Дождь трупов

      Вместе с солнцем большую светлую спальню заполняют частые вздохи, звуки отрывистых поцелуев и шорох простыней. Утром это чаще всего намного чувственнее и ярче, когда разум ещё не вымотан за день, а тело не напряжено. Сон покидает моментально, а за ним приходит такая приятная кульминация. Утром всегда намного живее и чувственнее, но это ни в какие сравнения не идёт с тем, что испытывает Юнги.       Одеяло откинуто куда-то на пол, Юнги накрывает только его альфа — такой же горячий и обнажённый, как и он сам. Омега чувствует это каждой клеточкой тела. Он совершенно безумно обводит ладонями его крепкую спину, острые плечи, бока с изредка выпирающими рёбрами. Юнги пересчитывает, сбивается и берётся снова, Юнги пытается запомнить, теряется, но попыток своих не оставляет. Он словно снова дышит, он словно впервые за долгие годы по-настоящему живёт. Ноги разъезжаются в стороны от наслаждения, и нет ни единой мысли чтобы их держать, нет позывов прикрыться или как-то удачно лечь, нет желания выглядеть лучше, чем он есть на самом деле. Это всё просто улетучивается, потому что Юнги ощущает всё словно впервые. Эти прикосновения, эти поцелуи на шее, это движение внутри — сумасшедшие вибрации на теле. Юнги пронзает насквозь и никак не отпускает, а стоны из груди рвутся несдержанные, такие настоящие. Глаза распахиваются шире, и омеге кажется, он сейчас пробьётся взглядом сквозь потолок и окунётся в небо, ослепнет от солнца, потому что оно сегодня такое невозможно яркое, оглохнет от весеннего ветра, который свеж неописуемо и так приятен на разгоряченной коже.       Хосок ловит его лицо влажными от напряжения пальцами, поворачивает к себе и смотрит прямо в глаза своим затуманенным взглядом, пока широко и размеренно двигает бёдрами, ловит ни с чем не сравнимое удовольствие, когда видит это искажённое наслаждением лицо. Беспорядочный жаркий поцелуй накрывает губы, перед глазами темнеет и они одновременно замирают, роняя сдавленные стоны. Так ярко не было давно.       Альфа валится на бок и падает рядом, хищно улыбаясь и целуя чуть подрагивающие предплечья, словно вовсе не устал. Юнги громко дышит распахнутыми губами и долго смотрит в потолок, дожидаясь, пока полностью придёт в норму. Он всегда был предельно доволен их сексом, их взаимопониманием и заботой друг о друге в постели, но произошедшее вчера в корне изменило само его тело, это невозможно было отрицать. Может быть, позже всё станет привычным, придёт в норму, и это чувство непередаваемого экстаза тоже сойдёт на нет, может быть, дело только в контрасте, но Юнги ничего не может поделать с тем, что захлёбывается в ощущениях. Ему это определённо очень сильно нравится.       — Идём в душ, — Хосок ставит точку в своей дорожке поцелуев на шее под мочкой уха и тянет разгорячённого неповоротливого Юнги в ванную.       — Я же не встану сейчас, — стонет омега, но всё равно плетётся следом, уже через минуту обо всём забывая, когда на голову льётся горячая вода, душевую кабину заполняет пар, а Хосок сзади обнимает очень нежно, и руки его кажутся чем-то настолько непередаваемо приятным, что хочется утонуть в них.       — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает альфа, мягко целуя любезно подставленную ему шею.       — Потрясающе, — без сторонних мыслей шепчет Юнги, прикрывает глаза с наслаждением и зарывается пальцам в чужие влажные волосы.       