dream no.2(1)

чонин окончательно заболевает в день первого снега — минхо тогда с самого утра заваливается домой к хёнджину и (почти) случайно будит его. растянувшись на разложенном диване в гостиной, пока хёнджин пропадает в ванной, минхо незамысловато отвечает чонину, еще раз называет дурнем — «я же говорил, что заболеешь» — без возражений, даже если раньше такого не было, честно. наверное, я старею, хён. хёнджинова собака устраивается в ногах, аккуратно умастив маленькую мордочку прямо минхо на коленку — будто полчаса назад кками не пытался его, как водится, сожрать, как только увидел на пороге. уже? он пугает кками, когда смеется — чонин отправляет вслед за смеющимся стикером смущенный, и минхо невольно тянется свободной рукой к собаке, чтобы нервно туда-сюда погладить его и успокоить монотонностью себя. — не подлизывайся, он все равно не любит котов, — хёнджин с полотенцем на голове наблюдает за растерянностью минхо, — что с лицом? — ничего, — чонин пишет что-то еще, что минхо пропускает, — звонить будем? размытые лица джисона и чанбина на экране ноутбука хёнджина заставляют минхо едва ли не задыхаться — они не виделись всего неделю, а он уже умудрился истосковаться (едва ли не сильнее, чем по родителям — он был в кимпхо последний раз месяц назад). кками, услышав джисонов голос, начинает тихо скулить — хёнджин берет его на руки и успокаивает на манер плачущего ребенка — наблюдать за этим до того тошно, что минхо вместо этого всматривается в чуть опухшее лицо чанбина, легко подшучивает над этим и ловит заливистый смех джисона — он смотрит на них с хёнджином с нежностью, которую несложно дорисовать в голове даже несмотря на плохую картинку и плохую связь, превращающую их с чанбином в пиксели. — удачи вам сегодня, — хёнджин облокачивается на минхо, чтобы потянуть его поближе к камере, — передайте чан-хёну тоже. мы обязательно потом посмотрим какие-нибудь записи. — минхо-хён, я привезу что-нибудь суни, — джисон широко улыбается — его щек хочется, по привычке, невпопад коснуться, — и тебе, мой хороший… хёнджин, я с кками говорю, чего ты лыбишься. у мунджо аллергия на кошачью шерсть — с этим несложно было мириться, с суни минхо виделся у родителей, и его фотографии до следующего месяца и визита повторялись время от времени во всех чатах, кроме чата с мунджо — он страшно не любил котов — кота минхо в том числе. — как там наш чонин-и? — нормально, — произносит хёнджин в унисон с минхо, а после довольно улыбается, поворачиваясь к нему, — чего это ты вспомнил о нем? — хан-и, попроси своего мужа помолчать, — откидываясь на диван так, чтобы не видеть ничьего лица, минхо смотрит в потолок, чувствуя, как краснеет — щеки неосторожно лижет жар, а в голове — непросмотренное сообщение. — мне тоже, вообще-то, интересно. он говорил о тебе. усилием воли минхо подавляет в себе навязчивое желание спросить что же такого, раз джисон упомянул, но он еще успеет как-нибудь наедине, чтобы не слушать тихий смех хёнджина и ехидный — чанбина. разговаривают они все равно недолго — джисон слишком увлекается хёнджином и кками, и чанбин прощается с минхо, говоря о том, что только-только проснулся, а тут вы, и смазанным пятном быстро исчезает из кадра. немного унылая атмосфера клонит минхо в сон — он укладывает голову на плечо хёнджина и невидящим взглядом смотрит на блеклое лицо джисона — чонин что-то там рассказывал всем троим о нем, а минхо хёнджину не сказал об их случайных и не очень встречах вообще, хотя и уверенный теперь в том, что они видятся чаще из-за факультативных занятий хореографии, за которые отвечает хёнджин. — джексон предложил мне отпуск, — в пару секунд затишья говорит он и тут же ловит внимательный взгляд джисона, — и я мунджо встретил, когда был в главном