Ким. — Я хотел поговорить с тобой об этом… Он не церемонился с тобой, верно? — с досадой он усмехнулся.       Чимин поджал губы и закивал. Нервно начал теребить ленту на конце косы, в которую были заплетены его волосы. При одной мысли об этом визите его пальцы начинали подрагивать, а ладони — потеть. Не церемонился — это мягко сказано, но Намджуну будет неприятно услышать всю правду, а его реакция была непредсказуема.       — На самом деле… Прости ты его, дело бы закончилось на этом. Чимин уловил в его интонации упрёк и резко нахмурился.       — И что теперь?       — Под него все роют. Скорее всего его ждёт отставка… Но он не делал ничего плохого, он отлично справлялся с обязанностями министра и не брал взяток. Все приписанные им тебе преступления с лёгкостью навешают на него. Семья… под угрозой. Я тоже… — вздохнул Ким. — Его Величество уже отстранил его от дел Тайного совета.       — А что с моим судом?       — Чимин-а, я не знаю, — ответил ему Намджун, а затем продолжил говорить, будто суд Чимина — это какая-то мелочь, не стоившая и упоминания в разговоре. — К нам в особняк приходили. Изъяли документы. Вероятно, не будет никакого суда. Дело набрало обороты.       Намджун замолчал и подсел ближе, нагнувшись через стол, добавил уже тише:       — Это уже политическое дело, Чимин, — он вздёрнул подбородок и направил на него свой напряженный взгляд. — Скажи мне, что ты не объединялся с Королевой Мин. Это опасная затея…       — Я ничего не предпринимал. Вероятно, её группировка просто использует мой случай, — извернулся он.       — Чимин-а, в этой ситуации тебе не выйти сухим из воды. Ты ввязался в интриги. Это всё артист Ким, я прав? — тон его голоса ожесточился.       — Так мне нужно было ему простить… Всё, что он сделал? Не губить и его, и твою карьеру, которая, кстати, тебе совсем не сдалась? — атаковал в ответ Чимин.       — Да.       — Ты хоть знаешь, что он пытался сделать, когда пришёл сюда? — видел Хванин, Чимин не собирался этого говорить, но слова Намджуна стали как ножом по сердцу. Его губы начали дрожать, и он почувствовал, как горечью оседают на языке, слова, которых он не хотел говорить. Слова, готовые вот-вот сорваться с уст.       — Что?       — Он пытался мной воспользоваться.       Сердце ещё до признания зашлось быстрым ритмом, а после того, как он произнёс роковые слова, и вовсе на миг остановилось. Он задышал глубоко, из-за чего закашлялся и прикрыл рот смятым платком, устремляя свой взгляд в сторону. Чимин не хотел видеть, как Намджун смотрит на него. Не хотел видеть, как невесёлая нервная ухмылка появляется на его лице, как брови устремляются к переносице и Ким в неверии качает головой.       — Что за бред, Пак Чимин? — Намджун подскочил на ноги и возвысился над ним.       Обойдя стол, он присел на колено перед Паком и схватил его за плечо. Чимин не смотрел на него более и пытался избежать взгляда глаза в глаза.       — Что ты вообще несёшь? Какого демона? — хватка Намджуна на плече усилилась, и он встряхнул Чимина. — Не смей спекулировать на таких жестоких выдумках! Ты ничем не лучше, чем он! Заимей гордость…       — Я не лгу. Но я и не говорил об этом никому…       — А она? Твоя девка? Это Ким Сокджин всё придумал?!       Чимин дёрнул плечом, чтобы Ким его отпустил, и в конечном счёте сам отбросил его руки. Посмотрел в глаза напротив — в их взгляде было неверие, разочарование, гнев — соединение самых ярких эмоций. Ким схватил его под локоть и рывком заставил подняться на ноги.       