Дождь трупов

      Жизнь мчится с первой космической, события стремительно сменяются, а Чонгук по-прежнему напивается в своей маленькой и жутко неуютной квартире. Справляться с трудностями как-то иначе, кажется, совсем не смог научиться, и потому просто-напросто напивается. Как будто в этом есть хоть какое-нибудь спасение. У него не всегда находятся деньги побаловать себя хорошим ужином, но на бутылку чего-нибудь крепкого он спускает без зазрений совести. Наверно, Чимин смог бы запросто заработать отравление, укуси он его на самом деле. Кстати об этом…       Чонгук в очередной раз сокрушённо стонет в пустоту, понуро роняет голову. Больше чем стыдно за собственную беспросветную глупость, ему до чёртиков страшно. Как мало на деле нужно, чтобы напрочь уничтожить всё с таким трудом построенное. И если раньше Чонгук искренне верил, что поступал правильно, мог хотя бы надеяться, что его действия возымеют результат, теперь оставалось только задаваться одним единственным вопросом:       Какого чёрты ты натворил, придурок?       Ему глубоко непонятно, как именно он решился на подобное, непонятно, как он вообще додумался напиться у Чимина дома. После того, как всё начало так медленно налаживаться, после того, как сам Чимин крошечными шагами двинулся навстречу, после того, как между ними помимо слепой страсти появились нежные объятия, поцелуи, даже слова. Как? Чонгук не берётся искать ответы, хоть весь этот жуткий вечер только и делает что травит себя алкоголем и бесконечным самобичеванием. Чего ему на самом деле хотелось в тот злополучный момент? Чимин озвучил всё пугающе правильно. Чонгук пьяно усмехается и устало падает на спинку дивана. Слова омеги даже сейчас кажутся излишне драматичными, излишне яркими. Его просто пытались запугать. Ну разве может Чимин на самом деле причинить ему боль? Его Чимин, его нежный, влюблённый и трепетный где-то глубоко внутри Чимин. Укусить, ранить, убить? Это не может быть правдой. Чонгук никогда не замечал за ним излишней агрессии, не ощущал, чтобы к нему прилагали силу, не видел даже изменённых вампирских глаз. Ну разве может Чимин?..       Когда он сжал горло, стало страшно. По-настоящему страшно, без какой-либо романтики страшно. В том чувстве не было ничего трепетного, как не было и чего-то возбуждающего. Было просто страшно и всё. Это ощущение опасности бежит по коже мурашками даже сейчас, когда остались одни лишь воспоминания, и может быть, так даже правильнее, ведь Чонгук едва ли не впервые смог задуматься. Так ли беспросветно любят его, как любит он сам? Чувства Чимина всегда казались чем-то вечным, очевидным, словно не существовало ни единого расклада, при котором Чимин бы его не любил, а теперь… Голова кругом, а в горле ком стоит. Неужели такое на самом деле возможно?       Горло жжёт новая порция, Чонгук крепко закрывает глаза, наслаждаясь тем, как вращается невзрачная комната вокруг. Неужели бывает, что ты уверен в чём-нибудь, а потом оно просто берёт и с треском ломается? Бывает, конечно, и от этого так непередаваемо… тошно? Больно? Чонгук не тот, кто способен подобрать точное определение этому чувству. Ему просто плохо до безобразия, вот и всё. Может быть, проще было просто никогда его не встречать? Может быть, его уже давно пора было забыть и отпустить? Если раньше было больно, то от таких мыслей стало больно втройне. Ну как он может хотя бы предполагать, что без Чимина может быть лучше? Каким бы колючим и чёрствым он не был, как бы не пытался оттолкнуть, каждый его исполненный нежностью взгляд, каждый его мягкий поцелуй, прикосновения его рук стоили этого мира целиком. Счастье — это просыпаться с ним в одной постели, просыпаться от жара тела рядом с собой, слышать, как он дышит, как сонливо шевелится, как накрывает его руки своими. Счастье — это шептать ему «доброе утро» куда-то в изгиб шеи, замечать, как он вздрагивает от приятных ощущения. Счастье — целовать его в шею, обнимать за талию и прижимать к себе как можно ближе, а потом соскальзывать к поджатым в животу коленям, протискиваться между ними и оглаживать нежные тёплые бёдра. Счастье — замечать, что он уснул в одной лишь футболке, потому что просто свалился без сил после секса, это чертовски приятно, когда твой возлюбленный доверяет тебе, не прячется от тебя, совсем не притворяется.       Чонгук уже не может вспомнить, было такое наяву, или он только что сочинил для себя это сказочное утро. Рука скользит под ткань домашних штанов, а по щекам слёзы текут, и Чонгук с полубезумным смешком отмечает, что он, кажется, окончательно свихнулся.

