Дождь трупов

      Вечер и ночь проходят словно в тумане и на этом, кажется, всё плохое заканчивается. Просто обрывается, иссякая в самом истоке, и пусть будущее не сулит ничего безоблачного и прекрасного, отрицать нельзя — у Юнги точно камень скатился с плеч. Отношения безобразно испорчены, состояние родителей оставляет желать лучшего, но одно точно скрасило произошедшее — рассеялась ложь. Юнги ощущает спокойствие, сидя у себя в гостиной, бесцельно проводя так уже второй час. Он всё думает о чём-то, прокручивает в голове вчерашнюю сцену и словно медитирует, восстанавливая своё шаткое душевное равновесие.       — О чём она говорит? — громко спросил папа, услышав, что гостья является детективом и поговорить хочет ни с кем иным, как с их обожаемым Хосоком. — Юнги?       А Юнги находился в не меньшем смятении, только раскрыв рот, чтобы сказать, кем они с мужем являются. Юнги замер, пораженный своими переживаниями и этим внезапным визитом, который, на самом деле, стоило хотя бы ожидать. Чонгук ведь уже звонил и спрашивал, стоило предположить, что скоро детектив захочет поговорить с Хосоком.       — Юнги, что это значит? — громким шёпотом допытывался папа, пока в прихожей шёл быстрый допрос. Что Юнги мог ему ответить? Он сделал было шаг к двери, засомневался, отступил, снова ломанулся на выход, но отец требовательно поймал за руку.       — Будь добр объяснить.       Омега взглянул на его смуглую испещрённую морщинами руку на своей, громко выдохнул, а затем резко вырвался, ярко сверкнув глазами. Хватит с него, уже давно пора им рассказать. Это сложно, сложно даже представить, с какой тяжестью даются слова и одни только мысли, когда речь идёт о признании родителям. Юнги забывает иногда, насколько яркий они для него авторитет.       — Это значит, что Хосок вампир и подозреваемый в этом деле о серии убийств, — вырвалось одним махом, и Юнги чудом не задохнулся, пока слова падали с губ. Вот так просто. Вот так быстро их лица исказило непонимание. Вот так легко можно разрушить отношения, построенные на чистой и неподдельной любви. — Как и я… — попытался добавить омега, запнувшись, потерявшись, на минуту перестав дышать. Это ещё сложнее, Хосока он готов защищать до бесконечности, как защищал его в первые дни, рассказывая родителям перед знакомством о своём новом бойфренде, готовя их, выделяя всё самое лучшее в нём. Хосока Юнги всегда защищал первоклассно, чего нельзя сказать о самом себе.       — Что ты такое говоришь… — шёпотом выдохнул папа, картинно прикрыв рот ладонью. У отца же лицо просто застыло и ожесточилось. Юнги жутко не любил такую их реакцию. Сразу же родилось чувство вины, ощущение такое, словно он сделал что-то не так, захотелось остановиться подумать, отмотать назад. Эта привычка сомневаться в себе, в каждом своём слове и действии, сводит с ума, но Юнги уже никак не может унять подступающую панику. На коже выступает холодный пот, сердце бьётся учащённо, и Юнги про себя с усмешкой замечает — родители не могут слышать реакций его тела, они ведь не вампиры.       — Я сказал, что… — слова встали комом поперёк горла, — что мы с Хосоком вампиры.       Тишина. Непонимание. Неловкость. Тихий разговор детектива Сон и Хосока на фоне. Юнги слушал его, чтобы не сойти с ума в этом невыносимом вакууме.       — Как вас… как вы... — папа тоже запинался, отец просто молчал. Презрение на их лицом невозможно с чем-либо спутать. Юнги от переполнявших его чувств не мог даже заплакать.       — Убирайтесь, — прошептал он в той жуткой тишине, бегая глазами по полу, по всё такому же полному столу, по своим мявшим салфетку пальцам. Смотреть куда угодно, но только не им в глаза. Юнги никогда не произносил таких слов по отношению к ним, вообще никому такого не говорил, и теперь только понял, насколько это, чёрт возьми, больно.       — Юнги, — отец подал голос, но в нём столько злости, что Юнги только больше вспыхнул.       — Уходите из нашего дома! — вырвалось откуда-то из груди, словно прямиком из самого сердца, что так невозможно болело.       