Кровь — это наркотик. С этим сложно спорить, этого практически невозможно изменить, а побороть, кажется, и вовсе непосильно. Кровь дарит силу, дарит особенно яркое восприятие мира, дарит удовольствие, наслаждение, удовлетворение. Она кажется чем-то однозначно прекрасным, чем-то желанным и незаменимым. Но разве могут такие вещи не нести за собой совсем никаких последствий? Нет, и кровь вовсе не исключение. Ощущая прикосновения мужа, ток воды на теле и приятный жар, Юнги выбирает раствориться во всём хорошем и не думать о том, что наступит позже. Маниакальное желание убивать, горечь вины, вечный страх за себя и свою неконтролируемую сущность. Так это всегда и бывает. Так будет, когда эта ненормальная эйфория пройдёт, когда Юнги попробует выйти один на улицу, когда пойдёт на работу, когда испытает приступ тянущего голода. Именно таких последствий он боялся за секунду до того, как припал губами к кровоточившим ранкам на шее. Именно к таким он сам себя и привёл.       — Нужно сообщить о том, что ты снова питаешься и начать носить ошейник, — наконец решается сказать Хосок, когда они вместе приводят себя в порядок в ванной. Юнги наносит лосьон после бритья, а сам альфа задумчиво смотрит на него и укладывает высушенные феном волосы.       Юнги молчит, ненадолго замирает в своих движениях и с явной тревогой поглядывает на мужа через отражение. Он смотрит на тонкий серебряный обруч на шее, провожает блики света на гладкой поверхности, едва заметный синий огонёк на месте замка. Они точно бешеные псы, опасные животные, которых нужно держать на привязи, а при малейшеё вспышке останавливать грубой силой. И самое тут неприятное, что это на деле сущая правда. Юнги человек, но чем он отличается от той же собаки на улице, которой внезапно захотелось укусить прохожего? Собака не станет кусать просто так. Выходит, они скорее волки. Те, что убивают ради пропитания.       — Меня уволят с работы, — Юнги констатирует этот факт осевшим голосом, понуро роняет голову. На самом деле, ещё не до конца осознаёт, что вся его жизнь вновь безобразно сломана и починке уже, вероятно, никогда не подлежит.       — Да, — кивает Хосок, подходит сзади и кладёт ему голову на плечо. Этот зрительный контакт сквозь отражение в зеркале успокаивает. — Нужно привыкать жить по-новому.       Юнги выдыхает, на пару минут прикрывая глаза. Это сложно. Это так непередаваемо сложно, рушить всё, к чему привык, шагать в неизвестность, пока за спиной всё просто исчезает, пока сыплются в пропасть мечты и все начинания.       — Нужно сказать родителям, — продолжает Хосок и это принять сложнее, чем всё предыдущее.       Юнги снова громко дышит, часто моргает, прогоняя выступившие слёзы. Это последнее, к чему он готов. Это последнее, о чём он вообще думает, потому что это правда слишком. Родители не знают. Родители яро ненавидят вампиров, не зная о том, что их сын является одним из них. Они не смогут принять того, чего не понимают. Они не перестанут винить вампиров во всех бедах мира, словно сами вампиры не являются лишь жертвами. Юнги ощущает подступающую тошноту, когда думает о том, как изменятся их лица, когда они узнают, как глаза их пронзит ненависть, как они разразятся яростью, когда услышат о том, как именно их сын стал таким. Они любят и уважают Хосока, а тот поступок смог простить только влюблённый по уши Юнги. Им нельзя знать. Им нельзя рассказывать. С ними вообще лучше оборвать контакт на ближайшее время.       Юнги ощущает подступающую панику и запоздало осознаёт, что это снова всё тот же эффект. Эти обострённые чувства — побочное действие от питания кровью Она усиливает всё хорошее, но вместе с тем и плохое. Каждая тёмная эмоция становится всё страшнее, гнетёт всё больше. Юнги за два года голодовки успел забыть, какого это.       — Ты справишься, — шепчет Хосок. Он не давит, просто советует. Юнги понимает это, не злится, но спокойно себя больше не чувствует. Теперь до вечера только и будет что окутывать страх, потому что этим же утром Юнги позвонит папе и пригласит их с отцом на ужин. До вечера будет страшно, а дальше и того хуже — неописуемо больно, но Юнги пока этого не знает.

