Дождь трупов

      Дерьмо случается и, пожалуй, под действием алкоголя вероятность неприятного происшествия настолько возрастает, что следует начать бить тревогу, но он делает обратное — отпускает тот факт, что является вампиром и совершенно не контролирует себя пьяным. И Чимин, на самомо деле, вовсе не такой чаще всего. Он подавил в себе вредную привычку, когда осознал в полной мере, чем это может быть чревато, но, как было сказано выше, дерьмо случается.       Он открывает глаза и, первое, что приходит на ум — он настолько долго вчера обжимался с Чонгуком, что отвратительно пропитался его запахом. Это могло оказаться правдой, не пошевелись альфа в этот откровенно неловкий и наполненный тягостными воспоминаниями момент. Чимин резко садится на постели, инстинктивно прикрывается одеялом и даже не злится — просто вздыхает и прячет лицо в ладонях.       — Уходишь? — хрипло бросает омега, замечая, что напряжённо-сконфуженный Чонгук бродит по комнате и одевается, не роняя ни слова и даже не приставая.       — А можно остаться? — с явным удивлением замирает альфа. Признаться, даже как-то неожиданно не слышать откровенную злобу в чужом голосе.       — Ты ведь только этого и добиваешься, — усмехается Чимин.       — Да, но… — запинается альфа, медленно затягивая ремень на чёрных джинсах. — Я отвёз тебя домой, когда ты вырубился прямо во время секса, уложил спать и честно собирался уйти, но…       Он чудом нашёл включатель и уже в приглушённом свете отнёс Чимина на второй этаж. Спальню было найти не сложно — слишком уж пахнем им. Чонгук осторожно уложил его на кровать, стащил одежду, не встретив никакого сопротивления, и укрыл одеялом, с большим усилием решаясь просто уйти. Он действительно хотел бы остаться, хотел бы заснуть рядом с ним, чем бы такая вольность не обернулась утром, но… Кажется, он и правда чёртов мудак, и делает что-то очевидно непотребное, когда пытается подступиться к нему. Чонгук вздохнул и просто шагнул к двери, ушёл бы, не удержи его этот омега самостоятельно.       — Чонгук… — сорвалось с губ, глаза открыты. Они всё ещё жутко затуманенные и неосознанные, и альфа не мог быть уверен, кого именно Чимин сейчас видел перед собой, потому что во время оргазма он выдыхал нежное «Гук-и», которое доводилось слышать только в далёком прошлом, когда Чонгуку было каких-то пятнадцать, они едва ли не впервые занимались сексом, и два года разницы между ними были целой пропастью.       Он не мог не думать об этом, но мог ли сопротивляться? Конечно же, нет, потому что Чимин не просто позвал его по имени в бреду.       — Пожалуйста, останься со мной, — прошептал омега, не отпуская его запястье, даже когда Чонгук послушно улёгся рядом, обнимая и прижимая к себе. Чимин сам к нему тянулся, сам искал тепло и собирал любимый запах с обнажённой шеи. Чонгук ещё долго не мог уснуть вчера.       Омега слегка хмурится, долго молчит и, кажется, о чём-то очень серьёзно размышляет.       — Первый раз ещё можно было списать на твою течку, хён, — смелее говорит Чонгук, — второй на алкоголь. Мы дождёмся третьего, чтобы ты точно во всём убедился, или примешь всё и так?       — В чём же я должен убедиться? — спокойно спрашивает Чимин, едва заметно вздрогнув на этом совершенно невыносимом «хён».       — В том, что всё ещё любишь меня.       Омега прикусывает губу, смотрит на него испытующе, очень долго сомневается, но делает уже один крошечный шаг — признаётся самому себе. У него не было ни единого альфы после Чонгука, если вычеркнуть из памяти тех ублюдков. У него была только мастурбация в одиночестве и некоторый опыт секса с омегами. Чимин хотел бы быть тем, кто абсолютно не зависим от тела, от желаний и инстинктов, и он действительно мог со всем этим справляться, но только лишь до тех пор, пока не появился этот чёртов Чон Чонгук. Омега болше не узнавал самого себя, у него словно вышло наружу всё то напряжение, что копилось годы без него, и теперь требовалась помощь. Помощь альфы, которых Чимин зарёкся не подпускать к себе больше никогда в жизни. Почему же сделал исключение для Чонгука?       — И что же ты предагаешь? — спрашивает омега. — Об отношениях не может идти и речи. Ты готов на бесчуственный секс без обязательств?       Чонгук криво усмехается. Бесчувственный секс между ними? Уморительно.       — Если ты всё ещё влюблён в меня, — испытующе продолжает Чимин, — как подобное смогут пережить твои нежные чувства?       В это слабо верится, это просто в голове не укладывается, но он действительно делает это. Он предлагает Чонгуку близость.       — Если ты больше переживаешь о моих чувствах, чем о своей свербящей заднице, проблемы тут скорее у тебя, хён, — с огнём в глазах заявляет альфа и улыбается так, что у Чимина снова отвратительно кружится голова.       Почему он вообще такой спокойный и податливый этим утром? Пак редко бывает в духе, когда не высыпается, когда ощущает похмелье, и когда оказывается дома не один по утрам. Тут сошлись все звёзды, но он вовсе не злится, не агрессирует, он просто… спокойно говорит с этим альфой и предлагает ему… секс без обязательств?       — Выходит, мы договорилсь? — уточняет Чонгук, подходя ближе, уже окончательно смелея и собираясь поцеловать его перед уходом, чтобы ознаменовать этим свою победу.       — Ты не до конца понял условия? — с издёвкой усмехается Чимин, накрывая пальцами его губы и мягко отстраняя от своего лица. — Я позвоню, когда мне понадобится твоя… помощь.       — Как скажешь, — с явным азартом посмеивается Чонгук и уходит, находя в себе внезапное желание прыгать от счастья.       Чимин ещё долго и очень не свойственно ему остаётся в постели без дела. На что он только что подписался? И почему эта странная улыбка никак не сходит с губ…