Юнги соврёт, если скажет, что ему в тот момент не стало невыносимо страшно. Он прогонял их, но ему хотелось только одного — чтобы они остались, попытались поговорить, чтобы выплеснули свои сомнения чувствами, потому что любой гнев лучше молчания, лучше беззвучного презрения, в котором не хочется даже разговаривать, не хочется никак взаимодействовать. Юнги хотел бы просто заплакать, высказать им, насколько ему сложно, как он старался держать диету, как заболел, сорвался, как снова пытается побороть себя. Юнги хотел бы рассказать, как ему хочется унять ту животную сущность, что поселилась с нём, а ещё хотел бы рассказать, как поддерживает его Хосок. Но они просто ушли. Они просто оставили его, не смогли и взглянуть в его сторону. Это был конец.       Они проскользнули мимо стоявших в коридоре Хосока и Минджу, не проронив ни слова, ушли слово тени на закате, а Хосок и не попытался что-либо сказать — и так всё услышал. Детектив Сон тоже ушла через пару минут, узнав о единичном случае проституции, в котором Хосок выступал клиентом. Так их дом снова погрузился в тишину. В тишину такую странную, такую необыкновенную, наполненную сначала слезами, а потом извинениями.       Юнги сидит днём позже в этой же комнате и всё ещё думает о том, что никогда в жизни не видел столько раскаяния разом. Хосок едва не плакал, пока просил у него прощения за всё произошедшее, за эту цепочку происшествий, за его проклятье, за испорченные отношения с родителями, за этот разговор с полицией — за всё. А Юнги только гладил его по волосам, плакал, но с каждой секундой лишь наполнялся необузданной лёгкостью. Теперь они точно вдвоём, против всего, что приключилось с ними, против собственных поступков и обстоятельств. Они всё ещё вместе, они всё ещё рядом. Это главное.

***

      Странно слышать посторонние звуки в квартире, когда ты живёшь один последние несколько лет. Наверно, Чонгук ощущает что-то подобное, но для Чимина это всё равно кратно ярче. Он привык наслаждать тишиной, ощущать её и, как ни странно, слушать. Он знает тишину своей квартиры, знает, какая она на вкус, насколько она глухая и чистая. Поэтому странно открывать глаза под шум и неразборчивые чертыхания на кухне, странно слышать скрип жарящихся тостов и грубоватые столкновения лопатки со сковородой. Чимин слышит это через плеск воды в душе, через гудение фена. Слышит, пока приводит себя в порядок утром, пока собирает постель, на которой спали сегодня двое. Чимин прислушивается к этим звукам, подбирается к ним с опаской, точно дикое животное, идущее на звуки трассы в своём родном лесу. Чимин и правда успел одичать за всё то время, что провёл в одиночестве, и потому вряд ли перестанет в ближайшее время сомневаться — правильно ли он на деле поступил.       Омега спускается по лестнице, неизменно завязывает пояс на халате. В этом больше нет необходимости, но Чимин всё ещё сторонник правил приличия, запрещающим ему бродить по дому обнажённым. К сожалению или счастью, Чонгук с такими совсем не знаком. Омега тихо шагает на кухню, старается не издать ни единого лишнего звука. Нравится наблюдать за ним. Человек наиболее искренний, настоящий, когда оказывается один, когда знает, что за ним никто не смотрит. Чимину хочется увидеть эту разницу, хочется считать Чонгука до самой глубины и узнать, какой он на деле, вот только никаких отличий как на зло не находится. Всё те же расслабленные движения, ворчание себе под нос, несдержанное мычание от приятного аромата ванили в воздухе. Он всегда был таким — лёгким и настоящим, непосредственным в своих чувствах, открытым. Омега смотрит на его широкую спину, на его крепкие плечи и руки, немного неумело обходящиеся с едой. Изменилась только оболочка. Он вырос внешне, теперь на голову выше своего хёна, он стал красивее, увереннее. Но внутри всё такой же. Чимин глубоко вдыхает парящий в воздухе аромат — это чай и любимые французские тосты, смешанные с запахом его тела, с тем уютом, что Чонгук в себе таит. Он ловит Чимина на этом и жутко восхищается, заглядываясь на прикрытые от удовольствия глаза, на мимолётную улыбку, на такое приятное расслабление, расцветшее на его лице.       — Доброе утро, — улыбается альфа, тянется к нему и подставляет щёку, на что Чимин только непонимающе смотрит, прекрасно осознавая, что у него просят поцелуй, вот только не понимая, как должен он к этому относиться. — Ну… — поторапливает Чонгук, боясь испортить завтрак, но всё равно сталкиваясь с чем-то непонятным на его красивом лице. Чимин упирается поясницей в стол, цепляется за него пальцами позади себя, а смотрит заискивающе, немножко растерянно, так отдалённо напоминая свой собственный взгляд несколько лет назад.       Чонгук цокает языком и сам подходит, чтобы быстро поцеловать в губы, а когда отстраняется, его уже не отпускают. Чимин ловит за шею, скользит ладонью ниже, по груди. Он не замечает зависшую около себя грязную лопатку, не замечает громкое шуршание на сковороде, просто ведёт ладонью по его торсу, заводит за спину, очерчивая пальцами перекаты мышц.       Ему тяжело в каждом этом лёгком движении. Ему тяжело в малейшем проявлении чувств. Ему легко только, когда он уже решается, когда губы Чонгука уже на его. Там всё просто и понятно, там до забытья легко. Чимин целует его мягко, нетребовательно, а стоит ему уйти, делает такое странное для себя — отворачивается и так глупо улыбается.       — Тосты, — задумчиво тянет он, пытаясь отвлечь самого себя от этого лёгкого смятения. — Откуда ты… ах да.       Он оборачивается, всё-таки даря ему свою улыбку. Чонгук помнит, что он очень любит такой завтрак, Чонгук не забыл за столько лет. Это странно, но так по-особенному приятно. Они словно только-только начинают отношения, только узнают друг друга, но знают на деле досконально. Такое не часто удаётся испытать.       — Не хочешь одеться? — интересуется омега, попутно наливая им свежезаваренный мятный чай.       — Не во что, — легко пожимает плечами Чонгук, которому, кажется, совершенно не зазорно ходить в одних джинсах. — Я постирал футболку, твоя одежда мне вряд ли налезет, так что придётся немного подождать, — он довольно улыбается, ставя перед омегой тарелку и найденный в холодильнике карамельный сироп. — Какие планы на сегодня?       — Как обычно, — слегка удивляется омега, словно у него спросили нечто странное, — на работу поеду. Ты?       — Могу сегодня поработать удалённо, — отвечает Чонгук, заглядываясь на его губы, уже поблёскивающие от масла и сладкого сиропа. Хочется потянутся к его лицу и, как в самых слащавых сериалах, коснуться этих губ пальцами, чтобы убрать несуществующие крошки. Чонгук чувствует, что вполне может это сделать, но взамен просто залипает, не особо переживая, что выглядит как-то странно. — Постой, я могу что? — он резко вылетает из своих фантазий и думает, что ему мерещится последняя брошенная Чимином фраза.       — Можешь остаться у меня, — любезно повторяет омега и сам, кажется, не до конца верит в то, что говорит.       — Оу, ну… ладно? — сконфуженно посмеивается альфа. — Если ты так хочешь… Просто вечером нужно будет встретиться с другом, а ты, наверно, как раз приедешь с работы и…       — Хочешь, чтобы я тебя подвёз? — подгоняет его Чимин, изучающее разглядывая его малость взволнованное лицо.       — Ну типа… это мечта номер один, можно сказать, я…       — Давай без подробностей, — усмехается Чимин, находя Чонгука таким непривычно сконфуженным, что верится как-то с трудом. — Тогда договорились.       — Договорились, — удивлённо шепчет Чонгук, и его глупую улыбку нужно видеть в тот момент, потому что это действительно происходит. Он спит с Чимином, он готовит ему завтрак, он будет ездить с ним по ночному Сеулу, уложив ладонь ему на бедро и… Чонгук и правда можно собирать с пола, насколько велико его удовольствие при условии, что он смог очень близко подойти к тайне его исчезновения восемь лет назад, и теперь они, кажется, смогли снова сблизиться? В это всё ещё верится с трудом, и Чонгук очень не хотел бы сейчас просыпаться.

