Дождь трупов

      Сердце предательски громко отбивало в ушах, пока он мчался по разбитому асфальту знакомой с раннего детства улицы. По стенам невысоких домов ползли пышные ветви, в жарком июньском воздухе стоял стрёкот кузнечиков, солнце палило на чёрную короткостриженную макушку. Омега шестнадцати лет остановился на самой окраине, где дорога сменилась густой травой, а перед глазами раскинулись невысокие холмы с редкими островками цветущий кустов.       По округе прокатился радостный возглас, и то же самое сердце забилось утроенно. Чимин закрутился на месте, прислушиваясь, чтобы различить в густом зное звуки катившихся по пыльным камням колёс. Тёплый ветер ударил в лицо, и на дороге показалась худощавая фигура на стареньком двухколёсном велосипеде. Метал скрипел под каждый нажимом на педали, натужно перебиралась цепь, а под колёсами хрустела мелкая галька, но всё это абсолютно перекрывалось, когда пространство между ними наполнял звонкий смех.       — Чимин-а! — крикнул Чонгук, забыв добавить «осторожно», потому что велосипед на такой дороге совершенно неуправляемый, а он крутит педали и несётся во весь опор с небольшой горы.       — Я твой хён! — громко отвечает Чимин, но в тут же секунду широко и искренне улыбается, потому что улыбается и смеётся Чонгук. У них это взаимно.       Пыль поднимается в воздух, когда маленький альфа подъезжает и соскакивает на сухую землю. Ему всего четырнадцать, но с хёном он уже давно одного роста. Чимин часто злится, по-детски дует губы, но Чонгук всегда лишь сильнее смеётся. По-доброму смеётся, никогда не стремится его задеть, потому что его хён, он… он до прерывистого дыхания красивый.       — Залезай, — альфа кивнул на металлический багажник после того, как накрыл его снятой с себя рубашкой.       Чимин держался за переднее сиденье и иногда задевал пальцами чужие бёдра, не прикрытые короткими летними шортами. У маленького Чонгука на каждом таком прикосновении замирало сердце. Чимин забавно ойкал на каждой глубокой яме в асфальте, и у Чонгука дыхание срывалось всякий раз, когда его голос касался ушей.       Они ехали по шумному от детских криков пригороду, ловили лицами сухой горячий воздух, и для Чимина не была в этом мире больше ничего, кроме маленькой родинки на шее его младшего альфы. Иногда так сильно хотелось поцеловать, и это чувство застревало в голове на долгие часы после встречи, когда омега лежал на широкой кровати в своей комнате и долгими часами смотрел на звёздное небо за окном. Он тоже умел мечтать, и часы этих фантазий сочетались с одним простым осознанием — Чонгук делал точно так же. После прогулок так же погружался в яркие воспоминания, высказывая свои чувства горячей тишине многочисленных летних вечеров. В голове чужой смех, дни, проведённые вместе и миллионы неозвученных «люблю».

***

      Чимин тяжело и недолго спит, а когда встаёт утром с постели, почему-то точно знает, что найдёт Чонгука в своей квартире. Какой-то глубинное чувство подсказывает, что этот альфа ни за что и никогда не уйдёт, и Чимин ловит себя на мысли, которая больше не является новостью — он совсем не хочет его куда-нибудь отпускать.       Он спускается по лестнице и уже тогда замечает, что с кресла стащен тёмный вязаный плед, а на диване кто-то беззвучно лежит. Совершенно беззвучно, так обычно не спят. Омега берёт себя в руки и шагает вниз, опускается на диван совсем рядом и решает для себя окончательно — он не ошибается. Не ошибается, когда идёт к нему с извинениями, не ошибается, когда осторожно касается его спутанных чёрных волос, не ошибается, когда так невыносимо сильно любит.       Чонгук резко распахивает глаза от этого прикосновения, хоть и замирает ещё многим раньше –когда слышит шевеление на втором этаже квартиры.       — Давно не спишь? — тихо спрашивает Чимин, через неловкость продолжая поглаживать его волосы.       — Нет, — кратко отвечает Чонгук и садится, грубовато отталкивая от себя это невесомое прикосновение. Тут же смущается, — прости, — я не хочу тебя оттолкнут, и я не обижен, если ты…       — Чонгук.       — Нет, правда. Я виноват перед тобой тоже, это вообще всё было очень глупо, и я…       — Чонгук, — ещё раз спокойно зовёт Чимин и разводит руки. Альфа порывисто выдыхает и тут же крепко стискивает за талию, едва не сбивая омегу с дивана.       — Я люблю тебя, — шепчет на ухо, невесомо целует в висок.       — Я не ревную, — с нажимом, словно через силу отвечает ему Чимин. — Просто я… я не привык. Я уже не помню, какого это… быть с кем-то.       Чонгук молчит, поглаживает его спину под ночной рубашкой.       — Я доверяю тебе, правда. Обещаю, я научусь контролировать свои эмоции, а это именно они, потому что поводов ты никогда не даёшь, – на последних словах мягко усмехается омега, зарываясь пальцами в его волосы.       Чонгук замирает с широко раскрытыми глазами и тут же ощущает такой мерзкий жгучий стыд. Он мягко отстраняется, недолго смотрит снизу вверх.       — Вчера мы были с Тэхёном, — тихо начинает он. — Я напился после этого один и бродил по улицам, потому что…       — Ты не должен отчитываться передо мной.       — …потому что он меня поцеловал.       Чимин медленно склоняет голову набок, тонка прядь падает на лоб, хочется протянуть руку и убрать, но Чонгуку кажется, он вовсе этого не достоин.       — И что ты?.. — осторожно спрашивает омега, пытаясь заглянуть в опущенные глаза.       — Я не подхватил. Я люблю его, но только как друга, — тихо проговаривает Чонгук, и эти оправдания отражаются заученным текстом. Он повторял это про себя всю ночь напролёт. – У меня один единственный омега на всю жизнь и другие мне не нужны.       Сердце бьётся быстрее, чем мозг успевает вникнуть. Чимин иногда чувствует себя глупым, но совсем ничего с этим сделать не может.       — Переживаешь за вашу дружбу? — вместо всего, что можно было сейчас сказать, спрашивает Чимин.       — Очень сильно, — вздыхает альфа.       — Нужно будет поговорить об этом с ним, — Чимин накрывает его ладонь своей. Прощать и понимать — это не так уж и сложно. Приятно, если хотя бы попытаться.       — Я не знаю, как, — уже в плечо ему шепчет Чонгук, снова обнимая.       — Позволь себе отдохнуть, а потом подумай об этом снова. Мы можем… съездить куда-нибудь?       Неудержимая улыбка греет губы. Этот омега меняется на глазах, а Чонгук радостно от того, насколько легче и спокойнее он становится. Непередаваемо.       — Родители давно зовут нас в гости, — осторожно роняет альфа.       — Нас? — хмурится Чимин.       — Ну, я рассказываю им о своей личной жизни…       — Ужасно, — на полном серьёзе досадует омега. — Насколько сильно они ненавидят меня после того, как я бросил тебя?       — Они понимают, что что-то произошло, — заверяет его Чонгук, беря его ладони в свои и притягивая к своим губам. — Пожалуйста, давай съездим.       — А они не… как быть с тем, что я вампир? У вас дома столько людей, детей…       — Они знают, что ты вампир, — немного виновато улыбается Чонгук. — Они всё равно хотят видеть тебя.       Чимин недоверчиво смотрит в чужие наполненные надеждой глаза. Как такое может быть? Как родители Чонгука могут ждать его с распростёртыми объятиями, если родные мама и папа не хотят смотреть своему сыну а глаза. Чимину настолько знакома неприязнь в чужих глазах, знакомы отвращение и страх. Разве к нему хоть кто-нибудь может относиться иначе? Кроме Чонгука. А Чонгук так влюблённо смотрит… Неужели и его родители будут смотреть на него всё с тем же оставленным в детстве теплом?