***

       Содержимое желудка просится наружу, и Юнги едва успевает добежать до туалета. Его выворачивает уже не в первый день, хоть в рационе только и осталась что злосчастная эссенция. Юнги догадывался, что дело именно в ней, организм обмануть сложно. Вот только больно и мерзко ему внутри вовсе не от этого. Омега оседает на пол, уже физически ощущая себя раздавленным и измученным, потому что эта навязчивая тошнота знакома, а вспоминать при этом совсем не хочется. Юнги громко плачет, сидя на кафельном полу с подогревом, белый свет до боли бьёт в глаза, а он слёзы льёт, никак не может остановиться.        — Юнги? — Хосок появляется в дверном проёме, и омеге хочется провалиться под землю. Видеть его сейчас — что-то абсолютно непосильное. Внутри снова нарастает тошнота. — Вызвать врача? — альфа подходит, помогает встать с пола, но Юнги отмахивается, быстро споласкивает рот водой из-под крана.        — Нет, — он качает головой, ловит встревоженный взгляд в широком зеркале и поспешно закрывает глаза. Не может. — Организм не принимает эссенцию.        — Мы подберём тебе новую, — альфа следует за мужем, когда тот выходит из ванной и плетётся к окну, к холодному подоконнику, надеясь хотя бы немного прийти в себя. — Ты из-за этого расстроился?        Невыносимо. Конечно же, нет!        Он касается ладонями холодной поверхности и не выдерживает, падает на колени и снова плачет. Настроение страшно скачет перед течкой, только усугубляя те страшные мысли, что одолевают его.        — Эй, — Хосок шепчет, хмурится, стараясь заглянуть к нему в глаза, когда Юнги обессиленно садится на пол и прижимается спиной к стене. — Почему ты плачешь?        — Это напоминает мне беременность, — роняет Юнги и сам от себя горестно смеётся — это может показаться глупостью, он сам так считает, потому что ему это слишком долго внушали.        — Беременность? — у Хосока меняется лицо, тускнеет, ожесточается. Он не знал.        — Ты ведь помнишь, каким я был до замужества? — Юнги трёт лицо влажным полотенцем, громко шмыгает носом и никак не может заглянуть мужу в глаза. — Однажды напился на вечеринке и переспал с каким-то знакомым. О контрацепции тогда, само собой, никто и не думал.        — Ты никогда не рассказывал…        — Тут нечего рассказывать, — пожимает плечами омега. — Я быстро понял и сделал аборт на очень раннем сроке. Просто… — он громко выдыхает через рот, собирая в кулак остатки воли. Невозможно рассказывать подобное Хосоку, это сущая пытка, когда он слушает и смотрит так. — Иногда я думаю, это была моя единственная возможность иметь ребёнка.        Хосок очень ожидаемо молчит. Юнги потому и не спешит делится, он не ищет понимания, потому что заранее знает, что столкнётся с непрошибаемой стеной. Проходили уже.        — Почему ты так хочешь детей? — тихо спрашивает альфа, и Юнги чувствует — ему ни секунды не жаль. Он ни в чём не раскаивается, он не пытается понять этих слёз, он не воспринимает всерьёз, и в этом кроется гораздо большая проблема, чем простое расхождение во взглядах у супругов.        — Мне не нужны причины, — пожимает плечами омега, пока дыхание только больше срывается, а слёзы жгут уголки глаз и капают на пол, расчерчивая границу между ними, делая её видимой, не только осязаемой. — Я знаю, что у тебя есть причины не хотеть детей, — с надрывом выдаёт Юнги, вспоминая всё то, что было между ними и навсегда осталось частью их жизни. — У тебя есть причины бояться за своего омегу, после того, что произошло с твоим папой, — он заставляет себя взглянуть мужу в глаза, смотрит в лицо человеку, который считает себя повинным в смерти папы, как будто это ребёнок решает, как именно пройдут роды. Юнги слишком хорошо понимает его боль, слишком любит его, чтобы поддерживать во всём, но… Юнги несколько лет горел желанием иметь ребёнка, думал, что скрепил свою жизнь с человеком, с которым они обязательно смогут создать большую счастливую семью. — У меня нет причин хотеть детей, — ещё раз роняет омега, откровенно запутавшись в том, что говорит и что чувствует. Он замолкает, всего лишь желая прекратить ту тоску, что шевелится в душе́.        Его не обнимают, ему не говорят ни слова. Юнги не избалован лаской, но сейчас откровенно разбит. Он знает, что уже не сможет иметь ребёнка, и больше требовать от своего мужа ничего, он просто хочет, чтобы его обняли, чтобы заверили, что всё будет хорошо, что они счастливы и так. Но он уходит. Он не понимает, он не пытается понять. Хосок молча встаёт с пола, уходит в свой кабинет или комнату для гостей. Юнги остаётся один на всю эту бесконечную ночь, и это жуткое один звучит в голове свистом непроглядной метели, потому что без Хосока он по-прежнему никто, а с ним он всё так же одинок.