***

      Чимин сидит в своей машине уже вечером, окидывает слегка напряжённым взглядом пустую улицу, поглядывает на время. Если оставлять Чонгука у себя дома было странно, то предлагать подвезти его же на встречу — это просто непонятно. Что дёрнуло Чимина сказать это? Он думает об этом уже целый день, и ответ никак не находит, как-то не желая признавать, что был растоплен любимым завтраком и ленивыми поцелуями на кухне.       Будь Чимин чуть менее понимающим к самому себе, он бы всецело погрузился в размышления и негодование собственными порывами, но он взамен хотя бы пытался дать себе шанс на счастье. Пусть странно, пусть непривычно, пусть так некомфортно и страшно, в какой-то момент всё равно осознаёшь — незачем отталкивать от себя хорошее. Если с Чонгуком ему лучше, почему он должен этого сторониться? Он справится с жаждой крови, справится со своей жгучей неприязнью к альфам, справится даже со своим стыдом перед брошенным без объяснений бойфрендом. Он не маленький, и уже достаточно зрелый, чтобы принимать происходящее по-взрослому.       Ему так кажется, ему хочется так считать, но пальцы всё равно отчего-то нервно постукивают по рулю, а взгляд неразборчиво скачет, когда на улице появляется он, когда он идёт навстречу широкими шагами, когда рывком поправляет куртку и откидывает волосы с лица резким движением головы. Чимин смотрит на него во все глаза и непроизвольно плавится, и в реакциях его тела нет ни капли расчётливости или рациональности. Вот только кому есть до этого дело, когда Чонгук усаживается рядом, когда он улыбается ослепительно и тоже слегка сконфуженно, когда он через несколько минут их молчаливой поездки отваживается уложить руку Чимину на бедро. Это выходит ненавязчиво и довольно естественно, он этим касанием привлекает к себе внимание и указывает, где нужно свернуть к дому Юнги. Вот только рука эта так и остаётся на напряжённом бедре, а Чимин всю оставшуюся дорогу больше ни о чём другом не способен думать. Сложно притворяться колючим и холодным, когда на самом деле тянешься за прикосновениями, когда неосознанно льнёшь к чужим ладоням, наполненным такой непередаваемой лаской и любовью, что сердце сбивается на бешеный бег. Хорошо, что Чонгук не может его слышать.       — Вот здесь, — Чонгук кивает на большой участок справа, чуть усилив хватку на чужом колене, а потом легко убрав ладонь. Чимин поджимает губы, отворачиваясь к окну, чтобы перевести дух.       — Ты надолго?       — Не знаю, — честно отвечает альфа, — кажется, он просто хотел увидеться.       Чимин только ведёт бровью слегка недовольно, за неимением друзей слабо понимания, как можно приезжать на другой конец города просто чтобы увидеться.       — Я подожду в машине, — бросает напоследок, когда Чонгук хлопает дверью и шагает навстречу вышедшему к воротам Юнги.       Чимину очень хочется отстранённо отвернуться, закурить или с важным видом залипнуть в телефон. А ещё ему очень хочется не быть одержимым и не интересоваться человеком настолько сильно. Возможно, ему страшно привязываться, страшно признавать, что он на самом деле уже давно и безвозвратно влип. Чимин не справляется с самим собой и потому скользит притворно скучающим взглядом по невысокой фигуре в домашней одежде, Чимин старательно прикидывается, что ему абсолютно плевать, когда этот парень, что является омегой по виду, крепко обнимает Чонгука за пояс, укладывает ему голову на плечо и получает такие же крепкие и долгие объятия в ответ. Чимин никак не меняется в лице, когда этот Юнги украдкой окидывает его оценивающим взглядом и шепчет альфе на ухо «шикарный» с усталой улыбкой на губах. Чонгук стоит к Чимину спиной, так что лица его, как и скачущих на нём эмоций, совсем не видно, но омега слышит хриплую усмешку и ему этого вполне хватает. Подслушивать не хочется, но острый вампирский слух делает всё сам.       — Как ты? — спрашивает Чонгук, отстраняясь от омеги, но всё равно оставляя ладони на его предплечьях. Чонгук определённо точно тактильный, и Чимину уже доводилось это замечать, но с этим омегой он словно более открытый и спокойный. Неужели сам Чимин настолько выставляет себя недотрогой, что к нему страшно прикасаться?       — У меня очень много чего произошло, — отвечает Юнги. — Я снова питаюсь кровью.       «Вампир, вот как», — ведёт бровью Чимин, тем не менее не замечая на открытой шее парня ошейник.       — Организм не принимал эссенции, пришлось снова перейти на кровь, — продолжает Юнги. — На днях пойду получать ошейник и увольняться с работы. И ещё я… я рассказал родителям.       — Вот чёрт, иди сюда, — Чонгук расстроено вздыхает и снова тянет друга к себе, чтобы обнять (сколько можно?) и попытаться успокоить, потому что Юнги совсем не выглядит как человек, у которого всё под контролем.       — Прости, что игнорировал, — извиняется омега, — и приехать попросил. Нужно было увидеть тебя вживую.       — Да всё в порядке, — отмахивается Чонгук.       — Тэ снова пропал, — грустно вздыхает омега, — хотелось бы и ему рассказать, но он опять на связь не выходит.       — У него есть на это причины, — выдаёт Чонгук, заставляя обоих слушающих его омег слегка напрячься. — Я не могу рассказать, прости.       — Ладно, я понимаю, — кивает Юнги.       Они ещё недолго переговариваются о чём-то маловажном. Чимин успевает заскучать, когда их голоса внезапно тонут в звуке подъезжающей машины. Улицу озаряет свет фар, автомобиль паркуется позади Чимина, и дальше всё происходит слишком быстро. С водительского места вылетает мужчина в расстёгнутом чёрном пальто и мгновенно оказывается рядом с Чонгуком. Никто не успевает сообразить, когда он резко вцепляется альфе в горло, впечатывая того спиной в каменную колонну высокого забора.       — Это всё из-за тебя, мелкий ублюдок! — выкрикивает Хосок, сверкая клыками в свете уличных фонарей и хищно шипя. Чонгук в одно мгновение теряет дар речь и в ужасе смотрит в огромные и до краёв наполненные яростью зрачки. Юнги ошарашено замирает на месте, переживая за Чонгука, но в то же время очень сильно боясь лезть к разъярённому Хосоку под руку. — Что ты забыл здесь? Хочешь, чтобы я тебя своими руками прикончил?! — альфа кричит ему в лицо, встряхивает на каждом слове, до предела сжимая пальцы на чужой шее.       Чимин не успевает подумать, когда это происходит у него перед глазами. В голове просто что-то оглушительно щёлкает. Он резко выходит из машины, слыша только хриплые вздохи и кашель Чонгука. Он не знает, что Чон умудрился натворить, не знает, за дело ли его сейчас припечатывают к стене, не знает, насколько опасен нападающий. Чимин видит только, что Чонгука очень уверенно душат, и сразу же идёт напролом.       — Отошёл от него! — голос омеги смешивается с шипением, он вкладывает всю имеющуюся у него нечеловеческую силу, чтобы рывком оторвать отдалённо знакомого мужчину от Чонгука.       Эффект неожиданности выстреливает в точку, Хосок разжимает пальцы и непроизвольно отступает на пару шагов назад, не сразу осознаёт произошедшее, а как приходит в себя, сразу же перенаправляет свою ярость на новую мишень и уже распахивает клыкастую пасть двигаясь на Чимина.       — Назад! — вскрикивает Чимин, резко толкая его в грудь. Он всё ещё слабее физически, но ярость тут играет ключевую роль. Хосока отбрасывает на пару шагов назад так, словно толкнул его некто очень сильный. Это быстро отрезвляет, возвращает глаза в человеческую форму и слегка охлаждает бурлящую кровь. — Не смей прикасаться к моему альфе! — сквозь зубы цедит Чимин, сохраняя зрительный контакт ещё долгую минуту, а потом резко разворачивается, берёт тяжело дышащего Чонгука под локоть и быстро уводит в машину.       За спиной остаётся молчаливая сцена между Хосоком и Юнги, что сильно волнует Чонгука, но никак не трогает Чимина. Он заводит двигатель и давит на газ, когда они оказываются в машине, и вплоть до прихода в квартиру молчит, стараясь прийти в себя и распрощаться с охватившей его яростью. Чонгук тоже переваривает произошедшее молча, искоса поглядывает на Чимина и обещает себе не заговаривать об этом первым.