***

      Напряжение сдавливает тело, пока он просто сидит за накрытым пышно столом. Много еды, красота окружает, но от всего этого не жарко, не холодно. Это не спасает, не успокаивает в нужный момент, только сводит тело нервозностью, неукротимым желанием сдаться, просто сбежать. Юнги нервно цепляется за краешек стола, вслушивается в звуки подъезжающего автомобиля, в шаги на улице, в знакомые сердцу голоса. Хосок идёт открывать один, и, может быть, это невежливо, некрасиво, но он не сдвинется сейчас с места, не сможет выйти к ним с притворной улыбкой, поэтому просто сидит и слушает — это всё, что ему остаётся.       Дверь открывается, звучат приветствия, шуршание верхней одежды, звуки поцелуев и объятий. Родители души не чают в Хосоке, и Юнги не знает, что ему по этому поводу думать. Папа обнимает его как всегда, целует в обе щеки и обязательно отмечает, что альфа необычайно похорошел, раздался в плечах или огрубел. Отец крепко жмёт руку и сдержанно кивает, свободной ладонью похлопывая его по спине. Хосок тоже с ними приветливый, улыбчивый и странно разговорчивый — не жалеет искренних комплиментов для старшего омеги семьи и легко поддерживает обыденные разговоры о последних событиях или других злободневных вещах.       Юнги цепляется взглядом за начищенные бокалы для вина и в последнюю секунду срывается с места, чтобы налить себе немного, чтобы избавиться от этой мерзкой дрожи, но совсем немного не успевает.       — Хоть бы вышел встретить! — на пороге появляется папа — невысокий омега, по внешности которого невозможно точно сказать, сколько ему на самом деле лет. Это тот самый случай, когда сына и папу незнакомые люди принимают за братьев, что необычайно льстит последнему. — Привет, солнышко, — он обнимает бледного сконфуженного Юнги так, что тот едва может дышать, но только и делает, что сдержанно похлопывает папу по спине и шепчет что-то вроде «давно не виделись» и «я соскучился». Отец тоже обнимает, ничего не говорит, но так ярко улыбается. Они любят Юнги всем сердцем, так, как и должны любить родители своего ребёнка несмотря ни на что. С последним Юнги мог бы поспорить. Как изменятся их улыбки, когда они узнают?       — Юнги сам всё это наготовил? — удивляется отец и непонятно у кого спрашивает это, оглядывая довольно пышный для четырёх человек стол.       — Юнги на кухне только микроволновкой пользоваться умеет, — фыркает папа, — и как муж только его терпит…       — Не терпит, а очень любит! — вклинивается Хосок, садясь рядом с мужем и ободряюще задевая его напряжённую бледную ладонь своей тёплой и такой обнадёживающей. Юнги улыбается ему благодарно и совсем ничего не говорит.       Он уже перерос тот возраст, когда любые подобные реплики вызывали бурную реакцию. Маленький Юнги не верил, что такое возможно, но в будущем он и правда смог принять тот факт, что родители не желают зла, они просто немного другие. Другие правила, другие рамки и ценности. Они такие есть и их уже не изменить, пусть они своего сына менять всё ещё пытаются. Это родители, на них нельзя злиться, не стоит доказывать им что-то и вливать в головы то, что вряд ли поддержат их сердца.       Юнги проговаривал это про себя, пока папа озвучивал ещё какие-нибудь недовольства по поводу того, что его сын ведёт себя совсем не как подобает омеге, а муж его чудом всё это выносит и надо бы отдать ему должное. Юнги и правда очень многим благодарен Хосоку за его терпение, за его трепетную любовь, но речь скорее о чём-то более глубоком, чем уборка дома и приготовление ужина. Хосок всегда беспрекословно поддерживал, всегда был рядом, всегда пытался понять. Это неописуемо важно для Юнги, это то, что он не перестанет ценить никогда.       В какой-то момент Юнги настолько расслабляется в узком семейном кругу и в какой никакой, но всё-таки тёплой уютной атмосфере, что напрочь забывает о своих волнениях. Слова, которые должны будут сегодня прозвучать, вылетают из головы как нечто ненужное, второстепенное, и Юнги улыбается шире, говорит счастливее и громче, не замечая косых взглядов мужа. Хочется продлить этот момент, хочется, чтобы отношения с родителями были такими всегда. Больно и неописуемо тяжело, когда эти родные люди не понимают, когда отказываются слушать и принимать. Юнги иногда так невыносимо хочется стать ребёнком, таким маленьким, не имеющим пока ещё собственной жизни, собственных мыслей и голоса. Ребёнком, который всё ещё является полным отражением своих родителей, их слов и убеждений, существом оттого безгранично любимым и родным. Как бы сильно родители не были привязаны к нему сейчас, они уже не смогут смотреть на него так, как смотрели двадцать лет назад. Такая правда разбивает сердце.       