Дождь трупов

      Омега просыпается прежде, чем находит в себе силы открыть глаза. По-началу это кажется чем-то невозможным, это какое-то незнакомое и абсолютно непосильное действие, которое словно высосет из тебя жизненные соки. Будь он проще, пролежал бы так ещё низвестно сколько, потом бы уснул и, может быть, проснулся снова через несколько часов уже совсем другим человеком. Но Чимин не способен на хотя бы малейшее проявление слабости к самому себе, поэтому глаза он всё-таки через силу открывает и сразу же осознаёт — ему не хочется принимать то, что с ним вчера произошло.       Первое, что очень сильно бьёт по осознанию — грубая искусственная кожа под своей собственной. И это могло не стать большой проблемой, если бы не одно гигантское «но» — Чимин никогда не спит голым, а сейчас он полностью обнажён. Второе, что выбивает из колеи посильнее первого — у него что-то неприятное застыло на животе и это что-то слишком похоже на засохшую сперму. Чимин хотел бы верить, что вчера просто удрочился вусмерть, пока изнывал от течки, но тут уже всплывает ещё одно злосчастное «но» — у него слишком очевидно зудит задница и это уже очень плохой знак.       Омега резко поднимается, морщится от головной боли и на секунду видит только темноту перед глазами. Ему срочно необходима хотя бы пара глотков прохладной крови, а желательно целый стакан свежесобранной, потому что иначе мозг будет разгоняться слишком долго, а вспомнить события вчерашнего вечера может не удастся и вовсе. С груди спадает одеяло, и Чимин сильно морщится, натягивая его до самой шеи — одеяло это из его спальни на втором этаже, а лежит он сейчас на диване в гостиной. Ситуация настолько невозможная для конкретно этого омеги, что он в какой-то момент успевает словить лёгкую панику, которая очень быстро перетекает в гнев, потому что… Чимин видит его на кресле и вспоминает всё словно по оглушительному щелчку пальцев.       Губы распахиваются, готовясь обрушиться бранью, но омега быстро затыкает себя, для начала соскальзывая с дивана и надевая валяющийся на полу халат. Смазка, пропитавшая его вчера, уже высохла, но вещь от того более привлекательной не стала — Чимин чувствует себя ужасно, когда одевается, но за чистыми вещами не идёт только потому, что есть дело поважнее — например, спящий в огромном кресле альфа. Такой же голый, завёрнутый в вязаный плед, совершенно безмятежный во сне… У Чимина, честно признаться, непроизвольно дёргается глаз, потому что всё это слишком. Нормальные люди не заваливаются вот так в чужие квартиры, не пользуются течными омегами и, уж тем более, не засыпают потом совершенно нагло, словно ничего плохого не произошло. Чимин слишком сильно проникся какой-то иррациональной ненавистью к альфам, слишком много настрадался от них, чтобы сейчас вскипать от желания вызвать полицию или же просто загрызть идиота на месте. Его не должно здесь быть, вот только… Омега замахивается, чтобы грубо разбудить парня, но как-то малодушно замирает, вдруг понимая, что абсолютно не знает, что хочет ему сказать, не знает, как выставить его из квартиры, и, что самое ужасное, боится как-либо взаимодействовать с ним. Отвратительно.       — Подъём, — громко бросает омега, толкая парня ногой. Ноль внимания. Чимин готов просто уйти или закрыться в своей комнате и сделать вид, что он в квартире один. Это походит на какой-то необъяснимый страх, и тем он, кажется, на деле и является. Ещё секунду назад омега легко представлял себе, как вышвырнет Чонгука прочь, а сейчас уже малодушно тушуется, как будто заведомо ему проиграв.       — Извини, а ты мог бы делать это как-нибудь нежнее? — раздаётся из-под объёмного пледа, и Чимин готов поклясться, ему хочется под землю провалиться или от греха подальше выйти в окно. Истеричный смех так не вовремя пробивается из груди, и ситуация кажется комичной, но только до тех пор, пока не осознаешь её до конца.       