Дождь трупов

      Мерзкая ноющая боль, тошнота от любой человеческой пищи, спазмы в напряжённых челюстях, иногда закладывает уши. Свет слепит, ночь приносит кошмары, любой человек пугает тем, что способен ты с ним совершить.       Юнги врывается домой дрожащим испуганным телом. Весеннее солнце выжигает кожу, духота не позволяет дышать, а одежда липнет неприятно к взмокшему телу. Таков теперь его каждый выход на улицу. Этого можно с лёгкостью избежать, но Юнги не может больше дёргать Хосок по каждой мелочи, не может так сильно его собой утруждать. Хотя бы в аптеку или ближайший продуктовый магазин он сходить способен. Специально выжав перед выходом не один пакет донорской крови, выставив напоказ позорный ошейник, чтобы люди даже не думали к нему подходить — иначе уже нельзя, но даже так ничего не получается. Он снова врывается в прохладу их дома, в эту уединённую крепость, которая вряд ли может до конца уберечь.       Юнги идёт у ванную, держать руками за стены. Слёзы давят изнутри вместе с тошнотой. Нужно умыться. Ополоснуть водой пыль, запахи, вкусы.       Омега включает воду, а та так и бежит непрекращающимся потоком. Он открывает рот, сквозь слёзы рассматривая свои уродливые зубы. Клыки полностью выделись, теперь требуют свежую плоть. Юнги оседает на пол, пока вода всё так же бежит. Уже сбилась со счёта, как много раз падал вот так. Может быть, и подниматься уже смысла совсем нет?

***

      Новый день — новое испытание. Ему предшествуют лживые заверение по вечерам, слезливые клятвы о том, что становится лучше, а после такие же ненастоящие улыбки по утрам — он провожает на пороге и заверяет, что благополучно дождётся. О всех своих попытках выйти в люди самостоятельно Юнги старательно молчит. После того злополучного вечера, когда страшное всё-таки произошло, а опасность была до безобразия близко, что в сознании Хосока раз и навсегда переменилось. Что-то щёлкнуло, возможно, заклинило без надежды на починку, а Юнги не слепой, чтобы этого в упор не замечать. Он кожей ощущает тревогу его взгляда, он голос раскладывает на отдельные ноты, каждая из которых наперебой печальные. Он видит, как замыкается вокруг его мужа грозовая туча — его тревоги, его страхи, его личная непомерная боль. Таким чёрным может быть только чувство вины. Такой всепоглощающей, такой беспросветно густой, такой болезненной, потому что вовсе не за себя. Не за себя у Хосока так нетерпимо болит сердце.       Юнги провожает его до самого крыльца каждое утро, подолгу смотрит в глубину сизой утренней дымки. Так хочет остаться на этом безопасном островке как можно дольше. Но так ведь нельзя?       Он быстро возвращается, успокаивает себя глубоким дыханием, одевается, намеренно беря свитер без горла — ошейник. Про него теперь нельзя забывать, как бы не хотелось. Нельзя.       Он делает большие глотки холодной мерзкой на вкус крови. Думает в эту секунду о жаре крови настоящей. Нельзя. Ни при каких обстоятельствах.       Сегодня нужно сделать практически невозможно — вернуться в школу. Забрать документы — секундное дело, его даже за турникет не пустят, но для Юнги теперь это целое испытание, и дело не только в жажде крови. Школа — слишком крупное напоминание о старой жизни. О том, что оборвалось совсем недавно, но еще не пришло в осознание. Может быть, он до сих пор до конца не отдаёт себе отчёт в том, что эта школа перед глазами, этот гомон учеников на перемене, это любимое дело — всё безвозвратно потеряно. А если жизнь привычная и любимая осталась позади, для чего тогда продолжать?       