Дьявол всегда рядом

Скинув на пороге запылившиеся сандалии сэтта, я прошла в полумрак дома, насквозь пропитавшегося спёртой, удушливой вонью. Невозможно было разобрать, какой именно запах преобладал — всё слилось в единый, отторгающий смрад. Не выдержав и пары минут, я поспешила настежь распахнуть деревянные ставни, позволив свежему воздуху ворваться внутрь и хоть немного выветрить эту духоту. Спиной ко мне в дальнем углу лежал отец. Он забился на свой тонкий, засаленный футон и даже не обратил внимания на моё появление. Возле его головы прямо на полу были разбросаны пустые миски с присохшими объедками, над которыми лениво кружились жирные мухи. — Отец?.. Он слегка шевельнулся и что-то невнятно пробормотал, не поворачиваясь. Я подошла ближе, вознамерившись убрать грязную посуду. Но стоило сделать шаг, как в нос ещё резче ударил тяжёлый запах немытого тела и дешёвого алкоголя. Даже развешенные под потолком пучки душистых трав, которые я когда-то собрала для сушки, были не в силах перебить это зловоние. — Наконец-то явилась… Я ждал тебя, а ты всё не шла, — сипло, растягивая слова, выговорил отец. Большая рука с обломанными грязными ногтями скребнула по худому плечу. — Где тебя носило? Я волновался, уже собирался идти искать. — Не нужно, это было бы лишним. Я все эти дни провела у госпожи Хинеко. — Голос дрогнул. Стоит ли мне довериться ему? Открыться и рассказать, какой кошмар со мной приключился? — Отец, я… Кое-что произошло в лесу. Как пересилить себя и во всём признаться? Почему мысли, казавшиеся в голове такими связными, рассыпались в прах, стоило мне открыть рот? Срывалась какая-то несуразица. Стараясь не шуметь, я принялась складывать миски одну в другую, пока потревоженная семейка муравьёв опрометью разбегалась в разные стороны. Насекомые, должно быть, совсем прогрызли старые деревянные половицы, раз так легко просачивались в комнату прямо из-под настила. — Ты была у этой ведьмы?! Отец будто пропустил мимо ушей мои последние слова, зацепившись только за имя Хинеко. Он неуклюже заворочался на матрасе, пытаясь приподняться на локтях. Мужчина тяжело раскачивался из стороны в сторону, ещё больше запутываясь в накинутом на плечи старом стёганом одеяле, пока я не наклонилась и не помогла ему сесть. Отец заговорил не сразу. Низко склонив голову и уткнувшись подбородком в грудь, он часто и хрипло задышал. Растрёпанные после сна жидкие волосы с грязной проседью повисли сальными прядями, скрывая лицо. На мгновение он застыл в этой сгорбленной позе, словно пытался протрезветь и собрать в кулак сумбурные мысли. Я уж было решила, что он снова уснул. Но отец протяжно, утробно прохрипел, опёрся ладонями о пол и поднял на меня иссушённое, продублённое солнцем лицо. Липкая слизь скопилась в уголках его затуманенных глаз, налитых нездоровым алкогольным блеском. Мне не следовало ничего говорить. Не нужно было открывать рот, пока он в таком состоянии. — Зачем ты к ней снова ходила? Зачем?! — Отец неожиданно резко, с силой рванул меня за локоть, заставляя развернуться. Опрокинутая глиняная посуда с треском покатилась по полу. — Сколько раз я тебе повторял, чтобы твоей ноги в том доме не было?! Было такое?! Было… Почему ты раз за разом меня ослушиваешься и творишь, что вздумается? Разве мои слова для тебя вообще хоть что-то значат?! В лице отца что-то судорожно дрогнуло. Не сумев договорить, он зашёлся в затяжном, надрывном кашле, после чего болезненно поморщился и сплюнул на пол. — Вы плохо себя чувствуете. Давайте я лучше приготовлю вам отвар из перечной мяты? — сдавленно улыбаясь, предложила я. Отец всё ещё цепко держал меня за локоть. Попытайся я вырваться — и лишь сильнее навлекла бы на себя его опьянённый гнев. — Я запретил тебе к ней ходить! — голос его задрожал, сорвался, стал тонким и по-стариковски ломким, совершенно