Дождь трупов

      Элитный ресторан блистает ослепительно и дорого. Этот блеск отражается в начищенных камнях вычурной люстры, в изящных бокалах с алым вином, в глазах вампиров и людей. Шум голосов сливается со звуками живой классической музыки, перекатывается в ушах одной общей какофонией и слегка нервирует. Сокджин вальяжно опускается по широкой лестнице, ослепительно улыбается каждому встречному и, абсолютно не подавая вида, вслушивается в обрывки разговоров. Много интересного можно подчерпнуть из сплетен.       Вечер только начинается, а во рту уже угасает привкус крови. Альфа не сдержанно улыбается уголком губ — та девушка красиво стонала, пока он пил её, и так чувственно двигалась обнажённым телом. Он любит таких — раскрепощённых, покорных, податливых. Они же в ответ любят только деньги, но ему большего и не нужно. Он не заботится о моральной стороне вопроса, ему плевать, кто эти девушки, что у них в голове, что движет ими, когда они идут в этот нелегальный бизнес. Ему важен только жар их свежей крови, упругость кожи, едва уловимый запах чистого тела и тот пьяный блеск в глазах, за которым они тщательно прячут первобытный страх. Иначе быть не может. Сама по себе вампирская сущность рождает в людях этот неконтролируемый трепет, это желание бежать без оглядки и истошно кричать при виде клыков. Людям свойственно бояться хищников, свойственно остерегаться потенциальных убийц. И Сокджин не станет лгать хотя бы себе — ему это до умопомрачения нравится. Большинство вампиров поддаются мнению большинства людей и ненавидят себя по умолчанию, но Сокджин ни секунды не был таким. Эта сила восхищает собственное воображение.       Он с немым кивком берёт с подноса бокал красного вина и движется дальше, занимая своё место в рыхлой толпе. Кругом мужчины в дорогих классических костюмах и женщины в открытых элегантных платьях. Последние привлекают Сокджина гораздо больше и, не будь он сыт сейчас, обязательно заглядывался бы на их обнажённые шеи, на вены, оплетающие тела под тонкой бледной кожей. Вампира очень легко свести с ума, но только при условии, что он сильно голоден. В этом мире, где монстрам приходится существовать бок о бок с людьми, вампиры чаще всего и оказываются голодными и опасными. Сокджин редко испытывает что-то подобное. Выпитая какими-то минутами ранее девушка спасает его от того, что происходит через минуту.       Виновница торжества громко говорит тост, все разом поднимают свои бокалы, а потом делают небольшие глотки, чего оказывается достаточно, чтобы сойти с ума. Сокджин ощущает запах уже когда вино оказывается на губах, и тут же сжимается, стискивает челюсти, отчаянно удерживая прокатывающееся по телу возбуждение. В ноздри бьёт запах крови, на языке застревает привкус, а мир становится ярче, когда расширяются зрачки. Сокджин замирает, быстро оглядывает зал и успевает увидеть всё словно в замедленной съёмке — все находившиеся в зале вампиры тут же обнаруживают себя, дальше следуют крики, всеобщая паника и брызги крови.       Сегодня с неба не рушатся человеческие останки, но трупный дождь всё равно парит в тёмной толще. Капли крови и мелкие частицы витают в бокалах вина, и запах смерти всё так же парит в воздухе. Стекло бьётся о мраморный пол, и алые разводы растекаются по блестящей поверхности. Ужасы продолжаются.