***

      Омега в нерешительности замер на пороге, бегло осмотрел себя в отражении стекла. Короткие жёлтые шорты, ажурный белый свитер до самых бёдер, взлохмаченные ветром розовые волосы. Он уже был у Чонгука дома, но тогда здесь царила тихая пустота. Теперь же дом кипел, и это слышно даже снаружи. Чимин, выросший в вечной тишине маленькой семьи, к такому совсем не привык.       — Открыто! — прозвучало изнутри, когда омега робко постучал. Открывать дверь чужого дома самостоятельно немного неловко, проходить внутрь, оглядывая отдалённо знакомый интерьер — тоже. В маленькой прихожей концентрированный солнечный свет, аккуратные ряды около десятка пар обуви и худая трёхцветная кошка на продавленной подушке.       — Привет, — едва слышно шепчет омега, с трудом останавливая себя от прикосновения к мягкой даже на вид шерсти — в руках небольшой пирог, а предстать перед хозяевами на корточках будет крайне неловко.       Омега прошёл мимо, по памяти следуя в заставленную кухню, наполненную сейчас натужным детским плачем. Чимин заглянул в проход между тумбой и буфетом с посудой, с интересом уставился на сидевшего на полу ребёнка. Чимин не в крайнем восторге от детей, но ладить с ними странным образом умел.       — Что такое? — примирительно прошептал омега, оставив пирог на столе, а руки протянув к мокрым от слёз щекам.       Малыш захлебнулся, уставился огромными глазами на присевшего рядом омегу. Добрая улыбка мгновенно согрела, и причины для слёз тут же вылетели из головы.       — Покажите мне героя, который смог его успокоить! — в кухню ворвался громкий и явно облегчённый голос, и Чимин мгновенно вскочил на ноги, приветствуя поклоном женщину с красивыми, закрученными на концах чёрными волосами. — Ах, это ты. Привет, Чимин-а!       Омега не успел хоть что-нибудь произнести, как его по-свойски сгребли в объятиях и мягко погладили по спине.       — Боже, в чём ты? — беззлобно удивилась женщина, оглядывая белый свитер с редкими и словно намеренно сделанными дырками. — Дать что-нибудь переодеться?       Чимин смущённо покраснел, неловко перекатываясь с пяток на носок. Может быть, кто-нибудь уже спасёт его?       — Это модно, мам, ты не понимаешь! — с лестницы в одну секунду слетел Чонгук, показываясь в кухне, усаживая на стул второго ребёнка и тут же уже таким привычным жестом обнимая омегу за талию.       — Конечно, не понимаю, — проворчала женщина, быстро складывая контейнеры с едой в сумку, но Чимин уже не слышал – что-то сдавило уши, когда Чонгук мягко чмокнул прямо в губы. От таких прикосновений всегда какое-то смятение непонятное, и лёгкое нарушение дыхания. Чимин каждый раз думал, что пройдёт, а потом с радостью на душе убеждался — дальше только ярче.       — Точно не хотите поехать с нами? — на кухне появляется вторая женщина — тётя Чонгука, насколько запомнил Чимин.       — Не думаю, что это вообще уместный вопрос, — заметила мама Чонгука, отстраненно улыбаясь чему-то своему.       — Мы отлично проведём время вдвоём, а вы развлекайтесь там в своих палатках, — парировал Чонгук, помогая собирать вещи, попутно ставя тарелку с едой младшему брату и не забывая касаться немного сконфуженного Чимина всякий раз проходя мимо.       — Никто и не сомневается. Соён, помнит себя в ваши годы, — добавила тётя, посмеиваясь над сестрой.       — В пятнадцать лет я ещё не ночевала с омегами…       — Мам! — возмущённо застонал Чонгук.       — Не ной, Гук-и. И вообще, иди лучше помоги уложить вещи в машину.       Чонгук тут же без вопросов унёсся с кухни, Чимин успел только жалобно посмотреть ему вслед. Он всегда был очаровательным омегой, но разговор с чужими родителями — это в любом случае неловко, особенно, если это родители парня, с которым вы уже долгий год влюблённо друг на друга смотрите, ещё совсем робко учитесь целоваться, а сегодня и вовсе впервые ночуете вместе.       — Не бойся меня, ладно? — усмехнулась Соён. Она поглядывала на Чимина, пока торопливо резала овощи. И правда волшебный, как однажды выразился Чонгук. Альфа смотрела на парня, в которого так пылко влюблён её сын, и так хорошо понимала каждую его смущённую эмоцию, его блеск в глазах, его пылающие от волнения щёки. Чимин старше, и это ощущалось. Ему уже семнадцать, если не изменят память, и возможно, для пятнадцатилетнего Чонгука это целая пропасть. В будущем они обязательно перестанут ощущать это время, но пока Чимин его хён, и кто сказал, что это может быть плохо? — Мне ты нравишься не меньше, чем Чонгуку.       Чимину ничего не осталось, кроме как густо покраснеть и опустить голову, чтобы спрятать улыбку — приятно.       — А Гук-и от тебя в восторге, — продолжала альфа. – Все время только о тебе и говорит, а об этой ночёвке вообще, — она игриво вскинула бровь, — давно уже нас всех из дома выгоняет.       Чимин уже не знал куда себя деть, но смущение это было целиком и полностью приятное. Они очень много говорили об этом, примерно столько же, сколько осыпали друг друга намёками, сколько заигрывали и робко давали понять — оба уже готовы зайти дальше поцелуев и прикосновений сквозь одежду.       — Не скажу, что меня это не пугает, — чуть тише заметила альфа, — всё-таки я его мама, а мамы не умеют без волнения.       «Правда?» — про себя грустно усмехнулся Чимин. Кажется, ему подобное никогда не было знакомо.       — Тем более, что ты старше… Это не проблема, правда, — она продолжала, а Чимин замечал странное — она по-настоящему волновалась. Бесспорный авторитет в лице родителя рушился на глазах, но тут же проступало другое — живая человечность. Родители тоже способны чувствовать и волноваться. По мнению Чимина это гораздо важнее. – Просто Чонгук ещё совсем ребёнок, поэтому… поэтому я завожу этот разговор с тобой, вот…       — Я всё понимаю, — внезапно для самого себя Чимин с улыбкой пришел ей на помощь. — Мы обсуждали это. На самом деле, Чонгук, очень ответственный.       Чимин представлял себя сконфуженным улыбающимся смайликом. Потому что, да, он счастлив так легко говорить с родителем (пусть и не своим) о сексе. Это до безумия волнительно, но вместе с тем успокаивающе. Проговаривая вслух, он словно готовит самого себя.       — Ты спас меня, — облегчённо выдохнула Соён. — Ладно, пора бы нам уже ехать. Хорошо вам провести время, — она ещё раз приобняла Чимина на прощание, и омега на мгновение успел понять — он не хотел бы быстро прощаться с этим теплом.       — Вам тоже, — шепнул вслед, с громким вздохом замирев на кухне и слушая, как большая шумная семья загрузилась в две машины, Чонгуку отдали последние предостережения, а потом гравий проскрипел под колёсами и наступила тишина.       — Уехали, — возвестил Чонгук, безумно смущённо улыбаясь и робко шагая навстречу.       Чимин упирался поясницей в шкафчик, не отрывая взгляд от этого чуда с фиолетовыми волосами. Красивый, до безумия мягкий и нежный, влюбленный до искр из глаз и такой невозможно притягательный.       Последний шаг, альфа мягкой обхватил поперёк талии. Поцелуй теперь не в губы — в шею. Мурашки по коже, и только глупая неконтролируемая улыбка на вопрос «чем займёмся, хён?».

***

      — Милый, я помню дорогу, — улыбка сквозит лёгким ехидством, когда Чонгук в очередной раз пытается указывать направление, совершенно забывая, что Пусан родной и Чимину тоже, а сам омега прожил здесь без малого семнадцать лет.       — Да-да, — отмахивается Чонгук, уже без опаски укладывая ладонь на чужое бедро. — Когда твои родители переехали отсюда? Лет пять назад, — сам же отвечает. — Так что подозреваю, ты здесь уже давненько не был.       — У меня хорошая память, — замечает Чимин, сворачивая на тихую узкую улицу, — а появляться я здесь перестал не по причине переезда родителей.       Они останавливаются на светофоре, омега многозначительно заглядывает в чужие слегка потупившиеся глаза. Спрашивать неловко, а сам Чимин вряд ли захочет изливать душу. Чонгук догадывается, что родителей омега уже давно не навещает, но до конца не может знать, что произошедшее отразилось на них даже больше, чем на жертве той самой ночи. От Чимина открестились как от человека потерянного и крайне не приятного, а новая вампирская сущность принесла ещё массу неприятностей в виде стыда, страха, отвращения. Возможно, в какой-то момент Чимин и его родители просто перестали друг для друга существовать.       — Приехали, — первым замечает омега, когда они подъезжают к знакомому дому. — Где можно припарковаться?       — Во дворе. Я открою, — Чонгук поспешно выскакивает из машины и заходит во двор через калитку, чтобы вручную открыть ворота изнутри.       Руки сжимаются на руле, и Чимин слегка пригибается, как бы обращая внимание на дорогу, но на деле инстинктивно сбиваясь в комок. Без Чонгука некомфортно. Это ощущение, словно тебя одного в магазине бросила мама, а ты едва ли не прячешься под скамейку от страха и тушуешься от малейшего звука со стороны. Чимин не до конца понимает свою такую реакцию, но оказаться в доме Чонгука по-настоящему страшно. Само слово «семья» разбегается мурашками по коже, потому что отвращение, отторжение, осуждение. Чимин видел на примере семейства Чон, что по-другому действительно может быть, вот только было это настолько давно, что те ощущения всё больше кажутся мнимым плодом собственного воображения.       