незнакомым. — Да-да… Я знаю, всё я знаю! Ты бегаешь к ней, пока думаешь, будто я ничего не замечаю, будто я слеп и стар. Упрямо продолжаешь там околачиваться, берёшь эти её книги, учишься грамоте, письму… Акари, ты не родилась в знатном доме. Тебе не под силу изменить то, что предначертано. Знаешь, что я скажу? Всё это — бесполезная, глупая надежда. Выбрось её из головы, пока не поздно! Ты слышишь меня?! — страдальчески протянул он, вытаращив глаза и заламывая пальцы, даже не осознавая, что делает больно и мне. Он снова сплюнул горечь; у его губы повисла слюна, медленно вытягиваясь в длинную нить. — Сколько лет я горбатился на этой земле, вложил все свои силы… А что получил взамен? Ничего. Совсем ничего! Такая уж наша доля — родиться в этом проклятом богами захолустье, корпеть в муках изо дня в день, из года в год, а затем просто испустить дух… — Папа, пожалуйста, успокойся, — как могла мягко попыталась я образумить его. Его затуманенные, водянистые глаза уставились в пустоту, увязая в омуте взбаламученных дум. Вспыльчивость и злость отца всегда походили на потревоженный улей диких пчёл. И каждый раз, сталкиваясь с этим, я желала лишь одного — поскорее утихомирить его или просто уступить. Я знала, что он говорил всё это не из злорадства, не ради того, чтобы причинить мне боль. Он просто отчаянно пытался доказать собственную правоту. Когда-то столь крепкий, стойкий и надёжный, теперь отец превратился в больного, дрожащего старика. Его сутулая, исхудавшая фигура вызывала во мне всё больше щемящей жалости и инстинктивное желание защитить его — даже от него самого. — Вам лучше прилечь обратно, — я аккуратно высвободила руку из его ослабевшей хватки, пока он блуждал в лабиринтах памяти, вновь переживая своё мучительное прошлое. Его потемневшие от прожитых лет и тяжёлой работы ладони мелко подрагивали. — И то верно, верно… Я ведь тогда ничего не сделал, — на его лице отразились детская растерянность и непонимание. Он торопливо закивал, и я поняла, что очень скоро он впадёт в беспамятство. — Я не смог их спасти… Акари… Акари! — Я здесь, папа, прямо перед вами, — потрясённо пробормотала я, услышав внезапно прорезавшуюся в его голосе мольбу. Кружевным краем рукава я вытерла влагу с его подбородка, пригладила растрёпанные седые волосы, возвращая его ускользающий взор к себе. Перехватив раскрытые, мозолистые ладони отца, я бережно вложила в них своё лицо. — Так похожа на мать… Я вижу её забытый образ в твоих чертах. Скажи мне, ведь была же возможность их спасти? Могло ли всё быть иначе? Я задаю себе этот вопрос слишком долго, слишком часто… слишком сильно. Ответ всегда очевиден, но он продолжает насмешливо соблазнять меня другим исходом. А я… я не могу ему отказать, — на лице отца появилось одурманенное, граничащее с безумной одержимостью выражение. — И мать, и Амари… в судорогах умерли от этой проклятой лихорадки. Ты ведь помнишь свою младшую сестрёнку? Она ведь была совсем беззащитной… Какой же бог сперва дарует жизнь, а после — так безжалостно её обрывает?! В чём же тогда истинный путь Бодхисаттвы? Ты… ты единственная из них сумела выжить. Эти слова прозвенели эхом, разрезали душный воздух и насквозь пронзили моё сердце. Грудь сдавило от удушающего отчаяния и скручивающей боли. Глаза нещадно запекло, и я торопливо проморгалась, не позволяя слезам пролиться. Не хочу… не хочу вспоминать! Мама и младшая сестрёнка. Отец безжалостно ударил меня самой страшной истиной, от которой я так долго и малодушно пыталась отгородиться, спрятаться. Но в целом мире не существовало такого места, где мысли, пропитанные виной, потеряли бы надо мной власть, — они всегда возвращались, становясь лишь сильнее и кошмарнее. — Отец, прошу, не надо… Он замер, словно обращённый в соляной столб. Выражение его лица вновь изменилось: потемнело, утратило