***

      — Этот ублюдок был в своём отеле в ночь убийства! — яростно выдыхает Минджу, когда бесконечно длинный день очередного осмотра места преступления только начинается, а всё так и кричит, что зацепок снова нет никаких.       — Вы про первое преступление? — осторожно уточняет Чонгук, помогая напарнику просматривать камеры наблюдения, пока детектив Сон наворачивает круги за их спинами, горя желанием закурить прямо в помещении ресторана.       — Да. Я заехала уточнить по поводу номера Пака, а наткнулась на не умеющую лгать горничную, которая всё мне выдала, — рассказывает Минджу, — чёртов Ким Сокджин имеет обыкновение запираться в специально отведённом ему номере и требует весь персонал тщательно скрывать этот факт. В ночь убийства он был там же! Какого хрена, спрашивается, мы не смогли узнать этого сразу?!       — Потому что его алиби подтвердил племянник, — осторожно напоминает Чонгук, хорошо осознавая, что Минджу не злится на кого-то из подчинённых, хоть так и может показаться со стороны. Она злится на саму себя, корит за доверчивость, за невнимательность и ещё бог знает за что.       — Ещё один обманщик! — вспыхивает женщина, тут же доставая телефон. — Опять нужно с ним говорить!       — Хотите… — деликатно вклинивается в её тираду Чонгук. — Я могу съездить к нему, дайте только адрес и номер.       Минджу с минуту странно пялится на него, а потом облегчённо выдыхает — у неё сейчас нет времени отлучаться с места преступления, чтобы поболтать с залгавшимся мальчишкой.       — Спасибо, Чон. Очень кстати, правда, — она отправляет ему адрес и номер телефона, пока Чонгук вскакивает с места с готовностью и уже бодро шагает к двери, попутно открывая диалог в сообщениях.       — Зовут Ким Тэхён, — звучит ровно в секунду, когда Чонгук читает адрес друга. Всё тело ненадолго парализует, его словно током прошибает с ног до головы.       — Как… как вы сказали? — потерянно шепчет Чонгук, боясь обернуться к детективу Сон.       — Ким Тэхён, — повторяет Минджу. — Позвонить следует, но, насколько я поняла, он чаще всего находится дома. Давай побыстрее, Чон. Ты ещё здесь понадобишься.       — Да… — хрипло шепчет Чонгук, тут же откашливается и поспешно выходит из комнаты.       Какого чёрта? Какого, мать его, чёрта только что произошло?

***

      Чонгук ничего не поясняет в телефонном разговоре, просто коротко уточняет, где находится Тэхён, и после встревоженных вопросов просто выдыхает «нужно поговорить», едет к другу домой, всю дорогу не находя себе места. Он знал, что у Тэхёна есть дядя, знал, что тот богат, что владеет отелем, что является вампиром, но это всё. Большего Тэхён никогда о нём не рассказывал, никогда не говорил имя и, уж тем более, не знакомил друзей с таким близким родственником при том, что у родителей Чонгука они с Юнги пару раз гостили в Пусане, а семейство Мин и вовсе знают как родное. Это было странно, но Чонгук с Юнги просто не лезли. Всегда казалось, что это и не требовалось — если Тэхён не хочет рассказывать, давить точно не следует. Только не теперь. Чонгук раздражённо сжимает кулаки, когда идёт по коридору к его квартире. Тэхён не сказал им, даже когда начали происходить все те ужасы. Это странно, это неприятно, а ещё пугающе, настораживающе. Что ещё может скрывать этот, казалось бы, так хорошо знакомый человек?       — Привет, — улыбается омега, сразу же с порога обнимает друга за шею, а потом настороженно хмурится, замечая лёгкую холодность по отношению к себе. Чонгук редко ведёт себя так.       — Я пройду? — ровно спрашивает альфа, на что Тэхён только удивлённо встряхивает головой.       — Конечно. Что за вопрос такой? Ты же всегда…       — Сегодня я здесь не как друг, — перебивает его Чонгук, стаскивая ботинки, — а как полицейский.       Тэхён потерянно замирает, вешая его куртку на крючок. Чонгук смотрит на него пристально и про себя отмечает — это не правда. Никакой он не полицейский перед ним, и всякая уверенность так быстро трещит по швам. Это ведь Тэхён. Его родной Тэхён, который никогда ничего плохого в жизни не делал. У него есть причины, сейчас они всё обговорят, разберутся, и…       — Это из-за дяди? — осторожно спрашивает омега, бросая быстрый взгляд на Чонгука, а затем снова неловко пряча глаза.       — Из-за дяди, которому ты подтвердил несуществующее алиби, — жёстко поясняет Чонгук, а омегу уже сложно узнать от того, как сильно он бледнеет и сжимается. Он испуганно смотрит другу в глаза, а потом быстро уходит в гостиную, заставляя догнать себя уже около окна. Там свежий воздух и не так сильно тошнит. — Тэ? — Чонгук останавливается позади него, сверлит взглядом затылок и иногда переводит взгляд на окно, чтобы поймать в отражении его глаза. Но Тэхён не смотрит. Тэхён отчаянно прячется, сжимаясь только больше, как будто это хоть как-то может спасти его от объяснений.       — Чонгук, я… — он начинает и тут же запинается, громко дышит, а глаза очень сильно краснеют, альфа видит даже в отражении стекла. Тэхён вот-вот заплачет, поэтому он кладёт ладонь на плечо, настойчиво разворачивает к себе. — Я…       — Просто расскажи всё как есть, — просит Чон, берёт его лицо ладонями и приподнимает, собирая пальцами побежавшие слёзы.       — Я… — всхлипывает омега, глядя ему точно в глаза и очень сильно этого контакта пугаясь. — Я не могу.       — Почему? — настойчиво спрашивает Чонгук, сильно хмурится, не зная, как следует себя с ним вести. Он знает, что должен надавить, должен выведать хоть что-то, должен хотя бы для себя понять мотивы и возможную вину. Но так же понимает, что не может. Это ведь Тэхён. Его Тэхён, которому отчего-то так очевидно больно и страшно. Это Тэхён, которого хочется защищать и оберегать, как и сам он всегда защищает и оберегает Чонгука.       — Я не могу. Правда не могу! — он уже откровенно плачет, но вырваться не пытается. Напротив — льнёт к груди, ищет утешения в чужих руках, а Чонгук сдаётся за считанные секунды, обнимает.       — Тэ… — он прижимает омегу к себе, мягко поглаживая по спине.       — Я ничего не знаю, правда! — отчаянно всхлипывает Тэхён. — Я не знаю! Я не знаю…       — Тише-тише, — испуганно шепчет альфа, сверля напряжённым взглядом окно. Какой он полицейский после этого? Просто тряпка. Собственную беспомощность сложно описать словами, как и то смятение, что необратимо нарастает, пока Тэхён громко плачет, уткнувшись в плечо. Хуже и придумать нельзя.

