Дождь трупов

      У многих в жизни рано или поздно наступает момент, когда всё сливается в один сплошной поток. Когда монотонное течение уносит с собой что-то чрезвычайно важное, отнимая возможность двигаться, чувствовать, жить. В этот самый момент жизнь вступает в тихий, наполненный серостью период, когда ничего не радует, ничего не трогает сердце, ничего не помогает заново задышать. У Тэхёна это идёт немного иначе.       Он определённо точно теряет вкус к жизни, он сильно теряется сам и так очевидно тонет. Но это состояние не перманентно. Его мучают вспышки — большие и маленькие, серьёзные и совсем не существенные. Он идёт по улице с опущенной головой, его тошнит от безысходности, от страха и беспомощности в одну секунду, а в другую он лучезарно улыбается. Это похоже на какое-нибудь расстройство. Тэхён не разбирается в подобном, просто чувствует — что-то с ним не так. Что-то в нём сломалось, причём механизм не встал на ровном месте, не повалил серый дым. Его механизм сбоит и часто плещет яркими искрами, а потом остывает часами напролёт, дожидаясь новой попытки зашевелиться. Это странно. Омега понуро вздыхает, топчет ботинками влажный липкий снег. Течка должна начаться со дня на день, вот и настроение скачет. Вот только эти эмоциональные качели не прекращаются никогда, и дело тут вовсе не в сбитых циклах. У Тэхёна в душе что-то тихо скребётся, а сам он понять не может, что именно идёт не так.       Он шагает по тёмным пустынным дворам. Вышел на две остановки раньше нужного, натянул капюшон большой чёрной куртки на лицо и спрятал руки в карманы — холодный влажный воздух неприятно кусает кожу, и каждое прикосновение ветра ощущается особенной и неповторимой волной. Это могло бы показаться удивительным в правильный момент, но сейчас только нервирует. Омега хмурится, прячет нос в большом шарфу, собирая ледяные капли ресницами выбившимися волнистыми прядями. Хочется скорее зайти в тепло, зачем только вышел так рано? Хотел погулять. На улице слишком сыро и темно. Больше не хочется.       Серые дома темнеют от влаги, голые деревья царапают их ветвями, а снег всё усиливается, валит крупными хлопьями и покрывает чёрную землю девственной белизной. Красиво, но скоро этому придёт конец. Тэхён вдыхает ощутимо потеплевший воздух, скоро придёт весна. Наступит вечная слякоть, придут частые дожди, но после ещё ярче засияет солнце и растения взорвутся свежей зеленью. Тэхён любит весну, зиму — нет. Он провожает крупные хлопья взглядом, задумчиво следит за их причудливыми траекториями. Иногда он ассоциирует себя с этими снежинками, потерянными в силе ветра и холоде февральских морозов. Такой же ледяной и одинокий, такой же покорный течению и невозможно слабый, такой хрупкий и наполненный своей неповторимой индивидуальностью, неизбежно меркнущей в буре ещё миллионов таких же. И правда похож на снег.       Провожая очередные хлопья взглядом, он внезапно для себя улавливает движение около низкого покосившегося забора. Не хочет обращать внимание, но всё равно боязливо вжимает голову в плечи — не умеет по-другому. Тело напрягается, под кожей прокатывается неприятная волна страха, а он не может ничего с этим поделать, только испуганно напрягается, сжимает руки в бездонных карманах куртки, боязливо вглядывается в тени, что ютятся за ореолом света фонаря. Страшно.       Фигура исчезает так же быстро, как и появляется в темноте, она просто растворяется под хруст влажного снега, и Тэхён отчаянно прислушивается, попутно пытаясь внушать себе, что это ему только мерещится, что звуки эти не более чем его испуганные фантазии. Он ускоряет шаг, спешит на свет, но млеет с каждой секундой всё больше — слышит, что за ним кто-то идёт. Оборачиваться страшно, бежать страшно тоже, остановиться от и вовсе никак не может. Омега старается дышать ровно, пока быстро семенит по сравнявшейся с окружающим покровом тропинке, проваливаясь в глубокий снег, зачёрпывая холод ботинками. Страшно, по-настоящему страшно от того, что может подстерегать в темноте. Тэхён боится преследования, возможно, иррационально сильно, возможно, совершенно не здорово. Он едва не спотыкается, едва не срывается на бег, едва не задыхается от страха, когда мимолётом оборачивается на повороте, видит, что крупная мужская фигура и правда следует за ним, а потом исчезает за углом дома, пряча лицо под капюшоном. Тэхён срывается на бег.       