***

      Они заходят к Чимину домой так, словно живут тут вместе. Чонгука не приглашают к себе, не спрашивают, хочет ли он переночевать, а он, в свою очередь, не спрашивает, можно ли ему остаться. Чимин просто оставляет машину на подземной парковке и без слов идёт в дом, зная, что за ним пойдут без вопросов. В квартире он бросает ключи на столик, скидывает обувь и плащ, широкими шагами направляется в кухню, где сразу же открывает холодильник. Стакан холодной донорской крови сейчас — первая необходимость. Она гипнотизирует его, пока льётся в прозрачный стакан, сводит с ума тонким плеском, своим густым алым цветом и глубиной. Чимин выбрасывает пакет и делает глоток с закрытыми глазами. Под звук его облегчённого вздоха в комнату медленно заходит Чонгук.       — Кто это был? — не оборачиваясь спрашивает омега, осушает стакан большими глотками.       — Муж Юнги, — Чонгук останавливается в дверном проёме, опираясь плечом о косяк. Шею слегка саднит, и на коже медленно появляются алые пятна, который завтра превратятся в синяки — плюс один повод ненавидеть Хосока.       — Почему он набросился на тебя? — продолжает свой равнодушный допрос Чимин, споласкивая стакан под струёй воды и уходя из кухни.       — Он меня ненавидит, — пожимает плечами альфа, проходя следом. Помнит, что Чимин ничего не знает о его работе в полиции и, в особенности, о причастности к делу. — Ревнует, — врёт, быстро придумывая, как ещё можно объяснить произошедшую ссору, но Чимину, кажется, этого хватает.       — Были поводы? — без особо интереса спрашивает омега, расслабленно присаживаясь на широкую спинку дивана.       — Ни единого, — усмехается Чоннгук, останавливаясь около комода напротив и глядя на Чимина с интересом. Чего он добивается? Тоже ревнует? Или хочет что-то выпытать? — Просто я альфа, вот и всё. Мы с Юнги дружим со старшей школы.       — Он тоже из Пусана?       — Я поступил в сеульскую школу-интернат, когда… когда ты исчез, — рассказывает Чонгук, замечая чуть напрягшееся лицо при упоминании этого злосчастного исчезновения. — Мне было сложно адаптироваться в новом месте, где все уже были знакомы между собой, а я в придачу был не самым приятным подростком в то время, — и снова всё упирается в Чимина и его уход. Чонгук не собирается погружаться в подробности того депрессивного периода своей жизни и уж тем более не собирается сыпать сейчас обвинениями. — Юнги учился там с первого класса и вот как-то сразу мы с ним и ещё одним омегой сдружились. Лет восемь уже дружим.       — Здорово, — хмыкает Чимин. У него таких долгих и крепких связей не было даже в период, когда он был дружелюбным и солнечным.       — Да, — кивает Чонгук. — Они мне как братья.       — Странно, что его муж ревнует, — Чимин отталкивается от спинки дивана, шагает навстречу, заискивающе глядя по сторонам, словно переходит дорогу и проверяет, не едет ли машина.       — Он вообще парень странный, — усмехается Чонгук, с интересом следя за тем, как омега приближается к нему, как застывает в нескольких сантиметрах от него и увлечённо рассматривает его руки на столешнице комода, на его белый с чёрными пятнами свитер крупной вязки, на чёрные серёжки в ушах. — Ты назвал меня своим альфой, — решается сказать Чонгук, с неописуемым восторгом замечая игривую полуулыбку на его невозможно притягательных губах.       — Правда? — наигранно удивляется Чимин, наконец заглядывая ему в глаза. Чонгук задыхается. Неужели он всё ещё может вот так? Неужели ещё умеет заигрывать и улыбаться?       — Правда, — сбито шепчет альфа и чувствует, что в горле от волнения пересыхает и губы непроизвольно хочется облизать или прикусить. Возможно, не только свои.       — Ну, видимо, так и есть, — омега пожимает плечами.       Конец. Последняя капля.       