***

      — Приедешь? — звучит в трубке, Чонгук сразу же отвечает «да». А что ещё он мог ему ответить? Что ещё мог сказать, пока ощущал невыносимое смятение на душе, а предлагало отвлечься ему ничто иное как его личное безопасное место. Чимин — спасение, Чимин — глоток свежего воздуха, он спокойствие и отвлечение. Чонгук думает так, пока едет к нему, оставляя всё плохое и непонятное позади.       Он запрыгивает в первый же приехавший автобус, слабо соображает и даже не думает о том, что доедет куда-нибудь не туда. Он доедет. Он обязательно доберётся до него. И это даже пугающе в какой-то степени, это странно и это точно не плюс к репутации Чонгука, но он действительно забывает обо всём, что тревожило до звонка, потому что этот голос, этот вопрос, сама эта возможность… Чонгуку напрочь срывает крышу.       Он выходит на остановке и ещё долго плетётся пешком, жмётся от холода и втягивает голову в плечи, как будто это может спасти от накрапывающего дождя. Чонгук торопится, но всё равно замирает на противоположной стороне улицы, когда видит у подъезда дома его. Большой чёрный зонт слегка скрывает лицо, видно только удлинённый плащ с туго затянутым поясом, руки, сжимающие зонт и ручку небольшой кожаной сумки, стройные ноги в классических брюках и неестественно чистые ботинки, что жутко странно в такую погоду. Чимин передвигается на машине. «Мог бы и подвести», — усмехается про себя Чонгук. Мог бы, но рассчитывать на подобное ещё слишком рано. Когда-нибудь, это обязательно случится — Чимин будет возить его на машине, они будут целоваться, прячась в салоне от дождя, и всё у них будет прекрасно. Возможно, Чонгук неисправимый оптимист.       — Привет, — улыбается альфа, уже подходя ближе. Спрятаться под зонт ему никто не предлагает.       Чимин молча тянет руку, сдёргивает с головы чёрный капюшон и загадочно ухмыляется по одному ему понятным причинам. Как будто проверяет, тот ли к нему пришёл, оценивает его, всё ещё думает, пускать к себе или нет. Словно Чонгук всё ещё не целиком и полностью его.       — Выглядишь устрашающе, — бросает Чимин и шагает к подъезду. Чонгук торопится следом.       Квартиру удаётся рассмотреть только сейчас. Раньше Чонгук бывал здесь пьяным, полностью потерянным в темноте, обезумевшим от близости с Чимином, заплаканным или ослеплённо счастливым. Как-то не доводилось окинуть взглядом сдержанный тёмный интерьер, дорогую мебель, открытое пространство и серые тона. Так обычно выглядят квартиры в рекламных видеороликах или не самые проработанные уголки «Икеа». И с самого первого взгляда Чонгук начинает чувствовать отторжение, которое проходит ещё быстрее, чем успевает сильно накрыть. Помимо холодного интерьера в квартире обитает душа. Чонгук снимает куртку и обувь, шагает следом за хозяином и так явно осознаёт один простой факт — здесь живёт Чимин. Это невозможно описать словами, это можно только почувствовать. Чонгук наблюдает за тем, как омега проходит по комнатам, плавно обходя углы, лениво оправляя неровно лежащий на диване плед, скидывая часы на полку. Чонгук сразу же представляет, как омега проводит на этом диване вечера, кутается в пледе, уходя с головой в какую-нибудь интересную книгу. Чонгук представляет, как по утрам Чимин точно так же ходит по квартире, пока собирается на работу, как он оглядывает себя в зеркале, поправляет волосы и надевает часы. Чимин уходит на кухню, и альфа как зачарованный следует за ним, невольно заглядывается на него, наливающего себе стакан воды. Чонгук видит, как он готовит себе лёгкий перекус по утрам, скорее всего накидывает на плечи шёлковый халат. Сейчас он одет в серый костюм из брюк и слегка удлинённого жилета, руки и шею облегает чёрная водолазка, а талию перетягивает ремень. У него потрясающая фигура, и Чонгук сам не замечает, как с восхищения его квартирой переходит к пристальному наблюдению за ним самим. Чимин изменился, и изменения эти настолько кардинальные, что Чонгук ещё не до конца понимает — осталось ли хоть что-нибудь от того мальчишки, в которого он влюбился одиннадцать лет назад.       — Хочешь что-нибудь? — спрашивает омега, отвлекая от потока мыслей.       — Только тебя, — сразу же переключается, подмигивает ему Чонгук, уже гораздо меньше боясь его спугнуть.       — Какой ты требовательный, — хмыкает омега и шагает к лестнице, никак не зовя Чонгука с собой, потому что и без того оба понимают — он пригласил его сегодня к себе и это было приглашение во всех смыслах. — Ты очень легко согласился прийти, — уже в спальне говорит Чимин, неторопливо задёргивая на панорамном окне тяжёлые тёмные шторы и заставляя альфу замереть около кровати в лёгкой неловкости. — Работаешь?       — Учусь в полицейской академии, — зачем-то врёт Чонгук, и мгновенно забывает о своих словах, о причинах лжи, к которой готов был заранее, потому что омега гасит свет в комнате, погружаёт всё во мрак и подходит вплотную, ожидая чего-то и абсолютно не предпринимая попыток сделать первый шаг.       Чонгук даёт глазам минуту привыкнуть к темноте, дожидается, пока сможет различить стройный силуэт омеги, и уже после сразу же шагает навстречу, подхватывает пальцами его лицо и целует сразу же глубоко и долго, точно упиваясь им за всё то время, что им пришлось упустить.       Пальцы сразу же соскальзывают на ремень, слепо расстёгивают, тянут, пытаются стащить. Если у Чонгука в этот момент внутри взрываются фейрверки, у Чимина на сердце вьётся настоящий ураган. Он не пытается прощупать языком весь рот альфы, он зажимает губы, кусает, вдыхает аромат кожи, который слишком ярко ощущает и медленно сходит с ума. Чимин сразу же задирает его чёрную толстовку, вжимается пальцами в его упругую кожу, прощупывает мягкость ладонями и буквально ощущает каждый чонгуков вздох, каждый удар его постепенно сходящего с ума сердца, каждую пульсацию крови в сосудах, оплетающих его тело. Омега рычит, когда падает на кровать уже без давящего жилета, тут же тянет Чонгука на себя и целует его горящие щёки, шею, кусает мочку уха. Его до безумия хочется съесть. Чимин понимает это и сдавленно шипит, потому что желание это настолько яркое и необузданное, что он знает — Чонгук обязательно испугается, увидев вампира на свет. Он не контролирует импульсов своего собственного сердца, кровь, бегущая по венам, кажется лавой, и Чимин плавится под её током, вместе с тем сгорая от ощущений, которые дарит Чонгук, когда стягивает кофту и штаны вместе с бельём. Это абсолютное безумие, потому что Чимин сейчас вовсе не пьян. Он всего лишь помешан на человеке, с наслаждением вылизывающем сейчас его колени, целующим бёдра и оглаживающим каждый участок тела, до которого удаётся достать. Вязкая жидкость пачкает простынь, омега закидывает ногу Чонгуку на плечо, когда ощущает пальцы внутри и горячие губы на члене. Он выгибается в спине, громко стонет и открывает глаза в темноте. Видит искры. Абсолютное безумие.       Чонгук вырастает как-то внезапно, нависает над распластавшимся омегой и до упора прижимает одну ногу к груди.       — А ты гибкий, — опьянённо выдыхает альфа, целуя тонкую лодыжку, оказавшуюся около лица.       — Я танцую на пилоне, — на автомате отвечает омега, до боли закатывая глаза, потому что растягивали его уже тремя пальцами и это правда слишком.       — Ого, покажешь? — усмехается Чонгук, тут же получая категоричное «нет» и из вредности с удвоенной силой надавливая на чувствительную точку. — Слушай, а… у тебе есть презервативы там?..       — Раньше тебя это как-то не волновало, — истерично смеётся Чимин, потому что его всё ещё продолжают довольно ритмично растягивать, при этом задавая такой вопрос. — У меня спираль в заднице, придурок, — он сразу же затыкает только раскрывшего рот Чонгука. — Вампирам запрещено иметь детей.       Альфа ничего не говорит, просто целует его и с громким хлюпаньем резко вынимает пальцы. Чимин едва не прикусывает его язык, вздрагивая от прокатившегося по телу возбуждения. Он не позволяет Чонгуку сделать что-либо ещё, резко изворачивается и без особо труда швыряет альфу на кровать, тут же седлая его бёдра. Быть обездвиженным тяжёлым телом некомфортно, совсем другое удовольствие — полностью управлять процессом, двигаться самостоятельно и… касаться губами тех участков, каких только вздумается. Омега вжимает чужие запястья в матрас, ведёт носом по груди вверх, внезапно облизывает кожу шеи, выбивая из альфы удивлённый и безумно довольный стон. Лёгкие заполняет запах, который сложно сразу расшифровать, только мозг мгновенно получает ассоциацию — уют. Чонгук пахнет для Чимина именно так. Он пахнет домом, теплом и заботой. В аромате его тела нотки душистых свечей, горячего чая и домашнего печенья. Чимин чувствует неконтролируемое желание попробовать, каков он на вкус.       Чонгук с большим трудом хоть на секунду возвращается в реальность, когда чувствует, что омега присасывается губами к его шее, а после явно ощущает прикосновение заострённых клыков. Альфа не думает и это буквально спасает его и его секс. Он резко притягивает омегу к себе за лицо, целует, параллельно усаживая его на свой член и напрочь выбивая все посторонние мысли из головы. Голоса срываются, комната наполняется звуками резких движений под аккомпанемент из стука дождя. Дыхание сбивается одно на двоих, руки сплетаются воедино, как и тела целиком. Они теряются в яркости пронизывающих насквозь ощущений.