Машина закатывается во двор, позади запиратся металлические ворота. Чимин берёт себя в руки прежде, чем выходит на улицу. Кажется, пытка начинается уже сейчас — он уверен, из окон на него уже кто-нибудь смотрит.       Чонгук дожидается его на пороге, кладёт руку на талию, ощущая чужое волнение кожей, и не открывает дверь сам — звонит.       — Наконец-то вы доехали! — раздаётся изнутри, и счастливая улыбка сама собой растягивается на губах. Чон Соён ничуть не меняется с последней их встречи. — Вы посмотрите на него! — восклицает женщина. — Пак Чимин, я была уверена, что ты самый прелестный омега на свете, когда ты был ещё нескладным подростком, но теперь… Это же настоящий принц!       Чимин сконфуженно смеётся и сейчас ощущает себя именно тем самым подростком, что не знал, куда деться, когда впервые разговаривал с этой альфой. Годы пролетели, он повзрослел, подрос, чуть раздался в плечах, но перед ней всё так же робеет.       — Полегче, пока тебя не приревновали, — ворчит Чонгук, пока его мама стискивает в объятиях Чимина, а собственного сына игнорирует.       — Да кто посмеет? — усмехается женщина, всё-таки обнимая Чонгука, возвыщающегося над ней на целую голову, в объятиях. — А ты не умничай и не сутулься!       — Привет, — в дверном проёме появляется невысокая женщина с красивым чёрным каре и большими блестящими глазами под чёлкой. — Наконец-то добрались.       — Привет, — улыбается ей Чонгук, сначала чуть кланяясь, а потом нагибаясь, чтобы обнять. Чимин видит её впервые. — Это Чимин — альфа представляет их друг другу, — а это Ёнджин, мамина омега.       — Без пяти минут супруга, — осторожно замечает Соён, на что получает только недоверчивый взгляд сына.       — Я скорее сам замуж выйду, пока вы решитесь наконец расписаться.       Чимин с интересом оглядывает Ёнджин, только сейчас вспоминая, что у Чонгука всегда была одна только мама. Альфа, так и не нашедшая себе достойного спутника жизни, но всё равно мечтавшая о детях. Чонгук никогда не делал тайны из того, что появился на свет не совсем обыкновенным образом, как в своё время это не скрывала от него и Соён. Может быть, для кого-то это всё ещё казалось странным и запретным, но Чимин напротив видел пример полноценной семьи. Полноценной в плане здоровой и благоприятной обстановки, в любви и заботе о детях, в расстановке приоритетов с акцентом на уважение к себе, заботу и любовь. У самого омеги родителей двое, но их держащийся на неведомом нечте брак, совсем никого не делает счастливым, и в этом принципиальная разница.       В небольшой гостиной душно и горячо от яркого жёлтого света, воздух пухнет от избытка разномастных голосов. Чимин видит знакомые и не очень лица, видит, как время изменило эту семью — кого-то ощутимо состарило, кого-то вытянуло в росте и заставило расцвести. Омега садится рядом с Чонгуком и первые полчаса только и делает что учтиво улыбается, коротко отвечает на вопросы и вежливо спрашивает в ответ. В остальное время просто смотрит. Разглядывает. Впитывает. Эти ощущения от нахождения в кругу семьи несравнимы ни с чем, потому что Чимину попросту не с чем сравнивать. Для него за поворотом «семья» одно сплошное ничего. Для него это глухо, непонятно, далеко, и точно так же для него с заботой и теплом в чужих глазах, и потому он просто по-человечески тушуется. Теряется, когда у него интересуются, чем он занимается в жизни, как любит проводить время и какой фильм недавно посмотрел. Краснеет, когда его называют красивым и привлекательным, когда повторяют, что Чонгуку с ним очень сильно повезло. Сжимается внутри, когда неосознанно тянется к молнии на кофте, чтобы спастись от духоты, но замирает, вспоминая, что не просто так искал сегодня одежду с высоким воротом. А потом Соён мягко касается его плеча и шепчет «всё в порядке, не переживай», и Чимин обнаруживает, что к такому он абсолютно не готов. Как можно быть готовым к чужому безоговорочному пониманию и доверию без малейших преград?       Чимин расслабляется только ближе к позднему вечеру, когда Чонгук под действием небольшого количества соджу любвеобильно льнёт к нему и точно довольный кот трётся щекой о плечо. Они ещё по дороге сюда решили, что останутся на ночь, как бы сильно это Чимина не напрягало, но он всё равно ужасно смущается, когда многие гости расходятся, а оставшиеся начинаю раздумывать, кто куда ляжет спать в этом маленьком доме, потому что…       — Они сохранили мою комнату на чердаке, — через плечо улыбается Чонгук, помогая маме мыть посуду.       — Мы уместимся там? — осторожно спрашивает омега, а потом вот уже в который раз за один этот вечер густо краснеет.       — Прекрати Чимин-а, раньше ведь как-то помещались!