Вчера они переспали с парнем, от которого Чимин без объяснений сбежал восемь лет назад. Вчера они занимались сексом с Чонгуком, который за всю жизнь омеги был первым и последним альфой, которого он искренне любил. Любит ли до сих пор? Чимин закрыл для себя эту тему, просто исключив из своей жизни сам факт влечения к альфам, а об остальном предпочитая не размышлять. Он слишком уверенно вычеркнул Чонгука из жизни и теперь абсолютно не готов был столкнуться с ним вновь.       — Выметайся из моей квартиры, — сквозь зубы цедит омега, вжимаясь пальцами в свои же предплечья. Чонгук вздыхает, резко садясь и слабо реагируя на ноющую боль в шее и пояснице. Чимину очень хочется инстинктивно отступить назад. Это просто в голове не укладывается и не поддаётся никаким описаниям. Чимин очень уважал себя за умение решать проблемы, но сейчас просто зашёл в тупик.       — На самом деле, я был практически уверен, что секс правда сработает, — признаётся Чонгук, медленно поднимаясь с кресла. Чимину хочется ударить его, агрессия буквально плещется внутри. Он не считает нужным даже отвечать, предполагая, что холодное игнорирование убережёт его от нежелательной беседы, способной вскрыть что-нибудь очень глубокое и потаённое. — Не хочешь предложить мне кофе? — с напускным спокойствием спрашивает Чонгук, и это можно счесть последней каплей.       — Убирайся из моей квартры, пока я не вызвал полицию, — отрезает Чимин, застыв на месте и прилагая титанические усилия, чтобы не отшатываться, когда альфа проходит слишком близко, неторопливо собирая свою одежду с пола. Тут же в голове красной лампочной сигнализирует осознание того, что тело скрывает один лишь тонкий халат, под которым Чимин абсолтно обнажённый, а засохшая сперма на животе и бёдрах явно не только своя.       — Может тогда позавтракаем объяснениями? — ехидничает Чонгук, и Чимин только открывает рот, чтобы ещё раз припугнуть наглого альфу копами, как этот самый альфа выпрямляется и нависает сверху, впиваясь взглядом прямо в глаза. — Я хочу знать, почему ты ушёл.       — Тебя это не касается, — грубо бросает омега, с достоинством выдерживая это давление. Кому он врёт? Касается, и ещё как. Эта ситуация была бы в разы проще, не будь Чонгук настолько во всём прав. Чимин слишком хорошо понимает его стремление докопаться до истины, понимает, как долго может жить то искреннее чувство, что родилось между ними, и много чего ещё, на самом деле, Чимин прекрасно понимает, вот только… Инстинкт самосохранения берёт главенство и наотрез запрещает идти на поводу у сердца. Чимин просто защищается.       — У тебя были отношения после меня? — неожиданно спрашивает Чонгук, а омега вопросительно хмурится, совсем не ожидает такого и снова оказывается в ступоре.       — Я сказал, тебя это не…       — Не касается? — переспрашивает альфа. — Ещё как касается, — ожесточённым тоном отвечает сам же. — Ты ведь тоже ни с кем серьёзно не встречался? Я знаю, что это правда. Значит, ты тоже всё это время думаешь обо мне. И что? — он подходит ближе, по-настоящему давит, выедая глубиной своих глаз и обидой, что сверкает в них. — Разве я не имею права знать?       Молчит. Упрямо смотрит снизу вверх, сжимает губы, сдерживая свою ярость, а потом выдаёт то, что является абсолютной правдой:       — Наличие или отсутвие у меня личной жизни никак не связано с тобой, — у этой истории нет романтической кульминации или слезливых объяснений о совершённых ошибках и вечной преданности одному Чонгуку. Правда в том, что у Чимина были причины уйти, а сейчас есть причины ещё раз отвергнуть, но теперь уже словами и прямо в лицо. — Убирайся. Из моей. Жизни, — с глубокими паузами произносит омега и разворачивается с гордо поднятой головой, не давая никакого шанса возразить. — Не исчезнешь через две минуты, я вызову полицию, — уже на лестнице бросает омега и уходит на второй этаж.       Чонгук стоит, тратя половину из отведённого ему времени на то, чтобы осознать услышанное и молча проводить Чимина взглядом. После он резко срывается и торопливо одевается, ничего не видя от застелившей глаза пелены слёз. Всякие надежды рушатся, но альфа не готов это так просто принять.