***

      Следующий день для обоих рискует стать одним из худших, и это не просто красочное преувеличение. Чонгук идёт на работу, снова ожидая увидеть фото с кровавого места преступления, затеряться в уродующих сознание снимках, а потом слушать доклады с имеющимися данным и пытаться вникнуть в бесконечный поток слишком страшных для восприятия событий. Кровь, кровь, ужас, убийства, снова кровь. Бесчисленные попытки разгадать природу чужого безумия, словно в этих мыслях ответ на один единственный волнующий вопрос.       Кто он?       Как будто за вопросом этим не кроется нечто более глубокое и тревожное.       Кто способен сделать такое своими руками?       Какова величина безумия, способного охватить человеческий мозг?       Как не лишиться рассудка в этой погоне за призраком?       Эти вопросы рождаются неосознанно, они плавают в голове призрачными очертаниями, звучат лишь отголосками, лишь эфемерными, незаключёнными в оболочку слов, чувствами. Страшно, одним словом страшно, и всё. Чонгук не тот, кто станет рассуждать о высокой морали, глядя на окровавленные трупы, но сейчас эти мысли напрашиваются сами собой. Слишком непонятно это всё, просто неподвластно человеческому рассудку, и потому так сильно страшно.       Так или иначе каждый из нас зациклен только на проблемах собственной души. Поэтому Чонгук внимательно слушает поручения детектива — он бежит от всепоглощающего страха, от той пустоты, что казалось такой нереальной и далёкой, а на деле вылилась в нечто вполне настоящее, словно такое естественное. Чонгуку слишком страшно, слишком одиноко, а предвкушение ещё большего страха и одиночества разрывает сердце окончательно. Он не тот, кто способен так просто исправить всё это, а ещё он такой невозможно глупый, потому что хотя бы раньше мог верить, что сможет починить утерянную годами ранее любовь.       Нет никаких отличий и в потянувшихся буднях Чимина. После того, как он грубо прогнал Чонгука из своей квартиры, в ней снова поселилась тишина. И тишина эта, словно повинуясь привычным канонам, оказывалась отнюдь не приятной. Тишина эта давила и выжимала, она душила и взывала за помощью к самому сердцу, что без посторонних звуков билось особенно учащённо. Чимин очень сильно соврёт, если скажет, что ему совсем не больно от произошедшего, он соврёт, если гордо вскинет голову и уверенность заявит — Чонгук ему совсем не нужен. Это будет такая очевидная ложь. Объяснить то, как сильно ему необходим Чонгук, неописуемо сложно. Чимин погряз во лжи себе и окружающим, в той тёмной неосознанной лжи, которой он незаметно окружил всего себя. Здесь эта ложь даёт сбой, он больше не может так. Понадобились какие-то дни провести рядом с Чонгуком, чтобы понять для себя раз и навсегда — Чимин больше не способен существовать без него. Он взрослый и самостоятельный, успешный, богатый, умный и цепкий. Но он такой невозможно одинокий и потерянный без Чонгука, такой маленький и ничтожный, словно брошенный на улице щенок. Эта зависимость неимоверно пугает, но что пугает ещё гораздо сильнее, так это перспектива потерять Чонгука навсегда. Это то, отчего горло противно сдавливает, и так страшно замирает сердце. Эта боль перекрикивает даже волнение, когда Чимин после звонка детектива направляется в полицейский участок. Ему всё равно, пока он едет туда, ему наплевать, пока он не заходит внутрь. Он со всем может справиться, но только не с тем, отчего защитить его способен один лишь Чонгук.

