Дождь трупов

      — Вы предъявляете мне какие-либо обвинения?       — Нет, вы…       — Вам не достаточно моего алиби?       — Господин Ким…       — Честно, я слабо понимаю ваши подозрения, как и в целом ваш скептичный настрой. Неужели у полиции настолько не хватает подозреваемых, что вы начинаете сваливать всё на честного человека?       Детектив Сон опускает голову, проглатывая свою раздражённость, чтобы продолжить разговор в спокойном тоне, потому что собеседник упорно срывает весь допрос. Минджу прекрасно знает подобные приёмы, и отчётливо понимает, что ей просто заговаривают зубы. Вот только остаётся неизвестно, чего именно таким образом добивается Сокджин — прикрывает халатность персонала или нечто более серьёзное.       — Господин Ким, преступление произошло на крыше вашего отеля, на связь вы долгое время не выходили, а информация с камер наблюдения получена ужасно скудная, что навевает некоторые сомнения, — с расстановкой говорит женщина, — будьте добры содействовать следствию.       — Вы не доверяете моему алиби, — замечает мужчина, — и ставите под сомнение работу моего персонала, что мне ещё остаётся?       — Я не сомневаюсь в вашем алиби, — терпеливо поясняет детектив, — но, если вы говорите, что вечером гостили у своего племянника, я обязана связаться с ним и услышать тоже самое из его уст. Таковы правила.       — Хорошо, — кивает Сокджин, сильно злясь от самого факта того, что Тэхён всё равно так или иначе свяжется со следствием, а это вряд ли пойдёт на пользу его тревожной натуре. — А что насчёт остального? Убийство не могло произойти в стенах отеля. Вы всё здесь осмотрели, следы такого преступления скрыть попросту невозможно!       — Всё вы знаете, господин Ким, — не сдерживает ухмылку детектив, опасно сощуривая глаза. — Вы правы, это вряд ли произошло здесь, но ваш отель является важным местом, где можно обнаружить улики. Мы думаем, убийца был постояльцем, — Сокджин успевает раскрыть рот, чтобы возразить, но женщина его опережает, — в противном же случае, нам всем придётся принять тот факт, что в вашем отеле с охраной дела обстоят ужасно, а это уже, — она многозначительно смотрит ему в глаза, — крупная оплошность.       Сокджин недовольно поджимает губы, выдерживает зрительный контакт и старается скрыть свою уязвлённость. Следователь Сон заканчивает свой допрос.

***

      — У Сокджина есть алиби на вечер, у вас что нового? — детектив Сон заходит в участок в сопровождении громкого стука каблуков, делает большой глоток латте из бумажного стаканчика и останавливается около столов, где с раннего утра трудятся сотрудники.       — По данным относительно недавно в Сеуле пропали две девушки-беты — Кан Миён и Ли Ёдже. По анализу крови определили личность погибшей, — докладывает молодой альфа, — это Ли Ёдже, пропала четыре месяца назад. Родители говорят, просто ушла в университет и больше не возвращалась.       — Найдите её одногруппников или друзей, со всеми нужно поговорить. Кто-то мог увидеть что-нибудь подозрительное, — раздаёт задания Минджу и добавляет уже себе под нос: — значит, у вас тоже всё глухо.       — А что за алиби у него? — интересуется Чонгук, выглядывая из-за компьютера своим нездорово серым лицом.       — Говорит, был в гостях у племянника. Я поговорила с парнем сразу же, он подтвердил, — пожимает плечами Сон, присаживаясь на край стола и откидывая длинные чёрные локоны с лица, — знаю, сомнительно, но как есть.       — Понятно… — рассеянно кивает Чонгук. — По тем вампирам есть что-то интереное?       — Можно и так сказать, — кивает женщина, — кофе? — она неожиданно протягивает Чонгуку свой испачканный бордовой помадой стакан. — Выглядишь неважно…       Чонгук по возможности кланяется и делает большой глотой уже остывшего латте. К горлу подступает тошнота. Напиваться до смерти, чтобы забыться — не самое приятное занятие.       — Насчёт вампиров, — продолжает детектив, — есть небольшая зацепка. В целом все опрошенные имели алиби, кроме одного, — она заглядывает в телефон, быстро находя имя. — Обвинения пока предъявлять слишком рано, но следить за одним типом точно имеет смысл. Пак Чимин…       Её голос обрывается пронзительным писком в ушах. Чонгук ошарашенно поднимает голову, мгновенно забывая о головной боли и явной тошноте. Он и не задумывался о том, к чему могли привести эти беседы с вампирами, и, тем более, даже не предполагал, что в списке сомнителньных личностей окажется именно Чимин.       — Он ушёл с работы в семь, потом столкнулся с людьми своего конкурента и уехал в неизвестном направлении…       — Вы же понимаете, что они оклеветали его! — несдержанно выпаливает Чонгук, нервно ёрзая на месте от абсурдности этого совпадения.       — Что за недоверие к полиции, офицер Чон? — громко возмущается Минджу. — Я знала это, когда звонила уточнять, и эти люди не сказали ничего конкретного. Так что…       — Он был там в момент убийства, — настойчиво выдаёт альфа, чем вызывает только вопросительный взгляд в свою сторону.       — Ты-то откуда знаешь? — хмурится Минджу.       — Я… — Чонгук запинается, нервно кусает колечко на губе, но всё равно решается сказать, — я встретил его на улице, как раз было около восьми вечера.       — И что потом? — с лёгким презрением бросает детектив. Чонгук замечает, как меняется её настрой, не до конца понимает это, но отдалённо осознаёт, что ситуацию сильно услажняет сам факт того, что Чимин является вампиром.       — Он уехал.       — И откуда тебе знать, куда он уехал?       — Я… — Чонгук запинается, Минджу быстро перебивает его:       — Прежде чем сморозишь глупость, лучше хорошенько подумай, Чонгук, — она нагибается ближе, серьёзно заглядывает в глаза. — Если скажешь сейчас, что поехал с ним, а он потом окажется убийцей, загремишь в тюрьму как соучастник, — тихо выдыхает альфа, съедая сильно смутившегося Чонгука строгим взглядом. — Так что давай без глупостей, ладно?       Чонгук опускает голову, хмурит брови и отчаянно сопротивляется даже малейшему предположению о том, что это может оказаться правдой. Чимин не убийца. Это невозможно, Чонгук ведь знает его. Он смог бы понять убийство из-за жажды крови, но произошедшее слишком походит на работу психопата. Это не может быть Чимин.       — Почему вообще вы зацепились за него? — уязвлённо спрашивает альфа.       — У него забронирован номер в «Лорд-Хау».       — Что…       По спине пробегает неприятный холодок, Чонгук испуганно заглядывает детективу в глаза.       — Зачем ему номер в отеле, если он местный? — задаёт наводящий вопрос Сон, уже отчётливо замечая, что для Чонгука этот Пак Чимин является не простым незнакомцем.       — Вы спрашивали у него об этом? — поникшим голосом уточняет Чонгук.       — Говорит, для личных целей, — детектив пожимает плечами. — Послушай, Чонгук, — она кладёт руку альфе на плечо, чуть сжимает тонкими пальцами с длинными накрашенными ногтями, — я не знаю, кто тебе этот омега, и знать особо не желаю. Эти данные пока ни о чём не говорят, просто… будь всегда настороже, ладно?       — Да, детектив, — тихо бросает Чон, снова пряча взгляд.       — Хорошо, — приободряюще улыбается женщина, — приступай к работе.