Холодный воздух неприятно обжигает горло и, кажется, даже лёгкие покрываются льдом. Тэхён бежит, раскидывает снег ботинками, зачем-то оборачивается и видит позади никак не успокаивающую пустоту. В груди стучит страх, и омега только и хочет сейчас, что оказаться в хорошо знакомой квартире, в горячо любимых руках. Там всегда безопасно, всегда тихо и тепло. Тэхён ненавидит зиму и то, что таится в этой пугающей темноте.       Он практически вылетает из-за угла. Тот самый дом прямо перед глазами — всего несколько шагов и он окажется внутри. Тэхён больше ничего не видит и не слышит, просто бежит к двери, когда его стискивают поперёк живота и одним рывком на месте останавливают. Он не умеет бороться, вырываться не умеет и просто парализовано стоит, когда щёку обжигает горячее дыхание, и сердце падает с треском, и Тэхён успевает только понять, что никак не идентифицирует своего преследователя — он совсем ничем не пахнет. Это бета.       Омега чудом изворачивается в чужих крепких руках и через секунду задыхается от возмущения, потому что руки эти вовсе не чужие, а от улыбки его сердце вновь начинает стучать.       — Ты знаешь, как я испугался?! — вскрикивает Тэхён, когда Намджун громко смеётся и обнимает его ещё крепче, игриво щипая за бока. — Я думал, меня тут убьют, изнасилуют и бросят! — кричит, но его совсем не слышат.       Тэхён вырывается, очень сильно негодует, но от облегчения внезапного тоже начинает неудержимо улыбаться. В не перестающего смеяться Намджуна летит наспех слепленный снежок. Снежинки рассыпаются по ветру, искрятся в свете фонаря, а бета смеётся, закрывая руками лицо и нагибаясь к сугробам, чтобы ответить возмущённому омеге.       — Какого чёрт ты вытворяешь, Ким Намджун? — всё ещё кричит Тэхён, ловко уворачиваясь от снежков, быстро начиная задыхаться от резких движений и смеха.       — Хотел подкараулить такого красивого омегу и забрать к себе домой, — из-за забора отвечает бета, после очередного затишья выскакивая и налетая на Тэхёна с такой силой, что они оба валятся в ближайший сугроб.       — Эй! — вопит омега, чувствуя, как снег холодит открывшуюся шею, а джинсы быстро мокнут.       Они ещё несколько минут ворочаются в сугробе, безудержно смеются, а потом падают на спины и смотрят в небо, прямо навстречу парящему снегу. Тэхён тяжело дышит, укладывая голову парню на предплечье. Щёку рассекает дорожка слёз, и омеге кажется, это всего лишь глаза слезятся от сильного смеха, но так же быстро приходит осознание — он по-настоящему плачет. Сам не может объяснить почему, просто внезапно захлёбывается эмоциями, часто всхлипывает и никак не может это остановить.       — Тэ? — Намджун садится, вопросительно смотрит в глаза и сильно хмурит брови.       — Ничего, — шепчет омега, тоже поднимаясь из сугроба, на секунду замирая с бетой лицом к лицу и бегло целуя его, чтобы потом поспешно произнести: — идём домой.       Намджун без лишних слов идёт.       — Ты голодный? — он спрашивает у слегка поникшего омеги уже к квартире.       — Нет, — Тэхён качает головой, развешивая их куртки. — Давай чай попьём.       Намджун только молча кивает, включает электрический чайник и достаёт две кружки, когда его обнимают со спины.       Тэхён жмётся щекой чуть ниже шеи, крепко стискивает торс, а потом виновато смотрит из-под чёлки, когда бета оборачивается и обнимает в ответ. Он не спрашивает, Тэхён и не хочет говорить. Просто благодарит без слов за понимание, обнимает за шею и целует так, чтобы забыться самому и заставить Намджуна выбросить из головы увиденное. У них хорошо это получается.       Бета подталкивает к подоконнику, сильно давит между ног, заставляя присесть на край. Тэхён вовремя прикусывает губы, уже заранее предвещая возможный дискомфорт. Этого не миновать, как не миновать и очевидных проблем с циклом у омеги, который на постоянной основе занимается сексом не с альфой, а с бетой, лишённым необходимых феромонов. Тэхён и в самом начале знал, на что шёл и сейчас всё знает, когда разводит ноги шире и зарывается лицом в чужие волосы, пока Намджун с перерывами на вздохи целует его шею. Тэхён знает, чем жертвует в этих отношениях, как знал это всегда. Это ничего не меняет. Ничто не заставит его оторваться от человека, по которому сердце так отчаянно стучит.       