Дождь трупов

      Кажется, что мир окрашивается в серый, когда эта невозможная слабость накрывает с головой. И всё так быстро становится безразлично, пока стремительно исчезают краски, и точно мелкая пыль проникает в лёгкие, затрудняя дыхание, оседая внутри, притупляя.       Юнги медленно плетётся на первый этаж, придерживаясь за перила. Тянет рукава старой хосоковой кофты до самых пальцев и ёжится от холода — его знобит уже несколько дней, и к этому уже просто привыкаешь. Кажется, это недомогание уже никогда не пройдёт, а Юнги так и умрёт тихой смертью, изнывая от голода и медленного иссушения. Вампиры чахнут на глазах без крови или хотя бы её заменителей. Юнги толком не питается уже несколько дней.       Он ищет чистую кружку в шкафу, хочет просто налить себе стакан тёплой воды — единственное на данный момент, от чего не выворачивает. Юнги больше не слышит ничего своим вампирским слухом и, кажется, притупляется у него и обыкновенный человеческий, потому приближение мужа остаётся совершенно незамеченным. Юнги захлопывает дверцу и тут же вздрагивает от неожиданности, увидев совсем рядом его. Не то чтобы они совсем не виделись с той неприятной сцены. Юнги теперь очень много спит, не ходит на работу и даже по дому передвигается мало. Хосок спит в гостевой спальне, но к мужу заходит при любой возможности. Юнги часто ощущает его пальцы, трепетно перебирающие волосы в полудрёме, замечает появляющуюся на тумбочке воду, стакан эссенции или порцию какого-нибудь лёгкого обеда. Они не разговаривают, но Юнги ценит каждый его шаг. Это нормально для них, вот так избегать друг друга после ссоры, нужно просто собраться с мыслями, и Юнги искренне благодарен мужу за то, что тот находит в себе силы переступать через собственную гордость и приходить по нескольку раз на дню, шёпотом узнавать самочувствие и ненавязчиво касаться. Какой бы не была ссора, то незримое взаимопонимание между ними уже никак нельзя исключить.       — Ты не слышал меня? — хмурится Хосок. Юнги удручённо качает головой. Это плохо, это очень и очень плохо. Это пугает и, одновременно с тем, перестаёт вызывать у Хосока какие-либо сомнения. Может быть, он ещё пожалеет о своём решении, может быть, только лишь всё испортит, но он должен хотя бы попытаться ради Юнги. — Одевайся.       Омега смотрит вопросительно, хмурится и ждёт объяснений.       — Я отвезу тебя кое-куда, — отвечает на его немые вопросы Хосок, никак, на самом деле, не рассеивая сомнения.       — Куда?       — Туда, где тебе помогут, — всё так же туманно говорит альфа, но уже понимает — Юнги поедет. Он даже не предполагает куда и зачем, но всё равно поедет, потому что уже настолько измучен, потому что доверяет Хосоку, потому что просто хочет поправиться.       — В больницу для вампиров? — усмехается Юнги, а Хосоку больно на него смотреть. Больно видеть его серое лицо, его красноватые глаза, его сухие бледные губы.       — Пожалуйста, собирайся, — повторяет альфа, а Юнги кивает и в следующую секунду льнёт к нему, крепко обнимая за пояс.       — Я так устал, — шепчет омега и замечает, что в руках мужа ему хоть чуточку теплее. Ничто не могло забрать его озноб так, как это делает прямо сейчас Хосок.