офисе. — что он хотел? — расслабленное лицо хёнджина становится жестче — он хмурится и неосознанно крепче обнимает кками, лежащего у него на коленях. — как обычно, — получается глухо-безразлично, но не для хёнджина — он бросает взгляд на экран — на джисона — а затем снова смотрит на минхо со всем присущим ему состраданием — рыбы, кажется, иначе просто не могут. по словам мунджо хёнджин был слишком мягким — слишком не таким, сложно подобрать конкретные слова для нелюбви; джисон — отдельная история — мунджо не питал к нему ничего, кроме ненависти, не забывая из раза напоминать об этом. казалось, он ненавидел все в жизни минхо может, и самого минхо тоже. — я рад, что ты больше не с ним, — тихий голос джисона чуть подвисает, но разочарованность пополам с тем же сочувствием уловить просто. — я тоже. дома его ждет суни и точно подписанное (или, по крайней мере, скоро) заявление, свободная гостиная, где минхо спал во время ссор и первый месяц после расставания, пока не привык, что большая спальня теперь только его. может, и он ненавидел мунджо. — так ты теперь в отпуске? хён, не хочешь приехать ко мне? на улице очень ветрено — минхо прячется в старом некрасивом шарфе в затяжках, которые когда-то давно оставил суни, и на мгновение задерживает дыхание, когда наконец читает сообщение чонина, отправленное почти три часа назад — он только-только вышел от хёнджина, и тут же пожалел, что не остался, как тот предлагал, ночевать. он скучает по чанбину и чану, скучает джисону и (уже) по ласковой хёнджиновой улыбке, еще немного — по своему старому пальто, навевающему воспоминания о юности. минхо ищет себе причину, чтобы переспросить и без колебаний согласиться — чонин умело съедает тоску, будто закрывает минхо от нее — ботинки на платформе как специально; облаченный в чужие вещи, он по-вороньи смеется в голосовое сообщение и просит купить по пути яблок. я так сильно хочу шарлотку, ты бы знал пожалуйста, хён :) в лицо чуть не прилетает сухой желтый листок, а под ногами, прямо на крыльце, маленькая лужа — единственное напоминание о прошедшем утром снеге и немного — о болезни чонина (минхо купил ему мятных леденцов — их часто приносил мунджо, когда сам минхо — даже если совсем не сильно — заболевал и отлеживался в другой комнате). негнущимися замерзшими пальцами минхо набирает код от домофона и с облегчением выдыхает, из одной руки в другую взяв неудобный пакет с яблоками — чонин открывает быстро. он похож на замерзшую птицу — минхо тут же улыбается, а чонин быстро подскакивает к нему и забирает из рук маленький пакет, невнятно приветствуя. — а родители где? — он колеблется, прежде чем повесить свое пальто в большую кучу другой верхней одежды, и краем глаза, снимая обувь, замечает те самые ботинки чонина. — уехали к бабушке в пусан, — он ждет минхо, а затем провожает его в просторную кухню. — и почему ты остался? — я болею и мне очень плохо, хён, — чонин наигранно хмурится. минхо замирает на пороге — светлые стены ощутимо давят, а тусклый солнечный свет из окна слишком слепит для своей обыденной осенней серости, шелестящей сухими листьями. он дома у чонина в ловушке — заперт в четырех стенах, пока его родители… — все точно нормально? — дальше сложно сделать даже шаг. — о чем ты? улыбаясь одним уголком рта, чонин кидает на минхо быстрый взгляд — у него немного слезятся глаза, а на раскрасневшемся лице совсем не выделяется такой же красный маленький нос. он закидывает на голову капюшон, убирая лезущие в лицо волосы — только-только минхо замечает свою светло-фиолетовую старую толстовку, и сужающаяся от этого осознания комната вовсе сжимается. — я у тебя дома. — ты у меня дома, — чонин закатывает глаза и обходит вокруг длинный обеденный стол, чтобы оказаться рядом с минхо, — родители