***

      — Добрый день, — здоровается уже знакомая женщина, присаживаясь напротив.       — Вечер, — холодно замечает Чимин, глядя куда угодно, но только не на неё. Прячет взгляд, держится в закрытой позе и так очевидно дрожит. Это началось не в секунду, когда он оказался в допросной, не когда осознал, что на него снова сыплются подозрения. Он задрожал, когда услышал о злополучном лете две тысячи четырнадцатого. Чимину страшно от одной только мысли, и этого уже никак не изменить.       — Мой сотрудник работал с архивом, — спокойно говорит Минджу, не упоминая впрочем, что это всего лишь злосчастный Чонгук по собственной инициативе полез в историю прошлых нераскрытых дел, а потом, по глупости или в порыве чувств, не удосужился закрыть документы и почистить за собой историю. — Можно заметить, что убийства в две тысячи четырнадцатом по некоторым деталям напоминают происходящее сейчас, — альфа смотрит на Чимина пристально, сканируя его своими ярко накрашенными глазами. — Напомню, что вы являетесь свидетелем по одному из тех дел.       Наверно, Чонгуку было бы гораздо проще не видеть этого сейчас. Наверно, ему было бы гораздо спокойнее просто не знать. Но он стоял за стеклом, смотрел на Чимина и мучительно ломался изнутри. Чонгук и ожидать не мог, что будет настолько больно. Он не мог и представить, что увидит Чимина настолько разбитым, настолько раздавленным, крошечным перед своими страхами. Он смотрел на съёжившегося на стуле омегу и абсолютно его не узнавал. Это не может быть Чимин.       Они говорят об убийстве девушки-беты в Пусане, и Чонгук думает только об одном — как сильно ему хочется войти в допросную и загородить Чимина от Минджу. Спрятать его куда угодно, потому что детектив давит на него каждым своим словом, каждым взглядом прижимает его к холодному полу, а Чимин не может и голос подать.       Чонгук не знает этих подробностей, но слышать их сейчас не имеет никакого желания. Не хочется вспоминать то самое лето, свои обиды и слёзы, слышать то, как надломленно Чимин описывает одну единственную ночь. Он говорит, что ничего толком не видел, практически шепчет, что не видел лица или каких-либо отличительных черт. Это был просто высокий мужчина. Мужчина, который совершил насилие над девушкой на безлюдной полузаброшенной улице. Чимин говорит о луже крови, в которой нашёл её, обнажённую и ужасно бледную, уже не живую. Он говорит, как вызвал полицию, что рассказал всё ещё тогда. Минджу показывает ему фотографии, спрашивает, допытывается, совершенно не щадит его, а он рассыпается. Это не поддаётся объяснениям, никто не знает, почему по щекам у него под конец допроса бегут слёзы, почему он едва слово может из себя выдавить. Вероятно, Минджу списывает это на «присущую омегам чувствительность» и отпускает его. Чонгук обессилено опускается на стул, дыша так тяжело, словно секунду назад пробежал марафон. Он остаётся в маленькой комнате с окном в допросную, когда за стеклом гаснет свет.