Он кладёт руки на комод по бокам от Чонгука, ещё немного смотрит на его губы, быстро заглядывает в глаза и наконец целует.       Выходит, и правда его альфа. Выходит, и правда начинает признавать.       Чонгук вспоминает ту ярость, с которой Чимин налетел на его обидчика, и непроизвольно стонет в поцелуй. Может быть, от того, как его горячий язык касается своего собственного, как проезжается по нёбу, а потом вновь возвращается к губам. Может быть, от того, как важно Чонгуку чувствовать себя его альфой, как важно быть его парой, его возлюбленным, его родственной душой. Чонгук очень давно сходит по нему с ума, но всё, что было раньше, так быстро меркнет, когда он видит живую реакцию, когда замечает, что и Чимина влечёт к нему.       Чонгук переводит ладони на его щёки, Чимин по-прежнему касается его только лишь губами. Давно можно было заметить его отрицание, даже отвращение к альфам. Это слишком очевидно, что он не согласен ублажать, не согласен ложиться под кого-то, унижаться, по его мнению. Чонгуку обидно, но он согласен дать время. Он ждёт уже слишком долго, но иначе, видимо, никак. После того, что довелось увидеть на его теле, самые страшные предположения поползли в голову, и Чонгук сам начал истолковывать враждебность омеги. Пусть будет так. Он ведь старается, он переступает через себя каждый день, и Чонгук замечает это и снова соглашается ждать.       Комната окрашивается в розовый, когда солнце окончательно прячется за горизонтом. Чонгук открывает глаза и видит розовые разводы на серо-голубом небе. Необычайно красиво. Закат пахнет последними холодами, и Чонгук с какой-то особенной радостью внезапно осознаёт приближение весны. Это всегда обновление, но теперь оно ощущается как-то иначе. Он нежно ведёт руками ниже, очерчивая его талию под облегающей чёрной водолазкой, нащупывает пояс классических брюк с слегка завышенной посадкой и тянет кофту вверх, желая прикоснуться к его коже ладонями.       — Убери руки, — между поцелуями властно шепчет Чимин, стараясь собрать мысли в кучу, потому что из-за близости с Чонгуком всё как всегда безбожно путается.       — Почему это? — так же возбуждённо спрашивает Чонгук и всё равно норовит стянуть с него одежду.       — Я сказал, убери руки, — так же спокойно повторяет Чимин и, как только Чонгук открывает рот, чтобы возмутиться, опускается на колени.       Плотный зрительный контакт, его тёмный нечитаемый взгляд, его пальцы, расстёгивающие пуговицы и ширинку… Чонгук снова хватается руками за комод, весь сжимается и замирает, чувствуя необходимость прочистить горло, потому что иначе вряд ли получится сказать хоть что-нибудь, а сказать при этом очень нужно.       — Постой, что ты… — лепечет альфа, давясь вздохом, когда ему рывком приспускают джинсы вместе с бельём.       — Заткнись, ладно? — Чимин улыбается, но сморит далеко не добродушным взглядом, и это почти действует нужным образом, но Чонгуку очень нужно сказать ещё кое-что…       — Подожди, ты… ты не должен, если не хочешь… Чёрт!..       — Я ничего не делаю, если не хочу, — отрезает омега, после чего Чонгук и правда наконец затыкается, плотно сжимает губы, но только лишь на жалкие несколько секунд. Дальше рвутся стоны.       Чонгук чувствует, что позорно краснеет, что уже едва ли может дышать и на долго его явно не хватит, словно ему снова шестнадцать и отсасывают ему впервые в жизни. Он крепко держится за комод позади себя, даже не думает о том, чтобы взять его за волосы, попытаться ввести свой темп. Он просто замирает, зажмуривает глаза от удовольствия и периодически скулит от всего спектра ощущений, на самом деле всё ещё не веря, что Чимин действительно делает это. Это какое-то сущее безумие, иначе не назвать, потому что Чонгук уже успел искусать себе все губы в попытке хоть как-то удержать себя в руках. Сложно, невообразимо сложно сейчас хотя бы не упасть в обморок от происходящего, потому что для невозможно влюблённого и слабого сердцем Чонгука это всё слишком. Чимин, который сидит перед ними на коленях и мерно, в собственном темпе скользит губами по члену, это слишком. И это, возможно, нормально, что Чонгуку напрочь срывает мозг, потому что он не успевает хотя бы подумать о том, чтобы предупредить Чимина, когда с прирывистым стоном и крепко зажмуренными глазами кончает.       