***

      — Не хочешь и мне сделать приятное? — в шутку спрашивает Чонгук, на деле зная, что вряд ли найдёт силы поднять сейчас член.       — Я не собираюсь унижаться перед альфой, — бросает Чимин, лёжа в той же позе на спине после того, как буквально скатился с Чонгука без сил.       — Раньше ведь унижался, — усмехается альфа, на что получает только подушкой по голове.       Они лежат поперёк его огромной кровати, выравнивают дыхание, после чего Чимин тянется ещё за одной подушкой и просто укладывается в том же положении спать. Чонгуку казалось, этот омега не из тех, кто станет нарушать даже малейшие правила. Больше не такой. Чимина ужасно хочется обнять, прижаться к его обнажённой спине и вдыхать запах, что будет течь по телу всю оставшуюся ночь, но он сдерживается. Из перспективы спать не в обнимку или вовсе быть выгнанным из комнаты, Чонгук выбирает первое и молча засыпает, утомлённый исключительно приятными ощущениями.       Чимин отворачивается, замирает, но тут же осознаёт, что сна нет ни в одном глазу, как и полного удовлетворения от происходящего, как и хотя бы малейшего счастья от этого родного запаха, совершенно внезапно вернувшегося в его жизнь. Омега думает лишь о собственной натуре, так рьяно рвущейся наружу, о том, как тяжело её рядом с Чонгуком держать. Даже не рядом с ним — по отношению к нему. В этом принципиальная разница. И это лишь половина окутывающих сознание тревог. Чимин думает о жарких поцелуях и том упоении, с которым Чонгук поглощал его, но вспоминает об изъянах собственного тела, о травмах прошлого, что они за собой несут. Чимин слишком много думает о том прошлом, что было до, о том, что осталось за чертой его полного и необратимого изменения. Чонгук тоже изменился, но он смог сохранить свою душу, и омеге от того ещё более тошно его целовать. Он строил иллюзии, что сможет без чувств, но получается ли так на деле? Ответ, очевидно, нет.       Дожидается, пока дыхание выровняется настолько, что можно будет сказать точно — Чонгук крепко уснул, а потом тихо встаёт с постели и быстро выходит из комнаты, не забывая прикрыть нагое тело. Он до параноидального ужаса боится, что Чонгук случайно встанет и увидит его целиком. Сердце невыносимо ноет и это тошнотворное волнение никак не покидает душу. Омега спускается в гостиную и потерянно замирает, глядя в окно. Не сразу удаётся осознать, насколько сильно он разбит.

All Alone — David O'Dowda, Rachel Wood

       Невыносимая тоска разрывает сердце. Непобедимая апатия охватывает тело. Он медленно курит уже третью сигарету подряд. Холод ночных улиц бьёт в закрытое окно. Он поднимается со стула, плетётся к зеркалу огромного стекла, подволакивая заплетающиеся от усталости ноги. Руки опускаются сами собой, а он понимает, что не может толком дышать. Веки устало падают вниз. Тело стоит в вертикальном положении по инерции, в ногах осталась опора, потому и не валится на пол безвольным трупом. Так легче будет всё навалившееся пережить. Иногда лучше просто умереть и не чувствовать всего того, что сопутствует на протяжение целой жизни.        Чимин поднимает руку, роняет ладонь на ручку окна. За тихим щелчком следует порыв свистящего ветра. Холод едва не сбивает с ног. Он чувствует, как ветер откидывает назад волосы и ткань одежды. Всё трепещет под холодом высоких этажей, под зимой, поселившейся на небесах. Чимин поднимает голову, закрывает глаза и видит звёзды. Они сияют на чернильном небосводе, промозглый ветер перестаёт оглушать — он превращается в лёгкий шелест травы под босыми ногами. Тепло чужого тела греет со спины, Чимин неосозанно жмётся, тянется к нему, откидывая голову на чужое плечо. Падает на узкую постель своей детской спальни, оказываясь в объятиях обнажённой любви. На коже горят прикосновения и робость детских чувств. Он восхищённо вздыхает полной грудью, чувствуя приятный сладкий аромат родного дома и детства. Он сжимает чужие ладони в своих руках, пропускает сквозь пальцы пространство и время, снова возвращаясь туда, где он никогда не был одинок. Сердце восхищённо бьётся, тело ещё только растёт. Они едят мамины пироги на ужин. Чимин испуганно кривится и едва не выворачивает внутренности на пол — он чувствует привкус крови на языке. Такой вкус у поцелуев с Чонгуком. Чонгук теперь только кровью и может пахнуть. Чимин испуганно кричит куда-то в ночь. Хочется его поглотить.        Он распахивает глаза и снова видит черноту. Ветер пытается сбить с ног. Испуг кричит на глубине души. Он делает бездумный шаг навстречу бездне. Что будет, если он сейчас шагнёт туда? Ничего не изменится в порядке вещей. Омега делает ещё один шаг по ледяному полу, видит в отражении далёких огней его мерцающий взляд. Яростно захлопывает окно, оставляя свои мысли на пронизывающем до костей холоде, оставляя всё в той чёрной глубине.