всякий проблеск здравого смысла, уступая место чему-то безумному, дикому и бесконтрольному. В этот миг он был бесконечно далек от меня. — Как ты сумела выжить? Почему ты смогла, а они — нет?! Эта ведьма, отребье… будь она проклята! Она сговорилась с покойниками и вытащила тебя с того света! — обуявшие его гнев и ненависть были сильнее разума, и он уже не ведал, что говорил. — Вот почему ты к ней так привязана! Я понял, теперь всё понял! Её шаманские, демонические ритуалы оставили на тебе этот проклятый отпечаток… Отец импульсивным, яростным движением оттолкнул меня от себя. Не зная, как ещё выплеснуть скопившуюся злобу, он с силой обрушил сжатые кулаки на деревянный пол. Послышался надрывный треск сухих досок, а мне почудилось, будто между нами прямо сейчас разверзлась пропасть отчуждения. Смерть любимых порождала боль, боль вскармливала в сердце ненависть, и только она теперь оставалась в отце неподдельной. Она бушевала внутри него, словно лесной пожар, выжигая всё на своём пути. Но в первую очередь он ненавидел самого себя — за былую слабость и абсолютное бессилие что-либо изменить, помочь, спасти. И что бы я ни сказала ему, что бы ни сделала, как бы себя ни повела — это ничего бы не исправило. Невозможно вытравить эту черноту из его души. Как и страдания. Я всё чаще думала о том, что любовь и мука неразделимы, одно неотличимо от другого. Такова уж человеческая природа — сперва любить, а после — обречённо страдать. Мечта найти своё счастье кажется призрачной, ведь этот огромный мир существует словно лишь для того, чтобы загнать нас в угол и непреклонно растоптать всё святое. Мне страшно, по-настоящему жутко осознавать эту жестокую действительность. Сорвав зубами пробку, отец припал к горлышку бутыли, делая несколько жадных, судорожных глотков саке. Его выпирающий кадык ходил ходуном, а излишки влаги скапливались в уголках губ и липкими струйками стекали по подбородку. Отработанным, привычным движением он вытер лицо тыльной стороной ладони, заодно небрежно смахивая со лба ползущую мошку. Мой несчастный, потерянный отец… Вдруг в углу послышался едва различимый, сухой шёпот. Шаг за шагом я медленно отстранилась от футона, озираясь по сторонам. Но в единственной комнатке нашего дома никого не было — лишь чёрные жуки копошились в остывшей золе очага ирори. Вдруг что-то едва заметно дёрнуло подол моей одежды, защекотало щиколотку, настойчиво требуя внимания. Длинная, изгибающаяся красноватая многоножка скользила по моей ноге, с пугающей лёгкостью взбираясь всё выше и выше. Лунный свет, пробиваясь сквозь переплетённые, скрученные тернии виноградной лозы за окном, рисовал на стенах причудливые, ломаные тени. Чёрные линии пересекались, путались, связывались воедино — и с треском рвались. На глазах эти тени, похожие на тучи гнуса, начали сложно переплетаться и стремительно размножаться. Казалось, с потолка гирляндами свисали серебристые, липкие паучьи нити со слепыми, замершими пауками. Гигантские ядовитые многоножки, изворотливые и блестящие, бесшумно скользили по балкам. Белесые черви свивались в клубки вместе со слизкими слепыми змеями. Комнату затопил мерзкий, сухой хруст и непрекращающееся стрекотание клешней: тысячи жуков с прочными панцирями карабкались друг на друга. Это зрелище пугало и завораживало одновременно. Невозможно было отвести взгляд — ожившие узоры гипнотизировали, вовлекая меня в этот жуткий театр теней. Кустистые ветви дикого винограда заполнили всё пространство ставшей внезапно крошечной комнатки. Словно подводные кучерявые водоросли, они тянулись ко мне со всех сторон, по пути с хрустом ломая деревянные подпорки дома. Но самым странным и пугающим оставалось абсолютное беззвучие, сквозь которое проступал лишь один-единственный запах — аромат свежескошенной травы, сладкой цветущей липы и