День выдался неожиданно солнечным — таких не было уже давно. И это солнце заливает заполненный детьми дворик, словно маскирует всё страшное, что на деле таит в себе этот день. Юнги собирается с силами и шагает вперёд, стараясь не смотреть по сторонам и при этом держаться с достоинством — дети пялятся, и с этим ничего не поделаешь. Кто-то узнаёт, кто-то просто смотрит, кто-то рад видеть любимого учителя, кого-то съедает страх.       Солнце печёт слишком сильно, и эта дорога кажется бесконечной, слух тонет в гомоне, Юнги вздыхает облегчённо, когда оказывается в прохладном холле.       — Здравствуйте, мне нужно… — успевает только проговорить и слегка поклониться охраннику, который тут же просовывает в маленькое окошко бумаги и совсем ничего не говорит. — Спасибо, — кому-то бормочет Юнги и поспешно уходит. Вот теперь точно всё.       — Мин-сонсэнним!       Юнги слышит этот голос, как только выходит на улицу, и так быстро узнаёт. Сложно не узнать, когда так трепетно относишься к детям и к работе в целом. Они ведь все для него были как родные.       — Мин-сонсэнним, — повторяет мальчик, подбегая ближе и замирая в нерешительности в паре шагов. — Здравствуйте!       — Здравствуй, Минхи, — Юнги собирает все имеющиеся у него силы и вкладывает в эту вымученную улыбку. Пусть только она не кажется совсем безнадёжной.       — Мы по вам так скучаем, — говорит мальчик, застенчиво теребя край форменного пиджачке. Раньше он так не тушевался и легко мог говорить с учителями. Теперь что-то явно поменялось, и вовсе не сложно предположить, что именно пошло не так.       — Я тоже по вам соскучился, — Юнги всё продолжает так же криво улыбаться и понимает — он ведёт себя точно так же, как этот взволнованный ребёнок. — Что нового у вас?       — Всё так же, — отмахивается мальчик, — а когда вы вернётесь?       В ответ вырывается лишь грустный вздох. Вернуться? Юнги уже не знает такого слова. Ему тяжело и стоять тут, тяжело даже на свежем воздухе, потому что дети пахнут иначе. Они ярче, откровеннее, доступнее… это сводит с ума, и Юнги мгновенно тонет. Он никогда уже не сможет вернуться.       — Не скоро, Минхи, — выдавливает из себя Юнги, зачем-то даря этому ребёнку надежду. Он быстро забудет, совсем скоро перестанет переживать, вырастет и навсегла выбросит любимого учителя из головы. С надеждой хоть дни тянутся легче.       — Выздоравливайте поскорее, — серьёзно выдыхает мальчик, а у Юнги дыхание перехватывает — неужели настолько плохо выглядит. — И возвращаетесь.       А потом он налетает на совершенно растерянного Юнги, обхватывает поперёк пояса и крепко-крепко сжимает. Юнги ощущает, как в лёгкие забивается его запах. Это так маняще и оттого невыносимо мерзко. Ощущать запах детского тела и испытывать тягу к нему, бояться положить ладони на маленькие плечи, потому что потом не сможет разжать. Кругом всё так же шумят дети, Минхи крепко обнимает любимого учителя, Юнги смотрит на его круглую макушку сквозь слезы, а из школы навстречу уже идёт грозный охранник. В глазах пожилого альфы отвращение и ненависть, так только кажется сначала, потому что на деле в них плещется лишь страх. Юнги противно от этих рваных приступов ярости со стороны, потому что они абсолютно обоснованы, они правильны на самом деле, они необходимы.       Он резко отталкивает от себя ничего не понимающего ребёнка, бросается прочь, не слыша удивлённого вздоха и ругани охранника. Прочь. Как можно быстрее прочь и без оглядки.