***

      Они приезжают в «Лорд-Хау» и дальше всё уже точно в тумане. Юнги плотно запахивает пальто, прячась от холода и несмело шагает за Хосоком, отдалённо вспоминая, что это тот самый отель. Они обходят ресепшн, Хосок лишь кивает администратору и сразу идёт к лифту. На одиннадцатом этаже их ждёт незнакомый мужчина, который без лишних слов провожает в номер. Юнги слабо реагирует на происходящее вокруг, находясь под властью головокружения и слабости, безвольно позволяет снять с себя пальто и бегло озирается, оказываясь с Хосоком наедине в довольно просторном номере. Ему так кажется только на первый взгляд.       — Добрый вечер, — звучит бесцветный женский голос и на свет выходит девушка в сильно открытом чёрном платье.       Юнги хмурится, вопросительно смотрит на Хосока. Никак не удаётся собрать мысли в кучу, никак не удаётся понять хоть что-то, хотя бы предположить. Что же здесь происходит?       Хосок словно сомневается одну последнюю секунду, а потом шагает к девушке, кладёт ей руку на затылок и тянет на себя настолько характерным жестом, что у Юнги тут же переворачивается всё внутри. Осознание прошибает мгновенно, и он понимает всё ещё за мгновение до того, как Хосок прижимается губами к обнажённой бледной шее. В тишине номера раздаётся тихий и ни с чем не сравнимый звук. Это клыки надрывают кожу, высвобождая заключённую в сосудах кровь. Юнги в страхе отступает назад и врезается спиной в стену. Неверяще качает головой.       — Нет… — срывается с губ, когда Хосок отстраняется от девушки, но всё ещё придерживает её за шею. Юнги не может оторвать глаз от рассёкших кожу струек крови, не может запретить себе думать, насколько она густая и горячая, как быстро может напитать измученное тело и буквально спасти. Юнги не пьёт человеческую кровь последние два года, но всё ещё отчётливо помнит этот вкус.       — Ты должен, — хрипло говорит Хосок, и омега с огромным трудом переводит на него взгляд. Его глаза только-только возвращаются в норму, и Юнги знает, свои собственные глаза сейчас выглядят точно так же. Он долго сморит мужу в лицо, не акцентирует внимания на губах, но точно знает, что они окрашены в алый, а в уголке застыла капля крови. Тело словно оживает от одного только запаха, от одного только вида аккуратных ранок на шее. Юнги уже сейчас слышит и видит больше, а трепет внутри разгоняет всякий холод. Его больше не знобит.       — Хосок, я…       — Видишь другой выход?       Только и может что качнуть головой. Другого выхода нет.       — Ты должен питаться, чтобы не умереть, — шепчет альфа, не моргая, ни на секунду не отводя от его лица взгляд. — Ну же, давай. Я всегда буду рядом. Я всегда помогу.       Это играет ключевую роль, это отрывает всякую возможность отказаться. Юнги верит ему беспрекословно, просто знает, что каждое его слово — чистая правда. Хосок просто не станет говорить ложь вслух. Эта непрошибаемая уверенность в муже, в силе его поддержки и любви, в честности его намерений выбивает последнее — сомнения. Под властью его взволнованного взгляда, под напором его рук Юнги делает шаг навстречу, неловко кладёт ладони девушке не плечи, считанные секунды гипнотизирует ранки на коже взглядом, а потом наконец сдаётся окончательно и без шанса отступить — припадает губами к её шее и делает большой глоток.       Захлёбывается от наслаждения. Дыхание сбивается, сердце больше не может нормально стучать, а всё тело пульсирует, горит, трясёт. Юнги быстро глотает и едва не стонет от того, как приятно согревает горло свежая кровь, как быстро насыщается организм и руки наполняются силой. Он крепче сжимает хрупкие плечи, а подпиленные клыки ноют от боли, потому что хочется самому впиться зубами в плоть, хочется разорвать, прокусить толстые артерии, чтобы кровь била ярким фонтаном, чтобы быстрее выжать всё до последней капли и…       Рука мужа настойчиво давит на поясницу, пальцы впиваются в бок. Юнги на секунду отрывается от замершей девушки, и та тут же отступает назад и поспешно накрывает рану подготовленной салфеткой. Юнги не думает, когда шагает следом, Юнги ничего не понимает, когда Хосок настойчиво тянет его на себя, разворачивает, наконец заставляя оторвать взгляд от жертвы.       — Эй, — шепчет альфа. — Приди в себя, — настойчиво просит, а Юнги сначала не понимает, слышит только пульсации в заложенных ушах.       Он закрывает глаза, медленно слизывает кровь с покрасневших губ, запоминает каждую каплю на вкус.       — Порядок? — уточняет Хосок, на что получает уверенный кивок, но верит только когда видит обыкновенные человеческие зрачки. — Идём.       Юнги крепко держит его за руку, когда быстро выходит из номера.