***

      В комнате на чердаке горели одни только тёплые гирлянды, омега поднимал голову, подставляя лицо под их медленно мерцающий свет. Розовые волосы лезли в глаза, но он не отваживался убрать их, ведь пришлось бы менять положение. Он лежал на неширокой кровати, упираясь локтями в разноцветные подушки, пока его живот медленно покрывали робкие поцелуи. Любимый белый свитер быстро исчез из поля зрения — наверно, измятым покоился где-нибудь на краю.       Собственные острые колени казались чем-то неправильным в этой комнате. Наверно, потому что между ними так неожиданно оказался такой же раздетый до трусов Чонгук. Чонгук, у которого придательски спирало дыхание от близости к чужому возбуждению, Чонгук у которого поцелуи выходили отрывистыми и сухими от того, как страшно было опуститься ниже. Он ведь совсем ничего не умел, он такой ещё невозможно юный, и пусть хён перед ним такой же девственник, он всё-таки хён, а значит хоть чуточку смелее.       Этот свет предательски пульсировал, он словно вспышками отражался под опущенными веками, когда Чонгук подбирался ближе на руках, целовал в губы, чтобы не смотреть в глаза. Неловко, а сердце так громко стучало, что стыдно. Почему он так робел перед тем, кого так сильно любил? Потому что едва ли научился прикасаться к самому себе, а в руках уже оказался омега. Любимый и такой неописуемо прекрасный омега. Чонгук тихо пискнул, когда чужая горячая ладонь оттянула резинку боксеров. Июньская жара за окном усилилась стократно, фонари над головой замерцали неистово, и альфа больше не знал, куда себя деть. Страшно, горячо, неловко, желанно, непонятно, притягательно, неизведанно… Он что-то бесконечно смущённо шептал, когда медленно погружал хорошо смазанные пальцы внутрь. Тепло, влажно, ужасно волнительно. Пальцы сжимало, а у Чонгука словно температура поднималась. Чимин кусал свои губы прямо у него перед глазами, и это было слишком ярко, осязаемо. Чонгук не сдерживал себя и тянулся вперёд, кусал уже сам, собирая губами тихие вздохи.       Пока чужая ладонь натягивала на него презерватив, по телу синхронно прокатывалась волна возбуждения. Прохладная смазка, мягкий силикон, а потом снова жар. Непередаваемо сильный, пульсирующий, живой. У Чонгука перед глазами темнело, и никакое назойливое мерцание не могло больше задеть. Сводило мышцы, иногда было больно, иногда неприятно, но всё сливалось, теряло суть. Чонгук не запомнил, насколько плохо вышло, потому что абсолютно лишено значения. Что могло заполнять его сознание кроме того чувства единения, той эйфории, чистого растворения друг в друге? Только его сверкавшие в такт гирлянде глаза.