***

      Ощущение, что всё вокруг идёт не так и страшная, абсолютно не здоровая усталость. Косые взгляды, влажно облизывающие кожу, шёпот и обходящие стороной силуэты. Очень холодно и тело ломит, Юнги упорно идёт домой.       С самого утра телефон разрывается от входящих звонков. Омега добавляет номер папы в чёрный список, но звонки продолжаются с запасной сим-карты, с телефона отца. Что им обоим сейчас нужно, Юнги и знает и не знает одновременно. Наверно, хотят объяснений, скорее всего предпримут попытки втереться в доверие, лживо извиниться, а потом попытаются взять всё в свои руки — уговорить снова сесть на диету, подпилить клыки, закрыть в каком-нибудь специализированном заведении, посадить на сомнительные препараты — всё, что угодно. Юнги удручённо роняет руки и голову, когда подходит к дому и замирает, совсем не замечая густого дождя. Силуэт папы выделяется на фоне давно не стриженных кустов. На противоположной стороне узкой улицы припаркована машина отца — сам не выходит, прячется за рулём и мягкой тенью. Он всегда был упрямее папы. Юнги не сразу решается подойти. Неужели правда верят, что смогут что-либо изменить?       — Юнги… — роняет папа, и его не получается не слышать за шумом дождя, как тот же дождь не отчищает налипшую на душу тоску. А так бы хотелось в этих потоках на ровном асфальте раствориться.       — Нам не о чём разговаривать, — резко бросает младший омега и правда думает, что сможет пройти мимо. Думает, пронесётся и скроется за широкой дверью, в крепости своей пропадёт и сможет заново вздохнуть спокойно.       — Пожалуйста, — голос жалобный, но хватка на запястье совсем не такая — грубая. Как будто там, за ближайшим углом уже стоит машина с пятью крепкими санитарами и успокоительным сразу в нескольких шприцах. Он на всё готов и есть на то причины.       — Прекрати, — качает головой Юнги, ещё не вырывая руку и просто надеясь, что он отпустит сам. Конечно же, нет.       — Юнги послушай, мы можем попробовать справиться с этим вместе, — лепечет быстро, как будто и сам верит в звучание своих слов. — Есть разные варианты, всегда можно попытаться. Ведь не бывает безвыходных ситуаций…       — Бывают! — вскрикивает Юнги. — Бывают безвыходные ситуации, пап! А я… я не сломанная вещь, чтобы меня исправлять.       И вся накопленная обида искрится в нём, фантанирует яркими вспышками. Всё то, что он когда-либо слышал от родителей, доверчиво внимал. Всё то, что впитал ещё неосознанно, как должное, словно любое слово родителей — чисто воды закон. Внутри поднимается страшный рокот, он нарастает, а слух наконец переключается с папиного голоса на дождь. Юнги давно пора было научиться не слушать.       — Уходи, — гововрит тихо совсем, но так твёрдо. Ровно настолько, чтобы рука на запястье разжалась. Он не понял, само собой он не понял, но то, как изменилось красивое, чуть тронутое возрастом лицо, этого вполне достаточно, чтобы увидеть — он знает, что этот разговор окончен.       Юнги хочет сказать напоследок что-то нейтральное, но по-настоящему искреннее. Что-то простое и доступное, вроде «хорошо доехать», «надеюсь, у вас всё в порядке» или «передавай привет отцу». Вот только не может, язык просто не поворачивается, и Юнги вдруг машет на эту коммуникацию рукой — плевать. Уходит в свою крепость, не слыша звука уехжающей машины за дождём. Тело холодит обволакивающая влага, и Юнги ощущает её, прощупывает, смотрит безразличным взглядом прямо перед собой, когда плетётся вверх по лестнице. Нужно принять ванну.

***

      «Откройте рот, пожалуйста».       «Шире».       «Спасибо. Следующий».       Хосок останавливается на светофоре и только в красном ровном свете осознаёт, что всё это время прокручивал слова медбрата в голове.       «Извините, а для чего это?»       Он не глупый, конечно, но всё равно до последнего тешил себя иллюзиями. Вдруг он… Что? Что они могли делать? Какая может быть другая причина обязательного осмотра клыков всех зарегистрированных вампиров.       «Про жертву последнюю слышали?»       «Как же не слышать…»       «Девчонку по экспертизе явно тупыми клыками покусали».       Удивительно, как спокойно говорил тот человек. Словно речь вовсе не о растерзанной жертве, словно убийца её тоже лишь безликое существо. Наверно, так им кажется. Приелось уже видеть у всех и каждого лица, а за ними живую историю. Так работа совсем тяжело идёт.       «Так что вы зубки свои не подпиливайте в ближайшее время от греха подальше!»       И подмигнул тогда, а Хосок совершенно обескуражено замер. Как ему удаётся шутить?       «До свидания…»       «Всего хорошего!»       Всего хорошего… Он точно осознаёт, кому говорит это? Конечно, нет. Тот жизнерадостный мужчина не мог и догадываться, что заглядывал в рот мужу потенциального… убийцы?       Хосок резко удаил по рулю, сорвавшись на нервный, совсем не адекватный крик, бил кожаное покрытие, пока не заныло ребро ладони, пока улицу не рассёк звонкий гудок. Юнги не мог убить человека. Что с этим, чёрт возьми, делать? Он был там, он укусил девушку, может быть, обескровил, может быть, шею свернул. Деталей дела не раскрывают, есть только отдельные факты, из которых так легко складывается пазл. Юнги был там в ночь убийства, Юнги звонил в слезах и просил забрать себя, Юнги не переставал повторять, что укусил девушку… И что самое удивительное — это всё просто уходит на второй план, потому что Хосока волнует другая сторона. Они ищут вампира с подпиленными клыками, Юнги есть в реестре, со дня на день его проверят и возьмут образец слюны.       Зелёный свет бьёт в глаза, Хосок медлит ровно секунду, а потом срывается с места, мчится сквозь дождь домой. Пусть только ему ещё не пришло приглашение в участок.