не узнают. «в этом и проблема» — быстро чонин берет минхо под руку и ведет вглубь комнаты, отворачиваясь на мгновение, чтобы несколько раз чихнуть в рукав — у него еще сильнее краснеют глаза. — помоешь руки и можем начать чистить яблоки, — он улыбается — сам похожий на спелое яблоко, — я покажу ванную. от монотонных действий минхо проще успокоиться, даже если чонин, рассказывая об университете, все же напоминает какую-нибудь пожарную тревогу и красный свет, на который нельзя перейти. у него получается легче и быстрее, чем у чонина — нож в руках того смотрится едва ли не нелепо, и минхо так ему и говорит — получая хмурый взгляд и «давай тогда сам» в ответ. — ладно, — минхо тянется за частью яблок чонина, — давай. — я буду считать это заботой о больном. — как хочешь. себе под нос чонин тихо произносит «хочу-хочу» и садится за стол рядом с минхо, а не напротив, забравшись на табурет с ногами и прячась в толстовке, натягивая рукава дальше и скрывая в них наверняка холодные ладони. он все так же напоминает холодную и замерзшую ворону — внимательный взгляд темных глаз, следящий за каждым движением минхо — вот-вот выхватит яблоко из рук. — она пахнет твоим порошком. или кондиционером, — чонин, отвернувшись от минхо, задумчиво бормочет себе под нос и в рукав толстовки, — не знаю… в общем, больше, вообще-то, нет — приходится додумывать. красный-красный-красный — минхо думает, что его собьет грузовик и одновременно с этим осторожно гладит чонина по голове чистой правой рукой, чуть стягивая капюшон, чтобы коснуться жестких спутанных волос — что ни на есть перья. как только он поднимает голову, смотря прямо в глаза, минхо протягивает ему маленький кусочек яблока — чонин ни секунды не медлит, когда одними зубами берет его, не коснувшись губами пальцев — неслучайно. с легкостью дается мысль о том, насколько вот такой чонин красивый: в любимой толстовке минхо, с решительным блеском в глазах (немного, может, еще из-за температуры) и обнаженной откровенностью — загляденье. болезнь сглаживает его углы и делает ласковей — или минхо полностью может взять это на свой счет — заставляет вместо слов совершенно очевидно смотреть и всматриваться — запоминать; от слипшихся из-за слезящихся глаз ресниц и красных щек, до смешивающегося с болезнью смущением — красный. — у меня день рождения восьмого февраля, — спокойно начинает чонин, — мне двадцать один. я водолей, — он улыбается — минхо зависает дольше, чем должен бы. — что? чонин на пару секунд широко открывает рот, не шевелясь, а после просто произносит: — я расскажу что-нибудь еще, если ты почистишь мне яблоко. и минхо слушает — про сынмина, которого чонин старше ровно на полгода, про бабушку («я люблю море до смерти, я мог бы быть рыбой, хён»), про то, насколько хёнджин как преподаватель бывает невыносимым, хотя и редко — загнать может так, будто хореография — их основное направление; чонину нравится лето и не нравится весна, он хотел поставить брекеты лет в шестнадцать, но передумал — минхо неосознанно кивает, когда передает ему еще кусочек — чониновы зубы кажутся правильными и без того. дальше по списку все просто: люблю петь и мужчин, немного и все еще — рюджин, но с ней не сложилось. женщины минхо не нравятся — так уж сложилось; он принимает это еще лет в тринадцать, легко переживая невзаимность первых подростковых влюбленностей и осознание того, что будет сложнее — не смертельно, когда отношений как таковых он никогда не искал. первую девушку хёнджина он помнит до сих пор — если бы хёна не переехала они бы, быть может, даже продолжили (не)тайно общаться, разгадывая за обычной непоседливостью хёнджина хрупкую, как снежинка, душу — она искала бурю, подобную себе, а нашла только несуразного и хаотичного