***

      Всё смешивается в один цветастый круговорот. И звуки, и образы, и вспышки света от проезжающих мимо машин. Юнги кажется, он снова обратился. Кажется, словно все эти ощущения впервые пронизывают тело, что слух никогда ещё не был таким чутким, что глаза не видели так ярко, а запахи не прожигали лёгкие. На языке всё ещё застревает вкус крови, и омегу страшно ведёт, выворачивает, словно он вот-вот вырвется из плотного кокона и сможет заново зажить. Это удивительно в той же степени, в какой и страшно. Юнги так невыносимо страшно. За себя, за свою не поддающуюся контролю сущность, за людей вокруг страшно и даже за Хосока. Эта эйфория, заполнившая вены, в одно мгновение обращается тревогой, и тревогой настолько густой и концентрированной, что у омеги спирает дыхание, когда они заходят в дом, когда снова погружаются в тепло и духоту. Юнги успевает схватиться рукой за комод, когда подкашиваются ноги.       — Я держу! — вскрикивает Хосок, хватая его за предплечье. — Держу.       Юнги это и так знает. Так хорошо знает, что невольно становится больно, ещё гораздо-гораздо больнее, потому что он не готов принять всю ту бурю чувств. Он рассеянно морщится, качает головой и пытается отойти от Хосока, но неуклюже проваливается в его объятия, тонет и даже не видит солнечного света на поверхности.       — Идём, тебе нужно прилечь, — Хосок тянет его к лестнице.       Ему нужно выплеснуть эмоции. Юнги нужно заплакать навзрыд, закричать, разбить что-нибудь, напасть на человека… Юнги чувствует, что готов бы был сейчас вырвать всей выпитой кровью, если бы она так быстро не всасывалась в желудке и не попала за время поездки в собственную кровь. Это невыносимо. Это то, от чего Юнги отчаянно бежал в самом начале, к чему вернулся снова, осознавая всю неизбежность. Он не может без крови, как не может и с кровью. Он не умеет утолять голод кровью из пакета, как это делает Хосок, он не умеет терпеть и спокойно существовать в мире, пока в нём так много людей, пока так много открытых участков кожи… Юнги лучше никак, чем с малейшей дозой крови, и это никак он последние два года успешно выдерживал, если бы не внезапный недуг. Эссенции подбирать всегда сложно, а аллергии на них имеют накопительный эффект, который проявляется не сразу. Следовало догадаться, что рано или поздно неизбежное обязательно произойдёт, и Юнги будет справляться с накатывающей истерикой, родившейся от осознания — он жуткий монстр, который только и может что жить жаждой крови.       Хосок усаживает на кровать, помогает снять свитер и мягко стирает с щёк редкие дорожки слёз, когда чувствительный слух ранит телефонный звонок. Юнги морщится, словно капризный ребёнок, не с первого раза достаёт из кармана телефон. Папа звонит. Внутри всё в очередной раз с треском падает, и омеге на стенку охота лезть от того, как всё это не вовремя, неправильно, неудобно. Папа не знает, папа абсолютно ни о чём не знает, когда говорит с сыном, у которого на губах осталась запёкшаяся кровь, у которого зубы ноют от того, как хочется разорвать кому-нибудь глотку, и уши болят от каждой малейшеё помехи в динамике.       — Я занят, — сквозь зубы цедит Юнги, а папа совсем не слушает.       — Мы давно не виделись, Юнги-я! Не знаем толком, как вы там живёте.       — Нормально, — бросает омега, — всё нормально.       Хосок молча смотрит на него, следит за его нездорово резкими движениями, за скачущим голосом и раздражением в глазах.       — Мне нужно идти, — просто говорит Юнги и с силой отбрасывает телефон на тумбочку, откидывается на кровать спиной и накрывает ладонями лицо. Он словно очень сильно пьян или даже под кайфом — настолько быстро кружится комната вокруг, как и весь этот чёртов мир. Омега благодарит мужа облегчённым вздохом, когда в комнате гаснет свет и глаза перестаю так сильно слезиться.       — Юнги…       — Спать, — отрезает омега, — нам просто нужно лечь спать.       Он рывком встаёт, стаскивает с себя брюки и заваливается в постель в одном белье. Сознание отключается так же быстро, как вспыхнула минутами ранее та странная истерика. Юнги мгновенно засыпает, оставляя всё страшное в прошедшем дне, потому что дальше только хуже.