Тэхён слегка морщится от сдавливающей низ живота и поясницу боли и быстро расстёгивает чужой ремень и ширинку, стараясь думать о его руках у себя в трусах, а не о каких-то мелочах. Намджун целует с чувством. Так, что всякие ощущения растворяются на его горячих губах, и Тэхён не запоминает, как с него стягивают джинсы. Чувствует только резкие движения на своём члене и стонет Намджуну на ухо, держась за его плечи, чтобы не упасть. Один из таких стонов ненамеренно срывается на болезненный.       — Больно? — быстро шепчет бета, сильно замедляясь, глядя Тэхёну в лицо затуманенным взглядом.       — Нет, — врёт омега, сдавливая его ладонью, наоборот ускоряясь, чтобы выбить посторонние мысли из головы.       Это продолжается до следующего тревожного вздоха.       — У тебя течка? — серьёзно спрашивает Намджун, на что омега виновато опускает голову, кривит лицо от ощутимых спазмов. — Таблетки пьёшь? — настойчиво спрашивает Намджун.       — Ага, — шепчет омега и снова затягивает его в поцелуй. Он правда пьёт, прошёл уже тот период, когда ещё жил мечтами и воспоминаниями о близости с альфой во время течки. Это ощущается по-другому, это сложно объяснить, это что-то только между альфой и омегой. С Намджуном совсем не так. Секс с бетой не приносит облегчения во время течки, не забирает боль. От него только хуже, только больнее, но самое неприятное тут совсем другое — Тэхён не хочет признавать, что Намджун не способен ему что-то дать. Тэхён не станет даже думать о том, что его парень его не удовлетворяет. Намджун знает это и без его слов.       — Иди сюда, — сдавленно шепчет бета, стаскивая его с испачканного смазкой подоконника, разворачивая к себе спиной, потому что знает — так легче справиться с болью в пояснице.       Он прижимает к себе омегу, оглаживает напряжённое тело и мягко целует в изгиб плеча, а у самого всякое желание пропадает разом — понимает, что никак не способен ему помочь. Он беспомощен перед его телом, перед его желаниями и инстинктами. Он не может быть полноценным партнёром для него, и от осознания всего этого так невозможно тошно. Намджун чувствует себя неполноценным рядом с ним и только больше об этом думает, ощущая, что Тэхён всё это понимает. Тэхён стискивает зубы и молчит, стонет так непонятно, когда ощущает его внутри и пытается чувствовать хоть что-нибудь кроме боли. Возможно, они и правда друг другу совсем не подходят.

***

      Они сидят на кухне в испачканном белье, Тэхён поджимает к себе колени и накидывает на плечи рубашку — тело слегка знобит. На столе остатки шоколадного торта и кружки ароматного чая. Тэхён уплетает любимый десерт в тишине, ощущая лёгкую неловкость от того, что сказать ему по поводу произошедшего просто нечего. Поэтому тишина эта просто накрывает их двоих, как тяжёлый взгляд скользит по полуобнажённому телу омеги, задерживаясь на ладони, уложенной на живот, и нечитаемом спокойном лице. Намджун хочет от него ответов, но, в то же время, так сильно ценит его молчание. Замкнутый круг.       Ужи после, когда он лежит на спине и сверлит взглядом потолок своей спальни, становится сложнее. Это давит всё больше, и он думает, что вовсе не способен это вынести. Какой он после этого человек? Раз испытывает такие терзания, видимо, не совсем потерянный. Но это так невыносимо тяжело, и это яркое чувство вины перед Тэхёном всё ширится, расцветает шипастыми розами на сердце и так больно ранит.       Омега возвращается после горячей ванны румяным и невозможно мягким. Большая серая футболка Намджуна сильно висит на плечах, чужие штаны едва не спадают с бёдер. Тэхён плетётся к постели, мягко и устало улыбаясь. С чуть влажных волос капают редкие капли, а в омеге одно только желание — заснуть беспробудным сном.       — Почему не спишь? — шёпотом спрашивает он, забираясь бете на живот, лениво проходясь пальцами по обнажённой груди.       — Тебя ждал, — пожимает плечами Намджун, усмехаясь, когда Тэхён целует его, а потом под малейшим прикосновением валится с него на матрас.       — Давай спать, — шепчет куда-то на ухо и мгновенно отключается, оставляя ладонь у Намджуна на животе. Тёплая, приятная, а кожа такая нежная, что тут же хочется поцеловать. Намджун только накрывает её своей, не будит, и сам проваливается в тщетные пытается заснуть.