***

      План не рождается как-то внезапно, не приходит осозарением. Новость, которую он собирается принести сегодня Юнги – не внезапно нахлынувший порыв. Кажется, Хосок продумывал это едва ли не с момента, когда увидел первые слёзы мужа и чётко узнал его главное сожаление — ребёнок. Может быть, будь Хосок чуть более чутким, он бы спланировал это ещё раньше, примерно тогда, когда беспощадно сломал. Хотел уберечь его от беременности? Уберёг. Исключил всякие угрозы! Теперь пришло время исправлять.       — Привет, — он вкладывает в это слово все имеющиеся у него силы, потому что знает — звучать искренне и неподдельно тут принципиально важно. Юнги хватает тревог.       — Привет, — точно так же улыбается ему Юнги, и оба понимают, что оба друг другу врут. Так уж сложилось между ними. — Как день?       Он подходит, плывёт словно облако в своём белом уютном свитере. Мягкий, нужный после горячей ванны, со слегка сбитым ароматом безопасности. Именно так. Его природный аромат напоминает Хосоку чувство безопасности. Что-то живое, уверенное в своей вечности. С чего бы Юнги пахнуть именно так?       — Нормально, — бесцветно роняет альфа, присаживаясь на край кровати, тут же ощущая его чуть прохладные руки на напряжённых плечах. — Юнги, — зовёт, как будто его так необходимо звать, чтобы он пришёл, — мне нужно кое-то тебе сказать.       Омега молчит, но сразу же прекращает свои мягкие движения. Присаживается позади и крепко обнимает со спины. Размышляет, как именно Хосок приподнесёт ему тот факт, что полиция разыскивает вампира с подпиленными клыками. Наверно, думает, приглашение ещё не пришло на почту. Не известно, на самом деле, что там Хосок у себя в голове томит. Неужели и тут смог что-нибудь придумать? А что тут придумаешь… Тут и Чонгук уже не поможет, как и никто не защитит Юнги от преступления, которое он и не знает толком, совершил или нет.       — Я давно думал об этом… — начинает издалека, а Юнги удивлённо трётся о его шею щекой. Давно? — О том, что ты… о том, что ты хочешь ребёнка, Юнги.       — Что… — слетает с губ. Омега неосторожно стискивает в руках его рубашку. Наверно, мог бы даже порвать, не поглаживай Хосок его руки своими. — О чём ты…       Юнги, опешив, оседает назад, а Хосок разворачивается, оказывается прямо перед его ничего не смыслящими глазами. О чём он говорит?       — То, что произошло с тобой, это только моя вина, — через силу выговаривает альфа, прицепляясь взглядом к своим чуть дрожащим рукам на его руках. — И я понимаю, что могу это исправить.       — Как… — роняет Юнги. Забывает обо всём на свете — о жажде крови, о ноющих клыках, об убийсве, о подозрениях. Всё равно. О чём говорит Хосок?..       — Мы можем уехать и…       Так вот, в чём дело.       Юнги печально усмехается, мелко покачивая головой.       — Деньги открывают возможности, ты же знаешь, — поспешно продолжает Хосок, не правильно истолковывая его эмоции. — Мы можем переехать в другую страну. Я уже узнавал об этом, есть врачи. Юнги, ты… мы сможем иметь детей.       Юнги слышит это и совсем не верит. Чтобы кто-то когда-нибудь, вот так просто… С ним, ради него, для него… удивительно. Юнги поражённо вздыхает, глядя на него во все глаза. Убийства, клыки, жажда крови — на всё плевать. Он делает это для него, он помнит те слёзы в ванной, он каждую секунду проживает ночь, когда всё безжалостно сломал.       — Ты правда серьёзно? — всхлипывает Юнги.       — Во что именно ты не веришь? — нервно смеётся Хосок, переводя руки с его дрожащих ладоней на предплечья.       — В то, что ты делаешь для меня.       — Я сделал слишком многое, — с болью выдыхает Хосок, и оба точно знают, о чём именно он говорит. Он сделал достаточно. Теперь всю оставшуюся жизнь исправлять. И он исправит.       — Ты с ума сошёл, — сдаётся Юнги, подаваясь вперёд и роняя ему на плечо голову. — Ты просто спятил, — а сам смеётся так по-доброму и плачет.       — Не поедешь со мной на край света? — серьёзно уточняет Хосок, а Юнги снова выдавливает из себя вымученный смешок. Ну что за глупый вопрос?       — Я люблю тебя так сильно, — Юнги крепко стискивает его за талию, нащупывает оглушительное сердце своей собсвенной, точно так же содрогающейся грудью.       — И я тебя, Юнги.       Изнутри поднимается мерцающее зарево — это жар расцветает на глубине души, это крепость их связи и магия их чувств. Они не бегут от жестокого мира, они шагают вперёд, чтобы построить свой. Они не скрываются от тягот, они лишь решают впервые, как следует им самим жить. В их комнате той ночью рождаются впервые собственные правила, которым суждено расцвести в поступки туманным утром. Утром, когда они соберут вещи и решительно покинут такой крошечный для них двоих Сеул.