За спиной шумит телевизор, огромная плазма выглядывает из-за арки между столовой и гостиной, периодически притягивая к себе взгляды. Родители всё ещё смотрят телевизор, да и шум этот создаёт ненавязчивые звуки, разбавляющие тишину большого дома. Бессмысленные шоу, реклама, отрывки сериалов и музыкальные клипы… Почему-то никто не подумал, что в это неспокойное время обязательно будут вставки срочных новостей.       Отец замечает первым, жестом просит всех замолчать и внимательно прислушивается к репортажу. Папа с любопытством вытягивает шею и хмурит лицо. Хосок быстро осознаёт и бросает взволнованный взгляд на мужа. Юнги испуганно застывает, но очень внимательно вслушивается. Возможно, это тот самый момент.       — Сегодня в шестнадцать пятьдесят в здании реабилитационного центра на улице Мёндон была вызвала скорая помощь и полиция, — вещает взволнованный женский голос, перекрываемый шумом оживлённой улицы и волнением людей. — В зале, где три специалиста проводили групповое занятие с пятнадцатью новообращёнными вампирами, была выплеснута кровь и человеческие останки, подобно происшествию на Хондэ. Были убиты двое сотрудников, тяжело ранены пятеро, включая психотерапевтов и другой медицинский персонал, из пятнадцати вампиров удалось задержать только семерых. Вампиры, содержащиеся в центре «Помощь утопающим», имеют разного рода психические отклонения и активно борются со всеми ужасами их новой сущности. Теперь заходит вопрос, какова эффективность проводимых здесь сессий, и можно ли вообще спасти тех, кто помощь совсем не воспринимает?..       Дальше Юнги не слушает. К горлу снова подступает тошнота, голова клонится вниз, потому что перед глазами резко темнеет. Юнги готов отчаянно схватиться за голову, лишиться чувств или закричать, но что-то до боли держит, сдавливает, и он не может пошевелиться.       — Этих неблагодарных тварей ещё и лечить пытаются! — из этого состояния выводит пропитанный злостью папин голос, и Юнги окончательно теряется в переполняющих его чувствах.       — Убийцам место за решёткой, — кивает отец, он более сдержан, но уж точно не менее зол. Это видно по сжатым до хруста кулакам, по напряжённым скулам, по сверкающим в гневе глазам.       Они ненавидят вампиров и это, возможно, слишком мягкое выражение. Юнги не понимает, как можно так сильно ненавидеть тех, кто судьбу свою даже не выбирал, а они не понимают, как могут эти монстры жить в обществе, как могут они свободно жить, ходить по тем же улицам, что и их сын, например. Они боятся за нормальных по их мнению людей, за себя, за Юнги, словно последнего ещё можно спасти.       — Большинство становятся вампирами не по собственной воле, — решается сказать Юнги, когда внезапно осознаёт, что это тот самый момент, что именно сейчас ему придётся рассказать то, что он скрывает уже долгих два года.       — И что с того? — довольно агрессивно спрашивает папа. — Неужели сложно держать свои мерзкие наклонности в себе?       — Вы оправдываете поведение альф инстинктами, а агрессию, вызванную синтетическим вирусом, понять не можете? — надломлено усмехается Юнги, а из глаз вот-вот брызнуть слёзы. — Знаешь, что, папа… — он восклицает, ощущая, как сердце падает куда-то вниз, но тормозит свои чувства, слыша звонок в дверь.       — Я открою, — тихо роняет Хосок, едва держа себя в руках и перед уходом крепко сжимая плечо Юнги. Он хочет быть рядом, когда его муж решится сказать то страшное, что гложит его последние два года.       — А ты с чего их вообще защищать взялся?! — не унимается папа. — Ты посмотри, что творится!..       Юнги на секунду выпадает из этого невыносимо ужасного разговора, слышит эти гневные возгласы точно сквозь толщу воды, потому что обращает всё своё внимание в прихожую.       Дверь открывается, секунду стоит тишина, а потом звучит нечто такое, чего никто даже не мог ожидать этим и без того неприятным вечером:       — Здравствуйте. Детектив Сон. Могу я поговорить с Чон Хосоком по поводу последних событий?       Юнги безвольно роняет руки на стол, замирает с широко распахнутыми глазами и ощущает жгучее онемение во всём теле. Почему всё должно происходить именно так?

