Дождь трупов

            Дружба между омегой и альфой для многих считается мифической. Так уж завелось — если двое людей разного пола испытывают друг к другу интерес, рано или поздно они обязательно окажутся в постели. Юнги с такой установкой вырос, с лихвой наслушался высказываний консервативных родителей, а потом очень сильно удивился. Юнги всегда был достаточно влюбчивым, но к Чонгуку странным образом не тянуло. Точнее тянуло, но совсем иначе. С Чонгуком было интересно с первых секунд, с ним моментально нашёлся общий язык, как будто они и вовсе провели вместе детство. А ещё Чонгук всё-таки оставался представителем другого пола, и Юнги, который активно менял партнёров в то время, занятно было узнать, как устроены альфы изнутри.       — Что конкретно вам нравится в омегах?       — Чем вас можно заинтересовать?       — А вы любите, когда…       Юнги тогда и не понимал, насколько глупы вопросы спрашивал, а Чонгук сначала молча удивлялся тому, что вбито в голову омеги, а потом начал пытаться объяснять.       — Юнги, мы же все одинаковые, правда? У нас нет каких-то определённых качеств, как нет их и у вас. Дело же в связи двух личностей, а не в каком-то мифическом влечении.       Юнги сначала не понимал, а потом понимать всё-таки начал и вместе с тем безумно удивлялся, как многогранен на деле мир. Выходит, общество и правда не состоит из альф и омег. Выходит, его основой являются просто люди?       Когда пора подобных глупостей миновала, омегу стали волновать другие, более конкретные вопросы. Гон всё ещё оставался чем-то невиданным и страшным, при условии, что Юнги уже полгода состоял в отношениях с альфой и в ближайшие месяц собирался выйти замуж. Хосок был прекрасным во всех отношениях, разве могли возникнуть хоть какие-то проблемы?       Могли, конечно. Судьба здесь сыграла злую шутку, объединив двух людей из семей с весьма консервативными взглядами в новую ячейку общества, которая обязана была продолжить эти странные традиции в поведении и отношении друг к другу.       — Чонгук…       В один прекрасный день, когда Юнги уже успел переехать в частный дом в элитном районе Сеула и обзавестись кольцом на безымянном пальцы, он попросил друга о встрече. Встреча эта проходила в абсурдной секретности, а сам омега явился на неё порядком взволнованным и словно напуганным. Чонгук тогда ужаснулся одним его видом, только потом сопоставив это с довольно длительным исчезновением Юнги.       — Ты где пропадал? — нахмурился тогда альфа, обнимая друга и с недоумением замечая, что тот довольно явно избегал прикосновений. — Всё в порядке?       — Не хочу, чтобы от меня пахло тобой, — тихо бросил Юнги, усаживаясь за столик в кофейне и поспешно отводя взгляд на свой напиток с ароматной дымкой.       — Почему это? — возмутился Чонгук. — Только не говори, что этот твой муженёк…       — Именно, — Юнги бросил раздражённо, громко глотая едва ли не полстакана кофе и тут же морщась от горечи.       — Ты поэтому не общался со мной месяц?       — Чонгук, давай не будем об этом пожалуйста, — взмолился омега. — Мне нужно с тобой кое о чём поговорить…       — Всё, что угодно.       — Как у тебя проходит гон?       Чонгук тогда первым делом посмотрел на него недоумённо, совсем не понимая, к чему мог возникнуть этот вопрос. Но, конечно же, быстро догадался. Это было очевидно по одному только бледному лицу Юнги.       — Точнее, ты проводил его с омегами? Хотя, конечно, проводил, как же иначе… — бубнил себе под нос омега, пока у Чонгука медленно ползли глаза на лоб.       — Как иначе… — бездумно повторил альфа, взволнованно косясь на друга.       — Просто расскажи мне, ладно?! — он неожиданно вздрогнул, когда Чонгук коснулся плеча, а потом отодвинулся ещё сильнее.       — Ну я… я один раз спал с Чимином во время гона, но это был не лучший опыт…       — Один раз?.. — неверяще переспросил Юнги. — Но вы ведь встречались около года.       — Два, — кивнул Чонгук. — Просто… я совсем не контролировал себя во время гона, пытался сцепиться, а это мало того что имеет последствия, так ещё и больно. Поэтому потом я просто звал Чимина к себе на пару дней и мы проводили это время в постели.       — В постели? — совсем потерянно спросил Юнги.       — Ключевое тут — это его запах. Я обнимал его и успокаивался, по большей части просто спал. В целом течку мы проводили примерно так же, если ему хотелось.       Юнги возвращался бы с той встречи долго, бродил бы по городу, обдумывая услышанное, но дома его ждали, дома выспрашивали, где он, с кем и для чего. Юнги долго стоял на пороге, боясь ступить внутрь, потому что слова Чонгука отдавали эхом в голове, а омега совершенно разбито осознавал — у них с Хосоком было совсем не так. Папа говорил терпеть, и Юнги терпел. Родители всегда примером показывали, что омега должен подчиняться инстинктам своего альфы, и Юнги подчинялся. Хосок без слов указывал мужу его место, и Юнги ложился под него, съедаемый огнём неосознанности в чужих глазах, животным желанием или простой уверенностью в правильности каждого своего движения. Чаще всего было больно. Хосок всё ещё оставался внимательным любовником, всё ещё не скупился на ухаживания и долгие приятные прелюдии, вот только сам секс с ним напоминал какую-то пытку. Но кто Юнги, чтобы сказать ему об этом? Кто он, чтобы заявлять о собственном дискомфорте? Всего лишь омега, а омегам привычно терпеть.