леденящей кровь горечи. Этот запах… он намертво укоренился в самой подкорке моей памяти. Но кому же, боже, кому он принадлежал на самом деле?.. Разум наконец расслабился, тревожные мысли угомонились и притихли, и я с покорной благодарностью окунулась в тихий, прохладный омут. Моё лицо отразилось на зеркальной поверхности воды: тонкие, почти прозрачные черты, бледная кожа и тёмная родинка под левым глазом. Волосы парили и клубились вокруг головы, подобно невесомому ореолу. Присмотрись. По реке плыли мёртвые. Спокойные, безмятежные. Великий Суйдзин в облике водного духа бережно покачивал их тела на мелких гребнях тихих вод, унося вниз, к таинственному Ущелью Богов. Загляни в их глаза. Что ты видишь? Незрячие глаза были широко раскрыты, и в кипенно-белых глазницах сверкали далёкие отблески падающих звёзд. Лица покойников застыли масками умиротворения — одинаковые, пустые, уже ничейные. Когда-то эти люди до смерти боялись одиночества, когда-то они дрожали от боли, но в самый последний миг осознали, как легко покончить со страхом. И почувствовали явное, благословенное облегчение. — Они рады смерти. Не сразу, нет… но в самый последний миг. Далёкие, теперь уже совсем неважные людские заботы и мирские тревоги больше не имели над ними власти. Всё это были лишь порочные, горько-сладкие иллюзии. И ад, и рай — всё таилось в душе самого человека. Смерть создала время, чтобы вырастить то, что после сама же и убьёт. И мы рождаемся заново. Бесконечный круг перерождений Сансары. Пустые оболочки уходили по тропе шумных вод, чтобы спустя миг навечно исчезнуть в потаённой Стране Жёлтого Источника — на недосягаемой, безвозвратной глубине. А их чистые души — искрящиеся огоньки хитодама — сгустками пламени покидали мёртвые тела и взмывали ввысь, к самым звёздам, в своём последнем огненном танце кагуры. И ничто в подлунном мире не могло остановить их на пути к вечной нирване. Мне искренне хотелось верить, что мама, младшая сестрёнка Амари и все эти одинокие, затерянные частицы душ в конце концов обрели свой покой. Посмотри вверх. Надо мной распростёрлось бескрайнее небесное полотно, сотканное из мириад блуждающих искр. Безбрежный, манящий океан — это сияли освобождённые души, мерцая из пучины необъятной вселенной. Колыбель созвездий пульсировала, живя по ведомым лишь ей законам. Появившиеся в начале начал всесильные небесные боги Котоамацуками пробуждались на своём предвечном пантеоне ради созидания сущего. Прекрасная принцесса Орихимэ и её возлюбленный Хикобоси, разделённые по обе стороны Серебряной Реки, отчаянно тянулись навстречу друг другу, желая соприкоснуться хотя бы кончиками пальцев. А незыблемые Четыре Небесных Царя сурово охраняли стороны света. Какие они на самом деле? Бесплотные сущности богов, несущие в себе невообразимую мощь и власть… или выдуманные смертными идеалы для слепого поклонения? Были ли они сами когда-то людьми? Ощущали ли они земные тяготы, или изначально явились в мир всемогущими? Первая. Вторая. Третья. Я смотрела не мигая, провожая взглядом каждую падающую звезду, со звоном и искрами рассекающую иссиня-чёрную безмятежность небосвода. Четвёртая. Ещё одна, и ещё… Непрекращающийся, ослепительный поток звездопада. Они сверкали ярко, как никогда прежде, и без следа меркли за невидимым горизонтом. Куда они направлялись? Разве можно достичь ещё большей бездны? Пожалуй, в этом и заключалась их главная роль — напоследок пересечь Млечный Путь рассветом угасающей звезды. На каменистой земле Ущелья Богов, окроплённой багровой кровью мертвецов, под холодным лунным светом бога Цукиёми прорастут семена голубой лилии… — Акари, просыпайся. Мы уже скоро прибудем на сигнальную станцию. Знакомый голос окликнул меня, чужая рука слегка потрясла за плечо, заставляя окончательно очнуться. Неужели всё это был лишь сон?.. Он казался