На лицо.       Чонгук буквально пришёл в этот мир для того, чтобы за радостью своих редких побед не замечать приближение несчастья.       Он тяжело дышит, распахивает глаза и, первое, что видит перед собой, это белёсые капли на его губах и замершее в шаге от взрыва лицо. Всё возбуждение сразу же переходит в дикую неловкость, Чонгук готов рассыпаться в извинениях, но Чимин слишком быстро встаёт и уходит в ванную. Чонгуку только и остаётся, что подтянуть штаны и поплестись следом, боязливо дожидаясь, пока прекратится шум воды.       Чимин закрывает кран, неторопливо промакивает лицо бумажным полотенцем и, наконец обратив на крайне сконфуженного Чонгука внимание бросает коротко:       — Ты вкусный.       Чонгука торопливо чмокают в щёку, а потом со злорадной улыбкой уходят, позволяя постоять в своём ступоре ещё пару минут и попытаться переварить. Сегодня слишком много неожиданного валится на одного Чонгука, и он совершенно к этому не готов.

***

      Они заканчивают этот полный потрясений день недолгим сексом, и приглушённого света в спальне вполне хватает, чтобы увидеть — Чимин снова улыбается. Он улыбается, когда Чонгук выцеловывае ему живот и грудь, а тёмные волосы щекочут кожу, он улыбается, когда Чонгук подхватывает его на руки и укладывает на кровать, он улыбается, когда альфе не удаётся с перового раза расстегнуть ремень. Его улыбку видеть неописуемо приятно, хоть это и не сравнимо с тем, что испытывает сам Чимин, когда снова находит в себе желание радоваться. Радоваться таким простым вещам, просто наслаждаться их близостью, их взаимным влечением друг к другу. Он восхищается этим чувством, пока просто лежит рядом с ним, поглаживая его волосы, пока слышит его размеренное дыхание во сне, пока сам никак не может уснуть от переполняющих эмоций.       Чимин осторожно выбирается из плена его рук, уходит на кухню за стаканом воды и всё ещё улыбается, но только лишь до тех пор, пока случайно не спотыкается об оставленный около дивана рюкзак. Чимин чертыхается шёпотом и быстро засовывает обратно вылетевшие из открытого отсека бумаги. У него нет в мыслях копаться в чужих вещах, но странные списки сами собой бросаются в глаза. Омега останавливается, хмурится, разглядывая написанные быстрым неровным почерком имена и номера телефона. Некоторые из них подчёркнуты и не имеют рядом с собой цифр, а в тех, что идут ниже, чаще всего повторяется одна и та же фамилия. Подчёркнутые имена кажутся очень знакомыми, и Чимин сразу же хватает свой телефон с дивана, чтобы проверить одну свою догадку.       Именно так. Это имена вампиров, ставших участниками печально известного инцидента в реабилитационном центре на Мёндоне. Чимин торопливо прячет бумаги обратно в рюкзак, совсем ничего не понимая, и берёт с пола последнюю выпавшую вещь — полицейское удостоверение. Сердце в одно мгновение сковывает бесконтрольная злоба. Омега сжимает губы до побеления и не позволяет себе уронить ни единой слезы. Он рывком вытаскивает бумаги из рюкзака и прячет в книжном шкафу. Захлопывает дверь и ещё долго стоит, прижавшись к ней спиной и с яростным блеском в глаза глядя в темноту.       Чонгук полицейский. Чонгук вовлечён в дело, в котором одним из подозрительных лиц фигурирует сам Чимин. Чонгук странным образом упустил этот факт, когда рассказывал о роде своей деятельности. Удивительно, как быстро ложь способно отравить всепоглощающее чувство счастья.