***

      Это произошло уже многим позже, когда обиды медленно утихали, характеры смягчались, а на смену непониманию приходило простое взрослое смирение. Хосок не был невыносимым тираном, но Юнги всё ещё было больно. Та боль, которая дала освобождение, как в последствии решит он сам. Вот только в моменте она таковой совершенно не казалась.       Он ворвался в дом поздним вечером, когда Юнги уже вышел из душа, надел шёлковую пижаму на распаренное тело и успел расстелить постель. На эту самую постель его и бросили, не давая возможности опомниться, приготовиться или хотя бы погасить свет в ванной. Хосок сбрасывал одежду на пол, едва не рвал её на себе и муже, а глаза такие страшные, совсем не видящие. Юнги потерянно смотрел в них пока его тела жадно целовали, а потом отчаялся — перевёл взгляд на полоску света, упавшую на пол. В комнате стоял полумрак.       Это была привычная ночь самых первых суток гона, казалось, хуже уже быть не должно, потому что самое страшное тут боль, а боль терпеть Юнги научился. Вот только это оказалось большим и пугающим заблуждением. Засосы, следы зубов и зуд между ног сходили через пару дней, а то, что он получил в ту ночь, не отпустит его уже никогда.       Он грубо толкался в чужое уставшее тело, оттягивал голову за влажные от пота волосы, чтобы вжиматься лицом прямо в шею. Там кожа пахла сильнее всего, и этот запах разбавлял собственное безумие. Юнги вскрикнул и замер от очередной попытки сделать узел, а потом снова подстроился под размеренные движение, не замечая, с какой силой его вжимали в постель. Хосок обратился ещё до их знакомства, поэтому другим омега его никогда и не знал, только догадываясь, что тело ему каждый раз крошит точно не человеческая сила. Сила была не единственной возможностью напомнить о реальной сущности альфы.       Юнги отчаянно вцепился в его запястья, когда шею пронзило болью. Хосок никогда не позволял себе показывать рядом с мужем свою вампирскую сущность, когда не смел даже меняться в лице рядом с ним, никогда не обнажал клыки. Юнги и не думал, что такое возможно, а теперь вдруг стал различать оттенки боли, сковывавшие по-разному, один за другим. Сначала просто ослепительно ярко от неожиданности, потом горячо, потому что кровь полилась на подушку, пропитала ткань, что тут же мерзко прилипла к коже. Потом стало нестерпимо жечь. Юнги не знал, как должно быть, но каким-то кричавшим внутри чувством осознавал — это оно самое.       — Нет! — совалось с губ. Омега отчаянно дёргался, пытаясь разжать вцепившиеся в плечи руки. — Нет, нет, нет! — он сорвался на плач на последнем истошном «нет», потому что та жгучая боль, это не нормально. Юнги никогда не кусали прежде, ему не с чем сравнить, но сейчас он отчётливо понимал — Хосок перешёл черту, и теперь тело омеги наполнял сочившийся из клыков яд. — Нет… — раздалось совсем отчаянно, когда клыки плавно выскользнули из кожи. Невидящий взгляд уставился на Юнги глазами любимого мужа, собственная кровь сбежала по распахнутым губам и оглушительно ударила в грудь. Хосок обессилено повалился, придавливая омегу своим весом и проваливаясь в беспокойный страшный сон. Юнги так и не сомкнул глаз той ночью.