настолько реалистичным и будоражащим, что до сих пор не отпускал, хотя с завидной скоростью ускользал, утекал сквозь пальцы. Мерный стук колёс и мощный гул локомотива становились всё отчётливее. — Ты проспала почти всю дорогу… Эй! Пацан! А ну хватит кидаться в меня арбузными семечками! Рядом кто-то заворочался, небрежно смахивая косточки на дребезжащий пол. Вагон поезда был залит ярким солнечным светом. Окна повсюду были приоткрыты, и встречный ветер вовсю свистел и гулял по проходу, задорно трепал тюлевые занавески и путался в волосах пассажирок. — Ты сам привлекаешь к себе внимание, — флегматично заметил сидящий напротив Орито. Он не спеша перевернул страницу книги, использовав проштампованный контролёром билет в качестве закладки. — И чем же, позволь спросить? Поезд то ускорял ход, то замедлялся на поворотах; поскрипывание деревянной обшивки вагонов и тихий говор людей сливались в единый дорожный гул. Внутри пахло нагретой кожей, полированным деревом, железом и жжёной резиной тормозных колодок. Свежий воздух смешивался с горьковатым дымом от угля, просачивающимся из трубы далёкого паровоза. Маленький мальчик, сидевший на переднем ряду, выглядывал из-за поручня спинки сиденья, поблёскивая в нашу сторону проказливыми глазами. Его родители увлечённо что-то обсуждали, не обращая на сына внимания. Чувствуя ослабление контроля, сорванец щурился и прицеливался в Орочи, выбрав его главной мишенью для метания семян. — Нечего было хвастаться и наполовину обнажать свой меч ради глупой шутки. Ты его просто-напросто раззадорил. — Мальчуган проявил жгучее любопытство! Он подумал, что я полицейский с обычной дубинкой. Ну и кем бы я был, если бы не удовлетворил интерес ребёнка? И куда только смотрят его родители… — невозмутимо оправдывался Орочи, отковыривая липкую чёрную косточку от своей тёмной формы. — Ты мог бы проявить благоразумие и не привлекать лишних глаз, — напарник был предельно краток, явно не желая втягиваться в пустую дискуссию. Орочи лишь пренебрежительно цокнул языком в ответ. Мальчик тем временем победно улыбнулся мне через щель между сиденьями, демонстрируя забавную дырку вместо переднего зуба. Это было настолько заразительно, что я сама не удержалась от ответной улыбки. Впрочем, продолжалось это недолго — мать наконец приструнила шалуна и усадила на место, негромко отчитывая за плохое поведение. Поезд проносился мимо бесконечных бамбуковых рощ. К концу лета узкие листья уже тронула желтизна. Ветер с шумом трепал ветви, срывая пожухлую зелень, и та послушно осыпалась на густую траву. Но вековым корням бамбука, казалось, не было дела до увядания — они накрепко вцепились в землю беспорядочным переплетением мощных отростков. Лишь те стволы, что росли у самой насыпи, отчаянно раскачивались в вихревом потоке, поднятом составом. — Ну так что тебе снилось? А то ты бормотала себе что-то под нос… — Орочи, скрестив крепкие руки на груди, перевёл всё своё внимание на меня. — Я хотел разбудить тебя раньше, но Орито не позволил. Хотя, как по мне, ночь дана для крепкого сна и увлекательных вещей, а день — для работы и новых приключений. Кстати, а что за странный грохот донёсся из твоей комнаты вчера, как только ты ушла? Я уже собирался идти проверять, испугался, что стряслось чего. — Просто… упала. Зацепилась за чемодан в темноте. Новое место, понимаешь, непривычно, — жутко робея под его прямым взглядом, я постаралась поскорее свернуть тему. Теперь я искренне жалела, что мальчик прекратил свою шалость и всё внимание этого проницательного истребителя сосредоточилось на мне. Я ведь прекрасно помнила, как на самом деле сидела почти до самого рассвета, не смыкая уставших глаз, и испуганно пялилась в одно-единственное окно, вслушиваясь в шорохи спящего городка. Пока рано утром в дверь не постучали и не велели