***

       Хосок ослабляет давящий галстук и наконец-то стаскивает его через голову, разминая затёкшую за длинный рабочий день шею. Он проходит в кухню, зная, что найдёт сейчас силы только на то, чтобы налить себе стакан крови из пакета. Раньше напряжение снимал алкоголь, теперь только так.        Слух настраивается на тишину дома, пытается вычленить хоть какие-то звуки, дающие понять, что Юнги ещё не спит. Хосок отвёз его домой несколько часов назад, когда поехал на встречу. Время позднее — омега уже мог лечь. «Лёг бы, если бы не его работа», — ворчит про себя Хосок, улавливая шорох ручки по тетрадным листам и тихий шелест бумаги.        На кухне включён приглушённый свет, на столе, помимо тетрадей, ютится тарелка с печеньем и кружка разведённой эссенции — кажется, единственное, что заставило омегу остаться здесь, а не уйти в кабинет мужа, где есть удобное кресло и хорошее освещение. Хосок находит в себе силы тихо разозлиться на него, потому что кухонные стулья слишком неудобные для длительной работы, свет слишком тусклый для глаз, а печенье и эссенция практически не тронуты — эта работы, кажется, норовит свести с ума их обоих, вот только Юнги в ней видит своё любимое дело, а Хосок замечает только лишь явный дискомфорт.        — Здравствуйте, Мин-сонсэнним, — в шутку говорит альфа, а Юнги, видимо, окончательно сошёл с ума, потому что вздрагивает и смотрит по сторонам растерянно, но так, словно готов тут же помочь позвавшему его ребёнку.       — А… это ты, — тут же смущается омега, замечая мужа в дверном проёме.        — Да, это всего лишь я, — Хосок вскидывает бровь, и лицо его выглядит не очень довольным, когда он проходит мимо, мягко задевая пальцами напряжённое плечо мужа, и направляется к холодильнику, чтобы налить себе долгожданый стакан живительной жидкости. — Ты ужинал?        — Я пью эссенцию, — Юнги отстранённо кивает на практически полную кружку и всё так же хмурится над тетрадями. Бесконечные сочинения мелькают перед глазам сплошным текстом, предложения порой откровенно глупые и бессвязные, но Юнги учится находить в них нечто особенное. Большинство детей пишут пока нескладно, но следить за ходом их мыслей, находить что-то необычное, искреннее и неподдельное — какое-то особенное удовольствие.        — Развести и поставить рядом — не равно выпить, дорогой, — строго замечает Хосок, подходя ближе и заглядывая мужу через плечо.        — Спасибо, что напомнил, — хмыкает Юнги, делая большой глоток. Сладковатая жидкость холодит горло, осадок неприятно собирается хлопьями на языке, а воздух наполняет запах крови, исходящий от стакана Хосока. Юнги уже давно научился его игнорировать, просто делать вид, что его это никак не заботит. Кажется, ещё немного, и он и вовсе внушит себе, что является человеком.        — Думаю, тебе пора закругляться, — Хосок осушает бокал залпом и поглаживает мужа по спине. Тот даже не переоделся в домашнее, а значит сидит так уже несколько часов.        — Ещё немного… — вяло протестует Юнги, хоть усталость и берёт уже своё, а разговоры и шум сбивают с мысли.        — Юнги, — Хосок настойчиво треплет по плечу, — закончишь завтра. Нужно спать.        Омега вздыхает раздражённо на пополам с усталостью и откладывает ручку. Он сидел в полоборота, и спина теперь неприятно ноет. Омега разворачивается к мужу, молча глядя снизу вверх. Хосок тоже устал и он, вероятнее всего, прав. Нельзя забывать о таких базовых вещах как еда и сон, как бы сильно не увлекала работа. «Как будто он сам следит за своим образом жизни», — усмехается про себя Юнги, но в слух ничего не говорит. Хосок может обидеться, он ведь всего лишь проявляет заботу.        