***

      Когда вопросы съедают изнутри, наверно, это правильно. Если живёшь так посление годы, если позволяешь воспоминаниям возвращаться, жечь тебя и калечить, это входит в привычку. Привычка анализировать поступки, которые ты никак не сможешь понять, привычка копаться в каждом чужом слове и действии, привычка засыпать под утро и слышать только истошные крики в голове.       Что же я сделал не так?       И это невыносимо сложно, как ни крути. Это всегда болезненно, тяжело, всегда отчаянно страшно и ослепительно плохо. Чонгук привык страдать по нему душой и эти чувства перекрывают тошноту от запаха крови, заполоняют собой рассудок, выталкивая оттуда алые брызги, накрытые брезентом трупы, сдавленные наручниками запястья. Чонгук в какой-то момент осознаёт, что никогда уже не сможет отпустить его, никогда не сможет забыть, перешагнуть, оставить в прошлом. Чонгук в полной мере осознаёт свою ненормальную одержимость этим человеком и знает, что в ней готов целиком и полностью раствориться. Чонгук попытается вытянуть его из той тягучей глубины, что закручивается омутом в глазах, Чонгук будет рядом, будет держать его руку, как хотел этого всегда. Это нездорово? Возможно. Но ему уже как-то плевать. Он идёт к нему снова с одной лишь мыслью, что готов принимать его любым, готов слышать любой ответ, готов тянутся к нему всегда, лишь запоздало осознавая — он заходит в квартиру, дверь которой не заперта. После того, что было, что не прошло бесследно, его не отталкивают. Его, кажется, снова жду.

***

      Чонгук заходит в комнату, где он сидит на широкой кровати один. Тело укрывает шёлковый халат. Осознание приходит мучительно поздно — он никогда не торопится обнажаться, он всегда прячет себя под одеждой, словно скрывается под тканью, чтобы уберечь что-то сокровенное и такое страшное. Чонгук осторожно проходит в комнату, знает, что он слышит каждый шаг, каждый вздох, биение сердца и бег крови по венам ловит. Чонгук садится на край кровати и замечает, что он крепко стискивает руки на груди, сжимает колени и смотрит в сторону, сильно хмуря лицо.       — Привет, — роняет и даже не ждёт от него ответ. Как будто он и не должен отвечать приветствием на приветствие.       — Зачем пришёл? — холодно спрашивает, его манера сводит с ума. Чонгук впервые видит, как его непоколебимость трещит по швам, как сильно он уязвлён, и ещё кое-что — как сильно он этой самой уязвлённости боится, как страшно ему показать искалеченного себя, словно его тут же опустят, растопчут, высмеют. Чонгук боится этих чувств с его стороны — он ведь никогда в жизни не тронет его так. Какими бы далёкими они теперь не казались друг другу, как бы сложно не было понять… Чонгук всегда будет без памяти влюблён. Всегда будет нежен и трепетен с ним.       — Хотел узнать, что произошло вчера.       — Ничего.       — Чимин…       Он упрямо отворачивается, вцепляется пальцами в предплечья, словно хочет куда-то убежать, но всё равно сидит на месте. Чонгук тянет дрожащую ладонь к его колену и замирает в сантиметре — боится. Это словно не для него. Весь Чимин целиком и полностью не для него. Слишком тонкий и непонятный, слишком ранимый, хрупкий. Может быть, на деле он только для него одного?       — Ты можешь мне объяснить? — осторожно просит Чон, пытаясь заглянуть ему в лицо.       Чимину так хочется бросить категоричное «нет», но в то же время… Так сильно хочется сказать. Так хочется выплеснуть то, что внутри, что застыло следами на коже, что надежно упрятано под ней. Чимин уверял себя, что он не раскроется никому и никогда, но этот человек рядом, он словно обязует показывать ему всего себя.       — Что-то не так с твоим… телом? — решает выговорить Чонгук, и у Чимина внутри всё страшно натягивается, звонко трещит.       Он неуверенно поворачивает голову, слишком медленно поднимает взгляд, боится, но всё равно смотрит в глаза:       — Ты видел.       Не правда. Чонгук никогда не разглядывал его. Чонгук любил его, не вдаваясь в подробности. А потом откуда-то взялось это искреннее восхищение. Чимин не мог не испугаться тогда.       — Мы спали, и я просто… Был слишком поглощён тобой, чтобы замечать твоё тело, — тихо признаётся Чонгук и делает смелое — всё-таки кладёт ладонь ему на колено и ничего более. Чимин ощутимо дрожит.       — А вчера ты начал меня разглядывать, — внезапно шепчет омега, и это так на него не похоже, это так не вяжется с его образом.       — Ты невероятно красивый, — Чонгук возрождает в памяти плавные изгибы его стройного тела и давится восхищённым вздохом.       Чимин молчит, затравленно смотрит в глаза и совсем не знает, как сказать. Как выразить то, что он копит в себе вот уже несколько лет.       — Ты можешь не говорить пока, если сложно, — вдруг добавляет Чонгук. — Можешь, просто… Снять халат?       Брови изламываются в вопросе, голова клонится на бок. Чимин не понимает.       — Хочу кое-что показать, — туманно поясняет альфа.       Чимин совсем неуверенно мотает головой, но его тянут за руку, и он, податливый, встаёт напротив, совсем рядом, сгорая под его взглядом. Пытается поднять гордо голову, пытается выпрямить спину, но едва ли может. Чонгук не торопит, не проявляет никакой инициативы, только терпеливо ждёт и окончательно теряет дыхание, когда пояс развязывается и шёлковая ткань стекает с плечь. Он стоит напротив абсолютно обнажённый, только тёплый воздух обнимает его кожу. Оголяет то, что он так сильно хотел бы скрыть. Чонгук впервые замечает.       Плечи, руки, талия, бёдра покрыты укусами. Кожа испещрена линиями побелевших шрамов. Чонгук скользит изучающим взглядом от груди, по торсу вниз, по бёдрам и стройным ногам. Перед ним обнажённый омега, но нет никого возбуждения и желания обладать. В горящих чонгуковых глазах только сущее восхищение.       Он смотрит так словно, спрашивает разрешения. Чимин отвечает немым кивком и болезненно закрывает глаза, когда тёплые Ладони ложатся на талию. Чонгук садится перед ним на колени и невесомо целует в живот. По щеке скатывается первая слеза, когда он берёт в руки его ладонь и тоже касается губами, обводя дорожками поцелуев следы прошлого ужаса.       Чимин сдавленно всхлипывает, когда его крепко стискивают за талию. Чимин зарывается пальцами в его волосы, прижимает его к себе и захлёбывается этим моментом целиком. Может быть, они жутко не подходят друг другу, может быть, они противоположности, но то, что связывает их незримой нитью — сущее волшебство.