Lil Nas X, Elton John — ONE OF ME

       — Пап, прекрати! — он отчаянно закричал в трубку. — Не будет у нас никаких детей!        Он швырнул смартфон в стену, громко и сбито дышал, глядя на мелкую вмятину на тёмной поверхности. Сеточка трещин в безупречно выкрашенном покрытии, точно такие же у него на сердце, потому что оно, как и эта стена, слабее, чем должно было быть. Чем всем кажется со стороны.        — Что такое? — он появился из своего кабинета, слишком усталый, чтобы во что-то вникать. Он всегда такой.        Юнги сорванно закричал на него, нервным движением впервые смахнул с глаз несуществующие слёзы. Он тоже виноват, он тоже приложил руку к тому, чтобы сломать его. Хосок не хочет детей, потому что б о и т с я за него. Юнги страшно таращился по сторонам и снова нервно тёр глаза. Почему все решают за него? Почему все думают, что знает, чего и как он хочет?!        — Ну-ка прекрати истерить, — попросил альфа, подходя и пытаясь взять его за предплечье, но Юнги резко отскочил, переключая ту бурю, что хлынула изнутри, на него одного, потому что больше нет никаких сил.        — Это всё ты! — оглушительно закричал, растирая глаза. — Я не ваша вещь! Я хочу сам решать! — отступал, затравленно мотая головой, смахивал слёзы с покрасневших глаз. — Не подходи! Не хочу тебя слышать, видеть тебя не хочу! — потерял суть своих же слов, страшно задыхался от истерики, пальцами уже до боли растирая кожу лица, царапая ногтями, не следя за своими безумно трясущимися руками.        — Юнги, — строго прозвучало взамен всего, что он мог бы сейчас сказать. — Успокойся и подойди ко мне.        Омега нервно вскрикнул и забрался на диван, чтобы скрыться от его резкого движения. Он думал, что точно получит сегодня удар. Заслужил, кажется.        — Ты испортил меня! Ты мне жизнь сломал!.. — страшно хрипел омега, прямо сейчас ощущая боль в недавно подпиленных клыках. — Я ухожу!        — Куда, интересно? — усмешка исказила потемневшее лицо. Юнги бросился в комнату, не замечая вещей на своём пути, не замечая, как и зачем двигались его ноги и руки.        Зачем-то схватил сумку, бросил туда паспорт и первые попавшиеся вещи, заталкивал резкими движениями, плакал навзрыд, стирая до покраснения кожу лица, несдержанно и громко скулил от душившей истерики. Хосок спокойно стоял в дверном проёме, руки скрещены на груди, он совершенно безразличен. Он лишь отошёл в сторону, когда омега толкнул его в бок и бросился в коридор. Он спокойно наблюдал за тем, как Юнги беспорядочно надевал обувь и своё чёрное пальто, как обматывался шарфом, с первого раза неосторожно закрывая себе лицо. Альфа перевёл скучающий взгляд на панорамное окно — за холодным стеклом непроглядная пурга. Юнги ещё не видел, а как увидит, обязательно одумается.        Омега вылетел из дома, окунаясь в жуткий кусающийся холод. Снежинки обезумевшими мухами носились перед глазами. Юнги замер, утопая в непроглядной серости погрузившегося в зиму города. Всё вокруг так быстро укрывал снег. Омега не пошевелился, когда чужое тепло накрыло со спины, когда его руки забрали сумку. Пальцы обречённо разжались. Юнги испуганно смотрел на непроглядную метель. Ему некуда идти.