***

      Кажется, идти туда, где тебя совсем не ждут, это уже слишком привычно. И пусть Чонгук в этот раз кратно больше сомневается, пусть думает наконец, должен ли он там на самом деле быть, он идёт всё равно. Он поднимается на нужный этаж, надеясь не столько на оставшийся неизменным код от двери. Он в одной лишь надежде, что Чимин в порядке. Хотя бы относительно, хотя бы частично. Пожалуйста, пусть он хотя бы способен говорить, хотя бы слушать способен, потому что тогда Чонгук ему просто скажет. Просто выдаст, как сильно он любит его, как дорожит им, как много он готов отдать ради того, чтобы просто помочь ему излечиться.       Квартира оказывается не запертой, но насчёт всего остального Чонгук абсолютно не может быть уверен. Он боязливо проходит, озирается по сторонам широко раскрытыми глазами и просто млеет, когда видит его фигуру. Чимин стоит спиной к двери, опирается руками о высокий комод и очень низко роняет голову. Пиджак небрежно лежит на спинке дивана, прозрачная белая блузка колышется от сильного сквозняка, просвечивая его стройную фигуру. Хрупкий. Он такой невозможно тонкий и хрупкий, что Чонгуку больно от одной только мысли, что он вообще его касался. Маленький и хрупкий, но вынесший что-то ужасное. Чонгук не знает, что именно, но точно догадывается, что дело не только в увиденной смерти. Ему страшно и вообразить, что именно это могло быть, страшно от осознания, что он был абсолютно один. Хочется ударить себя за эту слабость. Ему страшно сейчас? А какого было Чимину тогда?       — Проваливай, — непривычно низким голосом бросает омега, шагает к книжному шкафу, намеренно держась спиной и не показывая Чонлуку лицо.       — Чимин…       — Проваливай, и вещи свои забирай! — он берёт с полки какие-то бумаги и швыряет Чонгуку в лицо, на секунду даря ему свой взгляд. Взгляд, полный разочарования, недоверия, страха в какой-то степени. Чонгук дыхание теряет от такого взгляда и не сразу осознаёт, что за листы с шорохом опускаются на пол.       Бумаги с работы. Чонгук чудом находит в себе силы осознать, какой же он беспросветный идиот.       — Прости меня, — вылетает само собой вместо вместо таких ожидаемых оправданий. А Чимин, он не стальной, но кажется очень к той же стойкости близок, потому что останавливается на второй ступени лестницы, замирает, но не возвращается обратно. Не идёт и вперёд. — Чимин, я… — Чонгуку слабо в это верится, но ему дают возможность оправдаться, а может быть, у Чимина просто больше не остаётся сил уходить. Напрочь иссяк. — Я не знаю, почему солгал тебе. Я знал, что ты подозреваемый, я боялся спугнуть тебя.       — Ты специально втёрся ко мне в доверие? — холодно проговаривает Чимин, слегка оборачиваясь к нему. Так страшно услышать признание, так страшно снова окунуться и в ложь. Чимин не готов быть сильным сейчас.       — Что… — задыхается от страха Чонгук. — Нет! Я не… Конечно же, нет!       — Зачем тогда? — он медленно оборачивается, а Чонгук захлёбывается выступившими на глазах слезами. Чимин такой невозможно усталый. Это ощущение проникает в душу смотрящему на него, оно сдавливает болью виски, душит.       — Чимин, я… я люблю тебя, — шепчет Чонгук, маленькими шагами подбираясь к лестнице, хватаясь за перила, чтобы к чёртовой матери не упасть, со всей осторожностью шагая на ступень выше, но замечая, как решительно Чимин отступает тоже.       — Ты видел допрос сегодня? — грубо спрашивает.       — Я…       — Я знаю, что видел, — обрывает его лепет Чимин. — Вместе с фотографиями лежала записка. Минджу предложила закончить разговор лично, если я хочу ещё что-то объяснить, и этот факт не коснётся дела. Я сразу подумал, что ты был за стеклом.       — Ты согласился на её предложение? — не дыша спрашивает Чонгук, воздух вокруг накаляется.       — Да.       — И что ты ей сказал? — во рту пересыхает, тело мерзко потеет от волнения.       — Рассказал, почему не смог запомнить всех деталей преступления, — Чимин говорит страшно холодно и ровно. Так, словно вот-вот взорвётся. — Почему сбежал, как только увидел полицию.       — И почему же? — едва слышно сипит альфа. Пальцы цепляются за перила до побеления, ещё немного и сломает их, или сломается сам.       Чимин смотрит на него и молчит так неописуемо долго, что невозможно и описать. Словно всё время мира, собирается в этом моменте, чтобы окончательно уничтожить Чонгука, чтобы выжать его без остатка.       — Ты думаешь, я оставил тебя тем летом просто так?       Он стоит так недосягаемо высоко, сквозняк колышет его рубашку, и Чонгуку хочется плакать.       — Я не мог представить, что ты прикоснёшься ко мне.       Кажется, он понимает. Стремительно от своей догадки закрывается. Не хочет признавать такую реальность. Он к ней не готов.       — Меня изнасиловали той ночью, Чонгук.       Звучит как страшная история, как выдумка, как что-то чужое и далёкое. Это не может быть о нём. Такое не могло произойти с ним.       — Это было трое альф. Все были вампирами. Я был полуголым и истекал кровью, когда увидел убийство. Нужно объяснять, почему сбежал? — последнее звучит слишком едко, и Чонгук не выдерживает, срывается.       — Чимин, пожалуйста!..       Он плачет, он искренне плачет, когда смело шагает вверх, туда, где он недосягаемо высоко стоит. Замер и даже не пытается пошевелиться. Чонгук стискивает своими губительно огромными руками его скрытую тонкой рубашкой талию, утыкается лицом в грудь и громко плачет. Безудержно, навзрыд.       — Прости, что оставил тебя, Чонгук, — из его голоса исчезает всякий яд. Кажется, ему и правда ужасно больно за этого человека. — Я не мог по-другому.       — Пожалуйста, прекрати, — сквозь слёзы шепчет Чонгук.       Не может? Для него это непосильно. Чимин справился, а он нет. Он нуждается в помощи, не может и осознать, насколько он жалкий, когда ищет поддержки в том, кто уничтожен напрямую. Чонгуку больно от того, что не способен помочь ему, больно, что сам он в осознании маленького испуганного Чимина относится к тем тварям, что надругались на ним. Больно, что в этом глубоко изрененном человеке всё ещё находится место на сострадание к любимому.       — Чонгук, — он зовёт мягко, кладёт руки на голову, поглаживает волосы, — я справился с этим.       Звучит как ложь.       — Может быть не до конца, но… ты ведь рядом?       — Всегда.       — Тогда мне нечего бояться?       «Да» тонет в слезах. Чонгук слишком разбит, чтобы верить в правдивость его слов, чтобы верить, что все страхи уже покинули этого омегу, что сам он способен хоть что-нибудь для него сделать.       — Я доверяю только тебе, — роняет Чимин, — пожалуйста, не забывай этого.       И не предавай меня.       Никогда.