***

      Никчёмный.       Первое, что приходит в голову, когда он смотрит на себя в зеркало. Это отражение неприятно, этот голос в голове раздражает, этот человек целиком и полностью ненавистен до глубины души. Такой он есть.       Тэхён расчёсывает чёрные волосы, смахивает пряди с лица. Он чаще всего ощущает себя красивым, возможно, привлекательным, но, стоит только окунуться в самоанализ, и всё снова упадёт с треском. Он противен даже самому себе, как он может быть хоть кому-нибудь в этом мире приятен? Вот так окунаешься в воспоминания и проработку ообразов и понимаешь — ты никому и никогда. Он ничего не умеет, ничего не делает так, чтобы гордиться результатом, он не интересен, он не ярок — он пустое место. И этих тараканов в голове уже, кажется, ничем не заткнуть.       Тэхён устало вздыхает и выходит из ванной. Натягивает улыбку. Готовится выйти на улицу после трёхдневного затворничества. Страшно брать в руки разрывавшийся от звонков и входящих сообщений телефон. Омега пролистывает бегло, первым делом перезванивает Сокджину.       — Жду тебя в отеле, — коротко говорит дядя и сбрасывает. Тэхён уже привык.       Оцепление с улицы снимают, но около отеля всё ещё можно увидеть полицию, а внутри ощутимо уменьшившееся число постояльцев. Тэхён хмурится и прячет глаза — не хочет смотреть на всё это, чтобы не накладывать кадры из репортажей. Его колотит от подобных фантазий.       — Здравствуйте, я к господину Киму, — с учтивой улыбкой уведомляет Тэхён, и его без вопросов пропускают дальше.       Он поднимается на лифте, уверенно идёт по коридору и стучит в дверь, которая заперта изнутри, а индикатор снаружи гласит о том, что номер не сдан постояльцам. Дверь открывается, гостя встречает человек в распахнутом халате и шёлковых штанах, и Тэхён успевает обрадоваться, что дядя хотя бы не голый.       — Здравствуй, — мужчина улыбается своей привычной жуткой улыбкой без намека на радость или хоть малейшую доброжелательность, и впускает молчаливо кивающего племянника в номер.       В комнате стоит непритяная затхлость, окна плотно закрыты — Сокджин не любит холод. Этот номер — один из лучших в отеле. Приятный минималистичный интерьер, тёмные стены, широкая незаправленная постель, красивый бархатный диван, на котором сидят две девушки в прозрачном кружевном белье и лениво проходят игру на плейстейшн. Экран огромного телевизора отбрасывает блики на безразличные лица, полуобнажённые тела покрывают укусы, очищенные от остатков запёкшейся крови. Сколько им заплатили за эти три дня? Тэхён старается не смотреть на девушек, являющихся исключительно бетами — Сокджин не любит малейшие запахи. Омега проходит к окну, чтобы хоть немного открыть его, брезгливо отворачивается от ещё одной девушки, крепко спящей в ворохе одеял.       — Зачем пригласил меня? — спрашивает младший, отказываясь от протянутого бокала вина.       — Хотел удостовериться, что с тобой всё в порядке, — заявляет Сокджин, присаживаясь на краешек стола. Он делает небольшой глоток терпкой жидкости, пристально смотрит на парнишку, которого вырастил. Сокджин не соврёт, если скажет, что провёл с ним гораздо больше времени, чем родные родители Тэхёна, и, что более важно, вложил он в него колоссальные силы. Альфа с ранних лет забирал племянника из родного городка в глуши, чему никогда не препятствовали вечно занятые родители. Ребёнок с детства видел большие города, путешествовал по странам, а Сеул знал лучше, чем родную деревню, где отсутсвие хоть чего-либо интересного напрочь отбивало желание выходить из дома. Тэхён всё по тем же настоятельным рекомендациям дяди окончательно перебрался в столицу в пятнадать лет, поступил на учёбу в школу-интернат и, в последствии, окончил курсы веб-дизайна и весьма состоялся в профессиональной деятельности. Омега видел в дяде образец для подражания, наставника и очень важного члена семьи, Сокджин в нём находил если не сына, то хотя бы младшего брата, которого ему никогда не хватало в отце Тэхёна.       — Боишься, что я плохо перенёс произошедшее здесь? — спрашивает омега, уже заранее зная, что это абсолютная правда. Сокджин действительно всегда переживал за него, хоть и казался довольно строгим и своеобразным опекуном. После всего того, что Тэхёну довелось с ним повидать, могло сложиться противоречивое впечатление о его методах воспитания, но сам омега никогда подобного не испытывал. Он слишком любил того, кто вытащил его из вечной тоски и пустоты, съедавшей дома.       — Остерегаюсь, — сдержанно кивает Сокджин. — Так… как ты?       — В порядке, — неожиданно для себя улыбается омега, глядя в глаза дяде так просто и искренне, что всякие соменния улетучиваются.       — Хорошо, — самому себе кивает альфа. — Это очень хорошо.       — А ты как? — спрашивает Тэхён. — Ещё не говорил с полицией?       — Вот сегодня собираюсь, — спокойно отвечает мужчина, неторопливо обходя кровать, пробегаясь пальцами по длинным каштановым волосам девушки.       — Ты ведь был здесь, когда это произошло? — Тэхён задаёт вопрос тихо, словно эти девушки или кто-либо ещё могли его услышать, словно весь этот отель целиком и полностью не хранил тайны своего владельца.       — Это не имеет значения, — туманно говорит Сокджин. — Полиции незачем лишние подробности.       — Да, — кивает Тэхён. — Тогда… Я могу идти?       — Конечно, — альфа пожимает плечами. — До скорого.       — Да скорого, — слегка сконфуженно бросает омега и быстро покидает номер. Настолько привык закрывать глаза, что не замечает и сейчас, просто уходит, набирая номер следующего, кому обязан ответить.— Привет, Юнги.