собираться. — Скажите… а когда вы примените ко мне, ну… все эти меры секретности? — тихо спросила я, чтобы сменить русло разговора. У меня не получилось правильно выразить мысль словами, поэтому оставалось лишь наглядно жестикулировать, показывая, как завязывают глаза. Задумчивый Орито оторвался от увлёкшей его книги, которую я одолжила ему на время поездки — уверяя, что она непременно ему понравится, — и окинул меня проницательным взглядом поверх края переплёта. — Как только сойдём с поезда и оставим позади многолюдную толпу, — верно истолковал мои знаки мужчина. — Мы должны прибыть чётко по графику. Как раз к окончанию собрания Столпов, — серьёзно добавил Орочи. — Столпы… А кто они такие? Парни снова переглянулись, ведя понятный им одним безмолвный диалог, после чего Орочи закинул голову назад, разглядывая потолок вагона и подбирая нужные слова. — Они — самые могущественные и сильнейшие мечники, высший ранг в нашей организации, — заговорил он тише, чтобы грохот колёс надёжно скрывал его слова от чужих ушей. — Каждый из нас, рядовых, относится к ним с величайшим почтением. И тебя это, кстати, тоже касается. Завидев Столпа, без лишних разговоров падай в самый низкий поклон — сайкэйрэй. А уж когда окажешься перед главой, и вовсе безоговорочно падай ниц. Именно благодаря Столпам организация веками держит оборону против демонов… Слышала когда-нибудь о великом Миямото Мусаси? Я уже хотела спросить, как именно смогу узнать этих легендарных воинов среди остальных, но, дождавшись моего утвердительного кивка, парень продолжил: — Ронин, величайший мастер меча в истории, создатель стиля двух клинков. Поговаривают, у него было много имён, а старые свитки и вовсе гласят, будто именно он основал Корпус пару столетий назад. Так вот, представь, что каждый из Столпов — это Мусаси нашего времени. Любой охотник мечтает тренироваться под их началом, но стать преемником удаётся единицам. — И вот ты, благодаря своему упрямству и таланту, сумел привлечь внимание Обаная-сана, — вклинился Орито с лисьей усмешкой. — И без сомнения стал его лучшим учеником. Но помни, мой юный друг: главное — не вздумай положить глаз на Мицури-чан. Считай это дружеским и очень полезным для твоего здоровья предостережением. — Тц, умолкни! Я знаю, знаю… Уже получал от него прямые угрозы, — Орочи мгновенно замялся. Чувствуя, как предательски розовеют щёки, он неохотно буркнул признание, упорно избегая смотреть другу в глаза. — Она просто замечательная. И добрая ко всем. Короче, не перебивай! На чём я остановился? — Вижу, ты уже обжёгся на этом, и явно не раз, — Орито со смешком захлопнул книгу и примирительно поднял ладони, подчиняясь приказу замолчать. Мне стало искренне любопытно, что это за люди — строгий мечник по имени Обанай и загадочная девушка Мицури. Чужой, пугающий мир, который должен был оставаться для меня далёким и недоступным, слой за слоем приоткрывал свои тайны, становясь ближе. Разве могла я подумать, что эти грозные имена когда-нибудь превратятся для меня в реальных, живых людей? — Так вот, — Орочи кашлянул, возвращая себе деловой вид. — А всей организацией управляет наш господин — Ояката-сама. Сейчас в штабе только и разговоров, что о недавнем инциденте… Ну, помнишь, Орито, того паренька, которого какуши приволокли со сломанными ребрами прямо на суд Столпов? Как же его звали?.. Тот самый, который упрямо таскался повсюду с деревянным коробом, а в нём прятал сестру демона. — Не помню, — не задумываясь, отозвался Орито, даже не оторвавшись от страницы. Сестра демон?.. Может, я ослышалась или неверно истолковала его слова? От удивления у меня перехватило дыхание. — Ну и неважно, — отмахнулся Орочи, по примеру друга не став утруждать себя попытками вспомнить чужое имя. — Ч-что ты сказал? — я не сдержалась и бестактно перебила истребителя, заглядывая ему