Чимин безумно устал. Он не хотел никому ничего доказывать. Он знал, что Ким ему не поверит и будет защищать своего отца, свою семью. Чимин не был частью этой семьи. Сын был готов простить родителю любые грехи. Кимы всегда были преданы власти и себе. Своим союзникам. Чимин выпал из этой круговой поруки… И самостоятельно разрушил братскую связь. Возможно, Намджун подумает трезво, когда остынет, возможно нет. Чимин никогда не знал привязанности к родителю, разве что в самом раннем детстве, к отцу… После ему было не к кому привязываться, кроме как к Юнги. Пак бы сам наверняка простил Мину всё что угодно.       — Хённим, тебе будет лучше сейчас уйти, — проговорил Чимин и изнеможённо вздохнул.       — Тебе нравится всё это внимание к себе, да? Почувствовал, что что-то можешь в этом мире?! Это мой отец, Чимин! Ты погубил нашу семью! Мой клан! — стал кричать на него Ким.       — Намджун, прошу, оставь меня! Я всё сказал, что мог. Я не хочу его прощать. Это моё право! Пусть он поплатится за всё, что сделал… Я уверен, что вселенское и меня когда-то проучит за мои деяния… Да и какой смысл мне публично обвинять его в этом?! Моя репутация и так ниже некуда!       — Мысли, я вижу, тебе с трудом даются. Болезнь отравила твой рассудок, — Намджун сказал как отрезал. Он отвернулся от Чимина и принялся собираться домой, игнорируя его нахождение в комнате. Нашёл на сундуке шляпу и пошёл на выход обуваться.       А перед тем, как уйти, посмотрел на него, стоя уже на выходе и сказал:       — На меня можешь больше не рассчитывать.

***

      — Лучик солнца снова коснулся вашего прелестного личика, господин Пак, — с этими словами Сокджин перегнулся через столик и ткнул его легонько пальцем посреди лба. Чимин отбросил его руку от себя и недовольно нахмурил брови.       — Не позволяй себе лишнего.       — И в мыслях не было… Так вы хотите, чтобы я восстановил всю последовательность событий для вас? И что-то ещё?       — Ты же зачем-то проделал столь долгий путь до сюда.       Ким в ответ ласково улыбнулся и отхлебнул чаю из пиалы. Отложив её, он начал свой рассказ, так, словно это была очередная причта. Чимин внимательно его слушал.       — Королевский советник, господин Шин потребовал, чтобы министр Ким извинился перед вами за все злоключения, что он по уверению ваших защитников допустил в отношении вас, — уловив удивлённый взгляд Чимина, Сокджин пояснил следом: — Да-да, мы с молодым господином Кимом, пока он был на вашей стороне, взяли на себя смелость привлечь очевидцев. Я вложил эти слова в уста нужному человеку, вероятно, они дошли до короля. В общем, поскольку вы не пошли на досудебное соглашение, стало очевидно, что ваша обида столь велика, что эта ситуация порочит облик министра. Его отстранили и сослали в родовое поместье в Канвондо…       — Получается Намджун мне помог, а я уничтожил его семью…       Чимин много думал об их с Намджуном разговоре, обвинял себя в поспешности и болезненно воспринимал разрыв их многолетних дружеско-братских отношений, но теперь вина захлестнула его в полной мере, с головой. Он начинал думать, что и то, что министр с ним пытался сделать, было не столь серьёзным проступком, чтобы наказывать его разрушением выстроенной упорным и честным трудом карьеры и наследия целой семьи.       — Подумайте сами. Это было его решение. Он наверняка, как взрослый человек и неглупый политик, взвесил все риски и не просто так пошёл против отца. Не думайте о чувствах других, если хотите в чём-то преуспеть. Примите это как данность.       — Он остался работать в министерстве?       — Нет, он ушёл, и теперь существует только в труппе. Он мог остаться, но на его карьере этот случай оставил бы заметный отпечаток.       — Он никогда не хотел быть политиком…       — Возможно, вы ему просто помогли принять это непростое решение. Как ребёнок, он пытался защитить своего отца. Вместе с тем он освободился от его оков… Если ему хватит смелости, он ещё оценит ваш поступок.       Чимин решил прекратить на этом обсуждение темы Кимов. Ему казалось неправильным обсуждать Намджуна с артистом. Паку не терпелось узнать, в каком статусе он сам теперь оказался. Что должен был тем, кто вывел его из-под суда.       — Вы, вероятно, ожидаете, чтобы я поведал о ваших новых обязанностях, но для вступления в агентурные сети вы ещё слишком наивны и планов на вас никаких нет… Но это ненадолго, — в голосе и на лице артиста чувствовалась лёгкая беззлобная усмешка. — Просто лечитесь и возвращайтесь в труппу, мы все вас ждём.       Чимин поджал губы, потупив взгляд в пол, разочарованный подобным раскладом.       — Вряд ли я смогу когда-нибудь танцевать так же… Мне тяжело даже по дому ходить. А ведь именно за танцы я попал туда.       — Вам быстро найдётся применение, — Сокджин замолк на какое-то время, а затем спросил вкрадчиво: — Вы ведь всё ещё думаете о мести? Я не знаю, как вас встряхнуть, чтобы вы начали хоть что-то делать… — он поднял глаза к потолку и оглядел его, тяжело вздыхая. Его слова прозвучали немного наигранно.       Чимин глубоко задумался над вопросом Кима. Королевская власть устранила его противника в лице министра Кима, и Чимин уже не понимал абсолютно ничего из происходившего с ним. Конечно, Королева Мин и её группировка во власти сыграли в этом решающую роль, но он не был ни в чём уверен. За неимением полноты информации он оказался в потёмках, где неясно — кто друг, а кто враг. Намджун, которого он считал другом, в результате обернулся врагом. Из-за вины, что Чимин чувствовал перед тем, он много думал об увещеваниях брата прекратить это дело, этот «подростковый бунт». Пак не был уверен в правильности своих поступков и шёл по миру на ощупь. Пока с него не спрашивали, в руках оставалась относительная свобода выбора, но вступи он в игру в полной мере, неясно, где окажется в итоге, и останется ли у него хоть что-нибудь за душой. Останется ли он в живых.       — В смысле «встряхнуть»? — Чимин напрягся, наконец, вдумавшись в смысл слов Сокджина. — Ты не заметил, что я был при смерти несколько недель? Я не отступлюсь от своей цели.       Возможно, не до конца осознавая того, он уже вступил в эту игру. Давать заднюю было поздно. Юнги не вернулся, не вернулись и его родители. Это всё, что его волновало и будет волновать, пока Чимин собственными руками не вернёт своё и не отомстит всем обидчикам. Пока король не ответит за свою жестокость.       Сокджин продемонстрировал широкую довольную улыбку в ответ. Сделка с дьяволом была заключена.       Неожиданно, с символическим стуком в комнату вошла Хваюн. Она подбежала к Паку. Затем, присев на пол рядом, протянула ему сложенную вдвое записку.       — С извозчиком пришла только что. От господина Ким Тэхёна.       Чимин настороженно посмотрел на листок в её пальцах, потянулся к записке, но вдруг замер. Почему с извозчиком и в срочном порядке? Почему не передал лично? У Чимина затряслись руки в волнении. Он испугался. Прикоснуться к бумаге было страшно, потому как Чимин знал, что в ней содержатся новости с фронта, и именно поэтому боялся обнаружить там роковые слова.       Сокджин, видя его неуверенность, взял из рук Хваюн бумагу сам. Развернул её, пробежался глазами и серьёзно нахмурился, убирая дежурную улыбку со своего лица.       — «Нападение на чжурчжэней провалилось. Генерал Чон пропал без вести». Про господина Мина… ничего не сказано.