***

      Тэхён заверяет Юнги, что он в порядке, по телефону, проводит несколько часов в кофейне, доделывая заказ на ноутбуке, а потом едет в Сондон, искренне надеясь, что его там ждут.       Намджун живёт в небольшом трёхэтажном доме, разделённом на какое-то слишком оромное число квартир. Маленькие комнаты, приятная тишина и темень уже в шесть вечера — Тэхён к такому уже успел привыкнуть за два года отношений. Он заходит в такой же тёмный, как и вся улица, подъезд, стучит в дверь на первом этаже. Намджун открывает быстро, словно даже не сомневается, что пришёл именно Тэхён, словно никто и вовсе не может зайти к нему в гости.       Он одет в простые чёрные штаны и такую же чёрную футболку. Тэхён знает, что одежда на деле довольно дорогая, что слегка не вяжется с бедно обставленной квартирой. Намджун работает медбратом в частной клинике и зарабатывает достаточно, чтобы покупать брендовую одежду, дорогие часы и украшения, трепетно следить за внешним видом, вот только не видит необходимости в заботе о квартире, словно это что-то второстепенное и слабо его волнующее.       — Привет, — мягко улыбается омега, приподнимая бумажный пакет, из которого торчит пара бутылок пива и любимые снеки. Он слегка напряжён, не до конца уверен, что его хотят сейчас видеть, но всё равно стоит на пороге и хотя бы пытается загладить свою вину. Тэхён чувствует себя виноватым за своё молчание, за это трёхдневное игнорирование, за время которого Намджун звонил ему гораздо меньше всех остальных. Тэхён видит в этом безупречное взаимопонимание.       — Привет, — бесцветно кивает Намджун, и по нему абсолютно невозможно понять, злится он или прощает.       — Можно к тебе? — заискивающе интересуется Тэхён, неловко перекатываясь с пяток на носки.       — Ну проходи, раз приехал, — пожимает плечами бета, пропуская парня в свою тесноватую тёмную квартиру и сразу же уходя куда-то в глубь перекрытого широким шкафом коридора. Он редко бывает гостеприимен.       Тэхён считает это каким никаким прощением и тоже идёт следом, тихо шурша пакетом. Им предстоит вечер с фильмом и неловкой тишиной, хотя неловкой она скорее покажется только со стороны. На деле же им просто комфортно не разговаривать, приятно находиться в компании друг друга. Через некотрое время Намджун притягивает Тэхёна к себе, совсем не заботясь о том, что он в уличных брюках забирается на незаправленную кровать, а омега так же молча льнёт к нему и удобно укладывается в объятиях, чувствует себя хоть сколько-нибудь спокойно, пока находится рядом с ним. Дальше следуют такие же спонтанные поцелуи, Тэхён оказывается на плотном матрасе и ощущает жёсткие пружины спиной, Намджун нависает сверху, касается губами шеи, оттягивает горло свитера. Тэхёну он всегда кажется на пару градусов теплее его самого, у Намджуна словно горит всё время кожа, и дыхание слишком обжигает, в то время как сам омега дрожит от холода. Ветер свистит в окнах, чуть колышутся серые занавески, но одежда всё равно обнажает тела. Тэхён хватается руками за крепкие мышцы спины, держится за плечи, за широкую шею. Намджун кажется большим и бесконечно укрывающим, точно способным спрятать от целого мира, и, кажется, это всё, о чём омега сейчас может мечтать.       — Обещаю, я больше не уйду, — со сбитым полустоном выдаёт омега, пока Намджун избавляет его от брюк.       Он отбрасывает одежду, снова накрывает омегу собой и оказывается прямо напротив лица, пожирая своими завораживающими глазами, опаляя дыханием и долго раздумывая, что следует ему сказать.       — Ты никому ничего не обязан, — просто выдаёт бета, бегло целуя в губы, затем снова прижимаясь к шее. Тэхён потерянно закрывает глаза. Ему кажется, что как раз-таки наоборот. Кажется, все вокруг требуют от него, чтобы стал наконец нормальным, прекратил закрываться и страдать по никому непонятным причинам. Вот только Намджун совсем не такой. Он не осуждает, он не пытается переделать, он просто принимает его таким, какой он есть.       Тэхён выгибает спину навстречу, когда поцелуи спускаются к животу, запрокидывает голову, за пеленой перед глазами видя верхние полки шкафа и прикреплённую к потолку штангу. Он снова обнимает крепко, топя эту горечь на сердце в чужом тепле, закрывает глаза и напрочь забывает обо всём, что знает, что помнит, и о чём догадывается, пока так внимательно созерцает мир вокруг. Может быть, он и особенный, но он никогда не желал людям зла, он только пытается сделать лучше.