***

      Чонгуку кажется, что всё это не более чем чья-то глупая шутка, когда судорожно набирает номер друга в туалете. Чонгуку кажется, что так в жизни просто не бывает, но, видимо, совпадения и правда способны вот настолько сильно удивлять. За два неполных дня он делает это уже дважды — уже дважды звонит одному из своих друзей с тем, чтобы попытаться выведать информацию. На этот раз хотя бы Хосок, а не сам Юнги.       Эти неприятные новости настигают сегодня днём, когда Чонгук с тяжестью на сердце лжет Минджу о том, что племянник Сокджина совсем ничего не знает и в день убийства просто спутал время, потому что дядя и правда заходил к нему в гости, но немного раньше. Чонгук физически больно лгать, Чонгуку невыносимо страшно за друга, а ещё жутко от того, в чём Тэхён на самом деле может быть замешан. Это не спешит укладываться в голове, и Чонгуку, на самом деле, вовсе не хочется принимать эту информацию. В мыслях селится одно — Тэхён не причём. Это звучит в его оправданиях перед детективом, это всё ещё эхом стучит в голове, когда Минджу оповещает — есть ещё один подозрительный тип и зовут его Чон Хосок.       Чонгук как через толщу воды слышит о том, что Хосок тоже посещает «Лорд-Хау» и делает он это без регистрации на ресепшене, после чего охрипшим от волнения голосом отпрашивается в туалет и сразу же набирает Юнги.       — Пожалуйста, скажи, что ничего об этом не знаешь, что это всё просто совпадения, или, хотя бы, что ты сам тут не при чём, — на выдохе шепчет Чонгук, но в ответ слышит только очень тяжёлый вздох. Никак не успокаивает.       — Ты звонишь как друг или как полицейский? — после долгой паузы спрашивает Юнги.       — Как друг, — честно отвечает Чонгук.       — Я могу сказать только, что слышал от него имена Чхве Хёсон и Ким Сокджин, — быстро говорит Юнги, а Чонгук не знает, что должен по этому поводу думать.       — А отель Сокджина? — уточняет альфа. — Он правда наведывается туда неофициально?       — Я не знаю, Чонгук, — тихо врёт Юнги, кусая губы от волнения, потому что рассказать другу так сильно хочется, но в памяти всё ещё всплывает эпизод с увиденными в баре проститутками. Пазл сложился ещё тогда. Хосок вряд ли замешан в убийстве, Юнги уверен в этом на все сто. Но он не может знать наверняка, следует ли раскрывать полиции, что муж пользуется незаконными услугами. Юнги и сам рискует стать частым незаригистрированным посетителем «Лорд-Хау».       — Ладно, — кивает самому себе Чонгук. — Хорошо! — громче нужного вскрикивает, когда в туалет кто-то заходит. — Спасибо, пока. До скорого!       — Пока, — звучит и обрывается гудками. Чонгук в смятении возвращается на рабочее место и не может отойти от потрясений последних двух дней до самого вечера. Вечером, на самом деле, легче ничуть не становится, и потому он находит единственное верное для себя решение. Пойти к Чимину кажется очевидно удачным способом забыться и хоть бы на ночь отпустить. Чонгук не думает, когда направляется к нему домой без разрешения.