хёнджина-подростка, который всего через пару месяцев после признался джисону — минхо тогда задумался о том, что смертельно все же может быть, когда находишь, хотя не ищешь. первая любовь чана — музыка, и ей он никогда не изменял; временами минхо хотелось так же, тогда бы не пришлось стучаться в запертую для него дверь. минхо не выдерживает: — мне почти двадцать девять, чонин. — почти, — он лукаво щурится. — скоро. — мне скоро двадцать два. и вообще — твоя очередь, — он берет со стола сразу целое яблоко. — у тебя ничего нет, — чонин снова щурится, только теперь недовольно — он с осуждением смотрит минхо прямо в глаза. — я… потом. как будто удобней устраиваясь на табурете, чонин не отрывает взгляда — он ждет так, словно минхо уже согласился или отказаться просто не имеет права. — что ты хочешь, чтобы я сказал? — по крайней мере, он слишком молод, чтобы, как мунджо, из слов делать заточенные клинки — ранить близких нужно уметь, а чонин кажется непомерно открытым для такого. — я сказал тебе про рюджин, — настойчиво произносит он немного обиженно, — кого любил ты? люби_л? — мой друг… со школы, — с мунджо он встретился только в университете. — и что с ним? тон чонина немного смягчается — минхо легко думается, что это лишь из-за того, что ему попросту интересно, а откровенность спугнуть на раз-два, стараться не нужно. — я ему не подхожу, — сказанное про себя и себе, сказанное однажды хёнджину — слова заставляют вспоминать. — а кто ему подходит? — его супруг. минхо знает, что не выглядит даже чуточку расстроенным — он переживал это так много раз, что кроме глухой боли и тусклой влюбленности не осталось ничего — мунджо выжег и научил держать лицо, потому что всегда знал, за что цепляться. из разумных соображений и собственных ощущений — минхо понимает — чонин поднимается, чтобы обнять его — еще немного, и он мог бы умастить подбородок ему на макушку — не хватает совсем чуть-чуть; от него ощущается только жар — кроме холодных рук — минхо чувствует их спиной, когда довольно улыбается и обнимает в ответ. он прикладывает болеющего чонина к своей захворавшей давно душе — лучше всякого справляется простое человеческое тепло. — я съел мятных конфет, которые ты принес, хён, — чониново дыхание непозволительно близко — ласково касается щеки, — спасибо. почти сразу, взглянув на мгновение в глаза, он тянется поцеловать — холодные руки спускаются к пояснице, и минхо тут же отворачивается, посмеиваясь. — ты болеешь, — произносит по слогам, как ребенку, — издеваешься надо мной? чонин закатывает глаза — не отступает, но и не пытается сделать что-то еще, будто надеясь на то, что минхо сдастся первым и точно не сможет устоять — дразнит одним взглядом (или это просто кажется попросту потому, что минхо снова теряется в его глазах). аккуратно, не касаясь кожи, минхо снимает с головы чонина капюшон и только после этого кладет ладонь ему на шею, внимательно глядя за тем, как того заметно потряхивает, а щеки и уши быстро краснеют — он замирает. перед глазами картинка красивая — заставляет заново вспоминать, какие чувства на вкус; с чонином — обжигающие и взаимные — сладкие, только с ним, кажется, горящие ярче пламенного солнца. от тлеющих углей легко разгорается ярко-красная страсть — губами по острой скуле и мимо чониновых тонких губ, к уху и шее — минхо не привык так плутать, но присущая возрасту чонина неловкость, граничащая с неуклюжестью, напоминает о том, как приятно делать приятно. чонин, несомненно, красивый — еще он не похож на мунджо. откидывая голову назад, чонин шепчет имя минхо едва не полустоном; у него по-живописному бледная кожа — минхо целует, едва касаясь, руками зарывшись в волосы — воронье гнездо. тяжелое дыхание и дрожащие руки, которыми чонин пытается зацепиться удобней — его