прямо в лицо в надежде узнать подробности, и одновременно опасаясь, что он сочтёт мои расспросы глупыми или назойливыми. — Демон в коробе? — Ну да. Он таскал с собой родную сестру, обращённую в демона. Понятия не имею, как он умудрился сделать так, чтобы она его не сожрала, да и думать об этом не хочу — только голову зря ломать. Наверное, он просто ненормальный… Или слишком сильно её любит, — Орочи запнулся, почесав затылок, но быстро нащупал утерянную нить разговора: — Этот парень наивно верил, будто отыщет способ вернуть ей человеческий облик. Хотя все знают, что это невозможно! Говорили, он весьма способный мечник, учился у какого-то бывшего Столпа. После кровавой бойни на горе Натагумо его отыскали и попытались доставить в штаб, а он отчаянно отбивался, сопротивлялся и пытался сбежать. Непробиваемый кретин. А с ним ещё были чудаковатые дружки… Мне особенно запомнился полуголый дикарь в вонючей маске кабана на голове. Я видел его мельком, когда возвращался с задания, а их как раз тащили на себе какуши. Было такое ощущение, будто он стянул эту шкуру у какого-то зазевавшегося торговца на фестивале. Не удивлюсь, если в ней давно завелись блохи. Орочи на мгновение притих, переведя взгляд на проносящиеся за окном холмы, и его лицо помрачнело. — Когда об этой девчонке демоне прознали, все Столпы были, мягко говоря, ошарашены. Теперь они опасаются за жизнь господина ещё сильнее. Особенно после того, как нас подкосила недавняя гибель одного из сильнейших… Абсолютно никто не ожидал такого. Сначала Кёджуро-сан, теперь вот Хината… Сколько же нужно высокомерия и жестокости, чтобы безжалостно вырывать души из тел, пожирать живую плоть, обрекая людей на мучительную смерть? Ублюдочные твари… Выпотрошить бы им брюхо и оставить гнить на солнце! Молодой истребитель выплюнул последние слова с такой яростной, удушливой желчью, что у него перехватило горло. Он с силой сжал кулаки — на тыльной стороне ладоней и шее отчётливо проступили вздувшиеся вены. Сколько же скрытой агрессии таилось в этом парне, если одно лишь горестное воспоминание заставило его злость взметнуться наружу, подобно броску потревоженной кобры? Потеря Кёджуро-сана была слишком свежей, рана ещё кровоточила и бредила в душах охотников. Она едва подернулась тонкой корочкой — задень её неосторожным словом, и снова хлынет кровь. Я невольно подумала: сколько же людей из этой организации, без остатка отдающих себя защите чужих жизней, каждую ночь безвозвратно исчезает в ненасытной, жадной пасти тьмы? У меня не получалось даже вообразить масштабы этой бесконечной тайной войны. Мне просто не хватило бы смелости пропустить этот ужас через себя так, как пропускал его сейчас Орочи. Мои поверхностные, наивные мечтания о благородных подвигах в рядах Корпуса в одночасье рассыпались перед лицом безжалостной реальности. Смерть великих воинов коварно и неотвратимо разрушала воображаемые идеалы о прекрасном мире, где добро непременно побеждает зло. Это противостояние было неумолимым, жестоким и не знающим пощады. — Орочи, это не лучшее место для всплеска неконтролируемой ярости, — негромко, но властно прервал его напарник. — О, мы уже почти прибыли. Слышишь? Раздался первый гудок. Держи книгу, Акари, спасибо, я заберу её позже, чтобы дочитать. И… постарайся не затеряться в толпе. У нас нет времени на лишние поиски. Багаж заберём потом. — Я позабочусь о ней, а ты прокладывай дорогу, — глухо бросил Орочи, чьё дыхание всё ещё оставалось неровным после вспышки гнева. Напарник не стал оспаривать это решение. Я покорно кивнула, пряча книгу в холщовую котомку и изо всех сил стараясь не выдать своего волнения. Сердце колотилось где-то в горле. Казалось, всё моё нервное напряжение сосредоточилось в тугом ремне выданной утром формы, который непривычно стеснял движения и сдавливал