***

High Hopes — Joji, Omar Apollo

       Чонгук вводит код на двери, заходит в пустую квартиру. Здесь холодно и темно, всё привычно идеально, словно нетронуто. Альфа хмыкает — никак не может его узнать.        Он снимает куртку и тихо проходит в гостиную, специально не кричит, не подаёт знаков, что пришёл. Неловко признавать, но так хочется застать Чимина неподготовленным к его приходу. Хочется хоть на минуту увидеть его настоящим, чтобы спала спесь. Может быть, такого момента уже не представится?        Из дальней комнаты, куда Чонгук не заглядывал никогда прежде, льётся тихая музыка. Альфа тихо ступает по тёмному паркету, клонит голову вбок, чтобы осторожно заглянуть. Ловит взглядом танцующую там стройную тень.        Танцевальный зал без окон подсвечен алыми светодиодами. Чонгук смотрит через щель, боится пошевелиться, боится вздохнуть. Стройные ноги растягиваются в ровный шпагат, носки вытягиваются неестественно, Чонгук уверен, он слышит хруст его костей. Сильные руки перехватывают чёрный шест, удерживая всё тело на весу. Альфа восхищённо выдыхает, зажимая ладонью рот — Чимин резко скользит по пилону вниз, глаза закрыты, он точно падает, но ловит себя у самого пола. Чонгук громко сглатывает, сердце оглушительно стучит. Красивое полуобнажённое тело изгибается, сильные руки легко перехватывают шест, а ноги точно лишены костей и связок. Чонгук восхищённо дышит через раз — у омеги закрыты глаза и расслаблено лицо, когда он зажимает пилон коленями и виснет вниз головой. Альфа впервые его просто рассматривает, посто восхищается невероятным телом, закрытым только чёрными шортами и короткой майкой. Кажется, он угодил в вязкую ловушку времени — этот момент не заканчивается никак.        Чимин встаёт носками на пол, прижимается спиной к шесту, скользит руками вниз. Приподнимает веки, а потом резко распахивает глаза.        — Привет… — шепчет Чонгук, прекрасно знает, что его слышат, а потом делает смелое — шагает навстречу.        Этот взгляд не описать словами, и альфа даже не берётся за попытки его истолковать, просто шагает навстречу застывшему Чимину, сгорая от желания прикоснуться к тому великолепию, что довелось увидеть.        Странный контраст прошибает насквозь. Уверенность плавных движений сгорает в пламени его взгляда. Он уменьшается на глазах, сжимается и меркнет. Чонгук впервые замечает в нём неуверенность и слабо уловимую опаску, когда подходит вплотную и кладёт руку на обнажённую талию. Чимин дрожит, и это пугает. Чонгук нагибается, чтобы поцеловать напряжённую шею, а он отворачивается, роняя взволнованный вздох. Взволнованный, неувернный, напуганный — это всё не про него, это не может быть про него, это ведь Чимин. Это совершенно уверенный в себе и прекрасный во всех отношениях Чимин. Он не может сейчас жаться в его руках.        — Нет… — звучит хриплый вздох, омега отбрасывает его руку слабым толчком, когда ладонь скользит по внутренней стороне бедра, зибираясь под шорты.        — Что такое? — Чонгук дышит его волосами. — Ты невероятный…        — Нет, — снова скулит омега, когда пальцы цепляют шершавую кожу на талии.        — Я хочу тебя, — у Чонгука это желание написано прямо в глазах.        — Мне не комфортно, — роняет Чимин. — Отпусти, — просит. Чонгук забывает, как дышать. — Мне не комфортно без одежды…        — Но мы же… — не понимает, смотрит на его полуобнажённое тело и едва отводит взгляд — с трудом осознаёт, что делает что-то не так.        — Это был просто секс.        — А сейчас мы?..        — Отпусти, — пытается говорить твёрже, и это срабатывает. Он выскальзывает из рук и хватает со стула шёлковый халат. Чонгук хмурится, замечая тёмные пятна на коже, залитые алым светом комнаты. Чимин быстро уходит прочь с опущенной низко головой.