Этот беззвучный контакт между ними продолжается не больше минуты и прерывается усталой усмешкой Хосока и его же шагом навстречу. Альфа присаживается на чужие колени, и в этом положении не прослеживается ни намёка на влечение. Ладони упираются в спинку стула по бокам от талии Юнги, глаза направлены точно в глаза напротив, а руки омеги мягко укладываются на самый изгиб чужих бёдер. Они смотрят друг на друга ещё пару минут, наполняя этот момент, эту позу целиком каким-то непередаваемым доверием и комфортом. Семейное тепло в глазах напротив, домашний уют в приглушённом свете ламп, отражающемся на коже, особенное единение в невинных прикосновениях сквозь ткань одежды. Хосок тянется вперёд и медленно целует его губы, получая ленивые поцелуи в ответ, омега безгранично счастливо улыбается глазами, когда его муж снова смотрит на него.        — Давай будем находить время на отдых, — шепчет альфа, на что Юнги только кивает и тянется, чтобы подарить ему ещё один поцелуй.        — А теперь слезай с меня, ты не пушинка, — улыбается омега, а потом складывает тетради под пристальным взглядом и направляется в спальню. — Слушай, а у тебя разве не скоро гон?        Вопрос тонет в тишине дома, Юнги неторопливо растёгивает рубашку и дожидается, пока альфа поднимется на второй этаж. Кажется, не расслышал вопрос, пока мыл стакан. Что странно, учитывая его вампирский слух.        — Хо, — зовёт омега, когда Хосок молча заходит в комнату, — кажется, у тебя гон скоро, — повторяет, на что альфа только загадочно улыбается уголком губ, и улыбка эта очень не нравится Юнги — такая обычно показывает, что он не настроен говорить. — Хосок? Когда? — настаивает на своём омега, требовательно заглядывая в глаза.        — Сейчас, — нехотя роняет альфа, наконец отвечая мужу взглядом.        — Сейчас? — удивлённо переспрашивает омега. — Ты сколько таблеток выпил?! — он повышает голос, ощущая сразу волнение и возмущение. — Да ты даже не пахнешь…        — Прекрати, — отмахивается альфа. — Проводить гон на подавителях — это абсолютная норма в нашем мире. Не нужно об этом переживать.        — О чём ты говоришь? — омега сильно хмурится, пытается заглянуть ему в лицо. — Разве не ты заявлял, что после замужества течка и гон стали нашей общей проблемой?        — Юнги…        — Я ведь рядом. Зачем ты пьёшь таблетки?        — В прошлый раз тебе было больно, — нехотя признаётся альфа, недовольно сжимая губы. — Я вообще не могу контролировать себя во время гона.        — В прошлый раз ты набросился и не дал мне даже смазку взять, — Юнги строго скрещивает руки на груди и сейчас слишком сильно напоминает учителя, отчитывающего провинившегося ученика.        — Вот именно.        — Это была единичная непредвиденная ситуация, которая больше не повторится, — категорично заявляет омега. — Может быть, я сам буду решать, когда мне больно и когда я хочу что-то прекратить?        — Брось, Юнги, — устало морщится Хосок, — давай закроем тему.        — Может быть, я тоже буду пить подавители во время течки? — обиженно спрашивает омега.        — Нет, — получает категоричный ответ и поджимает губы от недовольства. — На постоянной основе это вредно для организма.        — А для тебя, значит, не вредно?        — Прекрати, — отмахивается альфа, на что Юнги обиженно отворачивается и замолкает.        Это кажется приятной заботой только в самом начале, но очень быстро начинает напрягать. Юнги путается в своих же ощущениях и всё никак не может понять — что для него значит такое отношение. Трепетная супружеская любовь или уже пугающая опека? Юнги не сомневается лишь в том, что он, кажется сумасшедший, потому что на Хосока невозможно долго обижаться или злиться, как абсолютно невозможно спорить с ним и пытаться доказать своё. Просто не услышит, или же даже не станет слушать. Кажется, к такому уже попросту привыкаешь.        — Юнги, — примирительно шепчет альфа, обнимая его со спины, укладывая голову на плечо, — я твой муж и я не хочу быть по совместительству человеком, который на постоянной основе делает тебе больно.        — Ты мой муж уже шесть лет, — напоминает Юнги, — кажется, это был первый подобный случай.        — Или первый, о котором ты мне сказал, — поправляет Хосок, и омега недовольно поджимает губы. — Это как же тебе должно было быть неприятно, если ты наконец-то решился сказать?        Вопрос кажется риторическим, Юнги и не думает на него отвечать. Сложно на такое что-либо ответить. А что тут кажешь? Человек, которого с детства учили терпеть, который буквально думал, что испытывать боль во время секса это нормально, который слишком привык быть идеальным мужем и любовником, что он должен был сказать? Кажется, Хосок снова оказывается прав.        — Давай закроем тему, ладно? — снова просит альфа. — Я схожу к врачу, чтобы найти максимально подходящие мне препараты. Всё ведь будет как раньше, просто из моей жизни пропадут дни, когда я толком не контролирую себя, а мой омега не будет испытывать боль. Договорились?        Юнги ещё пару секунд выдерживает недовольное лицо, но всё равно сдаётся и разворачивается в объятиях мужа. «Договорились?» — звучит настойчивый голос в голове. Да, Хосок снова обо всём договорился.        — Я плохо себя чувствую, — ему в шею шепчет омега, снова ощущая навязчивую тошноту. Он пил сегодня только эссенцию, и то совсем немного. Может быть, это говорит в нём голод, может, расстройство или усталость.        — Что такое? — спрашивает альфа, обводя его лицо ладонями.        — Снова тошнит.        — У нас есть какие-то лекарства от несварения?        — Я смотрел, не было, — качает головой омега.        — Я схожу в аптеку, — Хосок тут же отстраняется от него и шагает к двери.        — Не надо, Хо, — ему в след бросает Юнги. Понимает, что это вряд ли поможет. — Поздно уже.        — У нас недалеко есть аптека, я быстро, — настаивает альфа. — Ложись пока что, только дождись меня.        — Хорошо, спасибо, — сдаётся Юнги, обнимая себя за плечи и послушно укладывается в постель. Это навязчивое недомогание преследует уже несколько дней и кажется отдалённо знакомым. Юнги слишком тяжело даются такие мысли.

***

       Громкие частые вздохи звучат оглушительно на пустынной местности, каждый отдаётся приглушённым свистом и истеричными всхлипами. Кан Миён бежит по пустой тихой улице. С чёрного неба крупными хлопьями медленно падает снег. Ухоженные каштановые волосы путаются и лезут в лицо, девушка кутается в наспех надетую вязаную кофту, принадлежащую не ей. Кажется, все люди в одно мгновение исчезли — ни единого прохожего, ни следов шин на свежем слое снега, ни света в окружающих домах. Она думает, всё самое страшное осталось позади. После заточения в течение неизвестного времени, после полного неведения и жуткого страха, она наконец оказывается на свободе. Миён знает, ей позволили убежать, но думать сейчас совсем не хочет, ровно как и в момент, когда она очнулась в незнакомом помещении. На лицо падал снег, ржавые ворота заброшенного гаража поскрипывали на ветру. Она не хотела думать, зачем похититель отпустил её, не хотела думать, почему именно она, и что стало с другими. Она просто бежала по этой бесконечной улице, подволакивая подвернутую ногу, и обессиленно стонала осевшим голосом. Всё самое страшное позади.        Быстрые уверенные шаги сзади рождаются из тишины неожиданно, словно человек долгое время поджидал её за кустом, слушал срывающийся голос и смотрел на мокрые от слёз щёки. Миён оборачивается, в испуге глохнет от стука обезумевшего сердца, и тут же лишается того, чем ещё сильнее теперь хотелось дорожить. Железный лом врезается в голову, раздаётся мерзкий треск костей и отрывистый всхлип. Девушка сразу же падает на пушистый снег, который быстро поедает бегущая из смертельной раны горячая кровь. Убийца вытирает лом о её одежду, зажимает рукой и неторопливо тащит бездыханное тело к машине. На дороге остаётся уродливый кровавый след. Холод запечатлит эти узоры до самого утра.