грудь, словно в тисках. Атмосфера вокруг сгущалась, становясь тяжёлой и плотной. Состав резко качнулся на повороте, и в открытом окне нам открылся впечатляющий, величественный вид: тусклая в предвечерней дымке гора на противоположном берегу, широкая река и исполинская дамба, сдерживающая невероятную мощь течения, кипевшего белой, яростной пеной у самого подножия плотины. А дальше всё завертелось как в безумной суматохе. На выходе из вагона мгновенно образовалась толкотня. Звуковые сигналы, пронзительные свистки смотрителей, крики зазывал, плач уставших детей и даже далёкий прерывистый лай собак — никогда в жизни мне не приходилось бывать в столь шумном и беспорядочном водовороте. Кто-то случайно наступил мне на ногу и поспешно извинился, выдохнув едкий запах перегара прямо в лицо, кто-то грубо задел локтем. В дверях я столкнулась плечом с молодой, красивой девушкой, бережно прижимавшей к себе чемодан с трёхструнным сямисэном, и тут же испуганно отвела взгляд. Моя собственная нерасторопность и скованность только всё усложняли. Но Орочи не дал мне упасть. Он крепко ухватил меня за руку, помогая спуститься по крутым ступеням вагона на перрон, и, не выпуская моей ладони, уверенно увлёк за собой, подальше от вокзального шума. Весь этот огромный, чужой мир разом отошёл на задворки, стоило мне вперить смущённый взгляд в широкую мужскую спину, ограждающую меня от суеты. Я шла следом, едва поспевая за его размашистыми шагами, и сжимала огрубевшую, мозолистую ладонь парня своими влажными от страха пальцами. Какое счастье, что он не оборачивался и не видел моего пылающего лица. Взобравшись по склону, мы оказались на небольшой, уединённой лужайке, окружённой деревьями. Сквозь раскидистые ветви высаженных здесь вишен и слив вдали синели ломаные силуэты гор, а на самом отшибе холма, прямо посреди густого, спускающегося к подножию леса, белели изогнутые крыши старого храма. Неужели я действительно так далеко от дома?.. С каждым часом расстояние до родной деревни будет только увеличиваться, безжалостно истончая и обрывая хрупкую нить, связывающую меня с прежней жизнью. Но мне не дали сполна предаться нахлынувшей тоске. Из бамбуковых зарослей бесшумно соткалась высокая фигура, направляясь к нам с поразительной, почти сверхчеловеческой прытью. Голова и лицо незнакомца были полностью скрыты чёрной тканью — оставалась лишь узкая прорезь для глаз, смотревших на мир с цепким, подозрительным прищуром. Над его головой, шумно хлопая крыльями, кружил иссиня-чёрный ворон. — Это наш проводник. Он доставит тебя в поместье, путь к которому строго засекречен, — Орочи наконец отпустил мою руку и обернулся. — Тебе нужно просто довериться нам и не переживать понапрасну. Всё будет так, как мы и обговаривали утром. А потому… Прибывший какуши тактично склонился в глубоком, безмолвном приветствии, а затем достал из кармана плотные восковые беруши и широкую тёмную повязку. — Мы все через это проходим, стандартная процедура, — мягко добавил Орочи, заметив, как я отшатнулась. — Прощаться не будем — уверен, мы ещё свидимся. Ну давай, вставляй беруши. Я покорно подчинилась. Внешние звуки мгновенно отдалились, превратившись в глухое, невнятное эхо, а стоило плотной ткани коснуться лица и стянуть затылок — разом погас и дневной свет. Мир исчез. Остался лишь собственный, оглушительный стук сердца. Какуши легко, словно я ничего не весила, подхватил меня и усадил к себе на спину. Я крепко обхватила руками его шею, сжала ногами туловище и на мгновение… на одно короткое мгновение провалилась в тёплое воспоминание. Точно так же в глубоком детстве меня катал на закорках отец — сильный, трезвый, весело смеющийся, — а я утыкалась носом в его плечо, чувствуя себя в безопасности. Шаг проводника был невероятно мягким и быстрым. Тьма подхватила меня, и мы пустились в путь.