***

      — Где ты? — стальной грубый голос звучит из динамика, на том конце выжигающее волнение и крупно бьющий страх.       — Я в… в… я сошёл с дороги… мне страшно выходить на свет. Я весь в крови…       — Юнги, пожалуйста, — топя внутри безнадёжный стон, Хосок пытался говорить ровно, — пожалуйста, выйди хотя бы на обочину. Я рядом. Я заберу тебя.       Омеге казалось, он прошептал задушенное «хорошо», но на деле просто сбросил. Дрожащие руки никак не могут уложить телефон в карман. Он стоял в темноте деревьев пошатывающейся фигурой, пытался удерживать равновесие и только чудом не падал в холодную траву. Ветер утих, но держаться всё равно слишком сложно. Юнги из последних сил шагает на свет.       Мимо проносятся редкие машины, а омега не понимает — ему хочется, чтобы они не видели его и уносились в даль, или ждёт, что одна из них наконец остановится, навстречу выйдет Хосок и просто заберёт его.       Он стоит на пыльной обочине, лицом к тихо колышащемуся лесу. Каждая проезжающая машина пробивает вибрацией тело. Юнги снова колышется, так и хочет прибиться к земле. Просто упасть.       Звук резкого торможения, скрип мелкой пыли и камней под колёсами, его взволнованное дыхание.       — Хосок, я… — Юнги цепляется пальцами за его плечи, наконец-то может быть уверен, что не упадёт.       — Тише, — обрывает его альфа. — Быстро в машину.       Юнги не сопротивляется. Хосок непривычно усаживает на заднее сиденье, часто оглядывается и замирает, когда мимо проносятся машины. Прислушивается, боясь услышать звуки сирен. Юнги не запоминает, как его пристёгивают ремнём безопасности, как везут домой. Оживает только, когда они оказываются во дворе собственного дома, когда в зеркале заднего вида вспыхивает его взволнованный взгляд. Юнги срывается на безудержный плач. Слёзы смешиваются с кровью, дрожащие руки растирают лицо, омега ничего перед собой не видит, когда рядом открывается дверь, когда его отстёгивают и разворачивают. Хосок долго и страшно молчит, терпеливо ждёт, пока истерика утихнет, и только поглаживает со всей нежностью чужие бёдра.       — Расскажи мне, что произошло, — тихо просит он, присаживаясь на корточки, заглядывая в заплаканное лицо снизу вверх.       Юнги истерично всхлипывает, закрывает руками лицо и только больше уродует кожу. Хосок находит в машине салфетки, старается стереть эту пугающую смесь с его лица и вместе с мягким прикосновением ткани забрать его истерику.       — В лесу была девушка, — звучит полушёпотом, когда яркая вспышка сменяется опустошением. — Она просила помощи, у неё… у неё… порез на шее. Я… о боже, Хосок, я укусил её!       — Тише, — шепчет Хосок, пока у самого лицо от боли ломается. Он это сотворил. — Твоей ДНК нет в базе данных. Они не найдут тебя. Никто не узнает, слышишь меня? Я не позволю.       — Почему я такой?! — слёзы с новой силой бегут по щекам, Юнги захлёбывается, тонет. Хосок притягивает его к себе, обнимая, сжимая в своих руках.       Почему он такой?       Юнги говорит о своей непомерной жажде крови, Хосок слышит совсем другое.       Почеме он вампир? Почему стал безвольным монстром?       Хосок стискивает зубы до скрипа, запрещая себе окунаться в эмоции. Он не позволит себе ни единого вздоха, никакой жалости к себе. Такие вопросы — это та самая жалость, а Хосок слишком ненавидит себя, чтобы жалеть.       Хочется отнять ладонь от вздымающейся спины Юнги. Он недостоин его касаться. В голове тут же вторит – «не смей!». Он ни за что не оставит его раздавленным, наедине с выедающей болью. Он испортил его, изуродовал собственными руками, как он может теперь просто уйти? Если любишь, доказывай, если искалечил — расплачивайся, пока он сам не изгонит тебя.