доводить легко, он словно тает, несмотря на жесткие углы и острый язык — все, что у него выходит — специально для минхо с оттяжкой в хрип шептать, как если бы никакого смущения не существовало — он убил. — хочешь я… — минхо замедляется, специально не договаривая. — что? отчасти — может, даже полностью, от визита в дом чонина до глупых яблок — это кажется безумием, которое накатывает, накрывает с головой и стремительно проглатывает попавшихся в ловушку мельтешащих мух. минхо не должен был соглашаться, даже думать о том, но согласился — на яблоки в том числе, хотя мог как-нибудь по-простому проведать болеющего чонина и заботливо укрыть его теплым одеялом, чтобы спал или коротал время за играми, лежа в постели. у минхо в голове целый список того, что он мог бы сделать вместо того, что сделал — от внимания к чонину и его улыбке, статному лицу, выточенному из камня, и вороньему смеху; даже родинкам, темными восковыми каплями падающим на шею. вместо слов он легко забирается чонину под толстовку — руки чуть теплее, чем у мертвеца — тот тут же покрывается гусиной кожей, а после сам льнет к прикосновением, тяжело, как при беге, дыша. от него у минхо разве что в глазах не темнеет — голова непонятно кружится, и осторожно он перебирает завязки на свободных спортивных штанах, мягко касаясь живота пальцами — вздохи чонина волнуют душу, заставляя по инерции найти опору — они жмутся к кухонному столу (краем уха минхо слышит звон столкнувшихся, может, кружек, или это просто сахарница — разбить что-нибудь кажется кощунством, он в этом доме гость). — если ты хочешь, чонин-а, — минхо отстраняется, глядя в глаза распаленного чонина. — хочу, хён, — он, как будто ища спокойствия, глубоко вдыхает, — хочу. минхо не просит повторять дважды — уже смелее он обхватывает его за бока, оставляет последней поцелуй на открытой шее — дает чониновой юности фору. — надеюсь, пол у тебя чистый. — господи, хён, — он почти хнычет. уже стоя на коленях, минхо целует его втянутый от волнения живот, только после этого приспуская спортивные штаны, перед этим взглянув вверх — чонин внимательно за ним наблюдает, чуть ли не плача — или в этом виновата болезнь — и кладет руки минхо на плечи, сильно сжимая. тяжелое дыхание и чрезмерно серьезный вид — на такого чонина если только любоваться, совершенно ясно осознавая, что причина всему — сам минхо: и тихому стону, когда он берет его член в рот, и неспособности внятно договорить начатую фразу, когда минхо начинает двигаться. немного в новинку чувствовать чужие эмоции прямо таки кожей — не скрытые и нескрываемые — искренность не стыдится интимности, оседая приторно-сладким, но таким же приятным удовольствием. до звезд перед глазами привычно, как головка упирается в горло — минхо медленно отстраняется и облизывается, снова мельком смотрит — чонин жмурится, одной рукой держась за край стола. — чонин-а, — тихо зовет он — чонин тут же распахивает глаза, — вот так. внимательней. он повторяет нечто вроде «господи, минхо-хён» снова, и минхо довольно улыбается, возвращаясь к нему; на любую ласку чонин отвечает слишком откровенным стоном — его голос смягчается и становится словно бы мелодичней, разливается, как топленый шоколад — быть может, минхо излишне идеализирует, но чониново удовольствие ощущается упоительно долгожданным счастьем. несколько раз чересчур сильно потянув минхо за волосы — от этого тот лишь морщится и чуть замедляется, свободной рукой сильнее сжимая чониново бедро — он предупреждает, что вот-вот кончит, и с осторожностью пытается оттолкнуть. через меньше, чем минуту, минхо высовывает язык, показывая чонину. — боже, — он опускается рядом с минхо и обнимает, мокрой горячей щекой касаясь его щеки. — штаны натяни. все впервые в родительском доме.