***

Conan Gray — Heather

      — Ты бы стал встречаться с самим собой, — неожиданно спрашивает Чонгук, замирая своим завораживающим взглядом снизу вверх.       Они лежат на довольно узкой постели — Чимин на подушках полусидя, Чонгук у него между ног. Оба в одежде альфы, оба разморенные после душа, уставшие после долгого семейного застолья.       — Странный вопрос, — Чимин по привычке удивлённо клонит голову набок, неуверенно улыбается и так же быстро перестаёт. Не понимает, чего от него добиваются.       — Обыкновенный, — пожимает плечами Чон, укладывая голову на его живот.       — Нет, — без раздумий отвечает Чимин.       — Нормальный вопрос… — смешно хмурится Чонгук, по-ребячески обижается и отводит взгляд.       — Нет, не стал бы, — Чимин поясняет, изучающее скользя по его лицу альфы, убирает со лба выбившуюся влажную прядь.       — Почему?       Омега задумчиво теряется взглядом в его тёмных волосах. Почему? Сложно ответить, но Чимин притом осознаёт глубокую категоричность своего решения. Никогда и не при каких обстоятельствах. Он нравится себе, считает себя успешным и во всех смыслах состоявшимся человеком. Хотелось бы иметь такого партнёра по бизнесу, может быть, близкого друга, но… Чимин непроизвольно кривит лицо, внезапно осознавая, что является последним человеком, с которым хотелось бы провести жизнь. Иронично.       — А ты хотел бы? — омега резко переводит тему, Чонгук обиженно дёргается, горя желанием узнать ответ.       — Хотел бы, — поспешно отвечает он, — я неудачник и та ещё заноза сам знаешь где, но, мне кажется, из меня выходит неплохой такой партнёр, — быстро и легко выдаёт Чонгук. — Так что насчёт тебя? Почему нет?       Чимин недовольно хмурит лицо, ёрзает под тяжестью чужого тела и отворачивается, ещё раз спрашивая у самого себя. Почему же нет?       — Мне кажется, я ничего хорошего не могу принести в отношения, — неуверенно говорит омега, зачем-то отнимая пальцы от чонгуковых волос. Словно не заслужил касаться их. Эти мысли только ярче после того, как довелось ещё раз увидеть, как может быть. Семья Чонгука согревает сердце, но вместе с тем нагоняет тоску — он никогда не сможет так же.       — А что, по-твоему, ты должен приносить в отношения?       — Наверно… — Чимин вздыхает и говорил первое, что приходит в голову. Первое, что он мог отметить в своей привязанности к Чонгуку. — Наверно, это спокойствие, комфорт.       — И с чего ты взял, что не можешь его давать? — по-доброму усмехается Чонгук, чуть приподнимаясь на локтях, пытаясь заглянуть в глаза, дотянуться до самой сути, пока ему начинают это позволять.       — Не могу, — упрямится омега. — я эгоист и забочусь только о себе.       — Все люди эгоисты. Не любишь себя за то, что слишком любишь?       — Нет, я… — омега тушуется, совсем закрывается, скрещивая руки на груди, словно отстраняясь от него и его таких непонятных слов.       — Честно? — осторожно спрашивает Чонгук и сразу же говорит: — ты грубый и часто агрессивный. Ты непонятный, сложный, и зацикленный на себе, да. Но… — снова укладыввет голову ему на живот, давя на кожу подбородком. — Но когда через всё это проглядывает тот Чимин, которого я помню с детства… Я чувствую себя самым счастливым на свете.       Омега завороженно смотрит ему в глаза.       — И каким он был раньше? — спрашивает не дыша.       — Любящим в первую очередь, — Чонгук пытается говорить спокойно, но мелко дрожит от волнения. — Он поднимал настроение, поддерживал и… очень много улыбался, — он протягивает руку и касается чуть покрасневшей щеки. Чимин испуганно вздрагивает. Неужели это про него?       Чонгук поднимается на руках и через секунду оказывается прямо перед глазами, чтобы забрать такой необходимый сейчас поцелуй.       — Не знаю, в каких мы отношениях, но если ты хочешь знать, почему я хотел бы прожить с тобой всю свою жизнь, я тебе скажу так: не нужно обладать каким-то качествами, чтобы я был влюблён в тебя. Мы просто нашли друг друга, вот и всё.       Омега хмурится, принимая услышанное, и сам не замечает, как малодушно цепляется за него, как сдавливает пальцами тёплую кожу. Его никто и никогда так сильно не любил. Это пугает, это странным образом гнетёт, но окрыляет так непередаваемо прекрасно, что омега поддаётся, совсем не оставляя себе попыток вернуться в своё тёмное «назад». Может быть, хватит бояться бескорыстного чистого чувства? Может быть, он и сам сможет так?..