***

      Дни тянутся одинаково серые и тусклые, зима на некоторое время застывает в холодной сырой погоде и, кажется, эта слякоть на дорогах, этот крупный мокрый снег останутся навсегда. Намджун ежедневно ходит на работу, выматывается и берёт лишние часы, но просит только одно — не ставить его на ночные смены. Каждым холодным и тёмным вечером он идёт домой, в квартиру, где уже более недели неизменно горит свет. Тэхён снова выпадает из жизни на какое-то время, но теперь вместо своей квартиры запирается в квартире Намджуна. Это чувство ответственности перед кем-то душит, но, в то же время, заставляет беречь хоть кого-нибудь. Он игнорирует звонки Сокджина, Юнги и Чонгука, не заходит в интернет, пугается света телевизора и звуков, которые могут принести с собой новые неутешительные новости. Это может свести с ума, а Тэхён так не хочет. Он выбирает лишаться рассудка по-другому, запираясь в четырёх стенах, живя от ночи до ночи, потому что ночью появляется Намджун и утешает их общей тишиной.       Намджун видит его насквозь, и осознание чего-то страшного так сильно гложит его, что возвращаться домой становится всё сложнее. Он чаще идёт с работы пешком, подолгу бродит в продуктовом магазине, разглядывая пёстрые полки и уходя ни с чем, он часто наворачивает круги вокруг дома, по три раза за вечер встречая соседку с рвущейся в сугробы таксой. Намджун неизменно идёт домой, но всякий раз не торопится, потому что однажды застаёт Тэхёна корчащимся от боли из-за обострившейся течки, потому что часто находит его стоящим у окна и не может даже предположить, как долго омега смотрит на пустынную улицу. Так долго, что на щеках успевают высохнуть слёзы, но Намджун всё равно видит его красные глаза.       И всякому терпению рано или поздно должен прийти конец, потому что невозможно так всегда — всегда понимать, всегда молчать и без слов поддерживать. Придя в один из таких тоскливых вечеров Намджун снова находит его стоящим у окна, и это такое душераздирающее зрелище, потому что омега в такие моменты словно невообразимо крошечный и беззащитный. Такой одинокий и холодный, что хочется непременно обнять и согреть, но вовремя понимаешь — не удастся забрать у него этот холод, получится только обжечься им самому.       На полке позади него беззвучно светится уже практически разряженный телефон. Намджун вздыхает, смотрит на экран, где отображается имя и номер Сокджина. Намджун знает, кто он Тэхёну и потому всё-таки решается сказать:       — Тебе дядя звонит, не хочешь ответить? — звучит без упрёка, но Тэхён всё равно неизбежно вздрагивает.       Омега медленно оборачивается и даже не скрывает своих слёз. У Намджуна сердце сразу же вдребезги, потому что в глазах этих столько непередаваемого страха.       — Нет, — шепчет Тэхён и медленно качает головой, поглядывая на экран искоса. Намджун видит нечто странно в этих отрывистых взглядах, в этих тёмных глазах, в поджатых губах и ссутуленной фигуре.       — Тэхён, — решается позвать бета, пытается заглянуть ему в глаза.       — Нет, — как на автомате отвечает омега. Дыхание учащается, когда к нему шагают ближе, когда требовательно кладут ладони на предплечья и пытаются что-то вытянуть.       — Пожалуйста… расскажи мне, — просит он, а сам не может и предположить, чего именно от него требует. Это странно. Он видит, что-то не так, но не может знать наверняка, не понимает даже, в какую область ему склоняться. — Скажи мне, что тебя тревожит.       — Нет, — отчаянно упирается омега, но слёзы усиливаются, а он уже тогда понимает, что не выдержит.       — Это как-то связано с твоим дядей? — осторожно спрашивает Намджун, а омега ломается, громко всхлипывает и падает в объятия, уже через секунду плача навзрыд и упираясь лицом в чужую грудь.       — Мне страшно, — между всхлипами шепчет омега. — Мне так страшно.       — Почему?       — Это…       Никак не может сказать. Это слишком сложно — говорить то, что всегда держал только в сердце. Никогда и никому. Его так просили, он вырос с этой мыслью, выбитой на подкорке. Никому и никогда.       — Ты хочешь сказать что-то о происходящем сейчас? — не дыша выдаёт Намджун, мягко поглаживая его слегка вздрагивающую макушку. Тэхён его словно вовсе не слышит.       — В прошлом я много путешествовал с ним, — выдыхает Тэхён, стискивая пальцами ткань его пропитанной слезами футболки. — И видел… многое…       — Я не понимаю, — хмурится Намджун.       — Мне очень страшно вспоминать, — совсем тихо признаётся омега.       — Эй, — Намджун чуть отстраняется, берёт ладонями его лицо, — успокойся, ладно? — просит, заглядывая ему в глаза. — Ты делал что-то… страшное в последнее время?       — Нет, — задушено выдаёт Тэхён, неосознанно прекращая плакать под пристальным взглядом.       — Это главное, — заверяет Намджун. — Всё хорошо, Тэ, тебе нечего бояться.       — Да, — шепчет омега и зажмуривается, когда его целуют в лоб.       — Ты давно не выходил на улицу, — замечает бета и тянет его к двери. — Идём со мной.       Тэхён покорно идёт и руку крепко сжимает, боится отпустить.       Они сидят на крыше глубоким февральским вечером. Лёгкий ветер треплет волосы, и крупные хлопья снега в нём умиротворённо парят. Тэхён смотрит вдаль уже совсем ясными глазами, всё пытается надышаться этой свежестью, этой успокаивающей пустотой. Намджун сжимает его руку на расчищенном от снега клочке крыши, они долго молчат, и застывший мир вокруг позволяет ненадолго забыться, оставить все тяготы где-то внизу, где оседает рыхлыми сугробами влажный февральский снег.

***

      — Я не могу так. Я не могу так! — истерично всхлипывает девушка, мечась по комнате в пустых поисках спасения. — Мы должны выбраться!       — Пожалуйста, не шуми, — просит другая. У неё уже заметно побледнело лицо, волосы грязные и тусклые, хоть здесь и есть душ, одежда кажется поношенной.       — Почему вы бездействуете?! — выкрикивает первая. Она истерит уже второй день — ровно столько, сколько она здесь находится. Даже куртку ещё не сняла, после того, как её без сознания бросили в подвал к двум другим.       — Я здесь три месяца, — хрипло бросает третья девушка, расслабленно сидящая на старом диване. Одежда на ней слегка большевата, и явно ей не принадлежит, а взгляд такой бесцветный пустой, что можно сказать точно — смирилась.       — И сколько раз ты пыталась?!       — Даже сосчитать не могу, — грубо бросает, съедая новенькую этим самым тяжёлым взглядом. — Думаешь, ты…       Её голос обрывается лязгом металла. Все они настораживаются и начинают прислушиваться. Звук открывающейся двери, три широких шага, звон ключей, ещё одна дверь, ступени, и наконец — мужчина оказывается в подвале. Они попадают сюда без сознания, потому не могут и предположить, каков путь ведёт в подвал. Их похититель молча заходит, предупреждающе тыча в пленниц пистолетом. Они уже пробовали отсчитывать его шаги и нападать со спины, как только он оказывается в подвале, но успехом это не увенчалось, а этот маньяк теперь стал приходить с оружием и выстраивать всех к дальней стене.       — Ты, — коротко роняет, указывая на ту самую, что заперта здесь уже три месяца. — Пошли.       Она не сопротивляется, молча идёт к нему, прожигая скрытое маской мужское лицо полным ненависти взглядом. Подвал заполняет истеричный визг новенькой, когда на верхних ступенях маленькой лестницы девушку оглушают точным ударом по голове, и она валится в руки своему похитителю. Он ловко выволакивает её из комнаты и запирает за собой дверь.       Она уже долго здесь, её время пришло. Он отпускает её в надёжде, что смог уберечь. Он одевает её в купленную недавно женскую одежду, а потом несёт в старый гараж и оставляет у открытых ворот, где в луче тусклого света медленно кружится снег. Пон Сыльги выждала своё, теперь она в безопасности и может наконец спокойно вернуться домой. Он оставляет её, быстро исчезая в пустоте полузаброшенного квартала, чувствует себя хорошо, ещё не зная, что Сыльги уже не суждено оказаться дома, и эти бесконечные дни в его подвали были последними днями её такой короткой и хрупкой жизни.