Враги поневоле

Как и ожидалось, застава встретила меня манящим ароматом мяса, которое, капая жирным соком в костёр, аппетитно жарилось на импровизированном вертеле, а зелёный верзила рядом проворно и безостановочно крутил его, не позволяя моему уже теперь бывшему другу подгореть. Таурены у хижин осуждающе поглядывали на разворачивающееся под деревьями пиршество, однако вмешиваться не хотели. Я же, позвякивая сбруей, стараясь не подавиться набежавшей слюной и не смотреть на мясо, гордо протопал к Зулу. – Жаль коня, – непонятно к чему начал тролль, разглядывая, как «повар», пыжась от натуги, потянул тушу с вертела. Меньше всего на свете мне хотелось, чтобы сейчас тролль заводил этот разговор, тем более что отдалённый вой койотов заставил меня задуматься о том, что я всё-таки зря оставил пленницу одну. Гуманнее было бы убить её. Тихо подкралась и разом навалилась откуда-то сверху густая бархатная ночь. Миллиарды мерцающих на чёрном полотне неба звезд-бриллиантов томно подмигивали, притягивая взгляд в бездонную высь. Откуда-то повеяло влагой, вперемешку с запахом скошенной свежей травы. Таурены оживились, высоко вскидывая рогатые головы к небу и громко принюхиваясь. Видимо, какой-нибудь шаман вдоволь побил в бубен – и разжалобленные духи Земли приняли его скромные песнопения, и скоро прольется дождь, либо нечаянный ветерок неосторожно «заглянул» со Степей не на свою территорию и, вскоре, поняв свою ошибку, унесётся прочь из этого пустынного ада на спасительные зеленеющие просторы. Орки у костра, не скупясь в выражениях, громко и нагло хвалили шашлык, от которого с каждой минутой оставалось всё меньше и меньше. Зул хрустел морковкой, уже пятой по счету, и старался за хвост удержать ящера, которого манил запах. Вообще-то, тролль не очень любил овощи, но из уважения к тому, что конь, скорее всего, принадлежал его лучшему другу, давясь слюной, делал вид, что морковь вкуснее мяса. Я же, стараясь не слушать орков и не обращать внимания на голодные спазмы, отобрал у друга последнюю морковь. Не знаю. сколько прошло с того момента, как сон сильной рукой притянул меня к себе. Помню только, что снилась мне моя Родина, а точнее Луносвет. Яркие крыши домов столицы весело отражали могущество света, заставляя непрестанно жмуриться, заполненные нарядными соотечественниками улицы бурлили жизнью, вокруг раздавались топот и весёлые крики: видимо, в городе отмечали какой-то праздник. Не спеша, я всё ближе подходил к знакомому до боли дому. Расстояние неумолимо сокращалось, и я уже видел раскрытые окна, обрамлённые неизменным и невесомым синим тюлем, развевающимся в такт невидимому ветерку. Ноги словно свинцом налились, когда, следуя неведомому желанию, прошаркав по ступенькам, я практически носом уткнулся в деревянную дверь, контур которой обрамлял всё тот же чёртов витой узор сплетений золотых нитей металла. Стучать смысла я не видел. Дом принадлежал родителям, а они никогда не запирали дверь, даже ночью. Только самоубийца или пришлый мог влезть в дом моего отца. Ввиду того, что фейс-контроль на вратах города был строгим, стража непрерывно патрулировала каждую улицу, а зачарованные стражники могли учуять приближение любого находящегося в Тени, то посторонних в городе было немного. Каждый не принадлежащий расе син’дорай находился под тщательным наблюдением каждую секунду своего пребывания, хотя и не подозревал об этом. Об этой тотальной слежке мне было известно не так давно. Как всегда за ужином, отец обронил эту информацию матери, которая, как и все его слова, оставила лежать их там, куда они упали, я же стараясь не поднимать глаз на отца и не выдавать своего удивления от услышанного, бережно подобрал их. Дверь распахнулась под действием моей руки, холл, пустой и величественный, встретил меня тишиной, что впрочем, было нормальным явлением. Золотая резьба перил уносила взгляд вверх по лестнице. Второй этаж нашего дома безоговорочно и полностью принадлежал моей матери. Не меньше, чем роскошь, моя мать любила свободу. Поэтому, сколько я себя помнил, мать большую часть времени проводила в одиночестве у себя наверху. Моя комната была на первом этаже, а отец большую часть суток находился при Лорде и возвращался домой только поужинать, да и попробовать взять натиском спальню моей матери, которая все реже и реже, судя по настроению отца, давала доступ к телу. Так что пустой холл – это, в принципе, норма. Пропустив мимо себя ступени, гулко ступая по красному мрамору, я прошел в столовую. Длинный чёрный стол в центре неприятно вызвал в глубине моего желудка горькие воспоминания о последнем ужине с родителями. Стекло тихо скрипнуло и раскрошилось под натиском железного сапога. На ковре красивой россыпью блестели осколки, судя по всему, ковер устилал фамильный сервиз, подаренный родителям на свадьбу и который следовало передавать по наследству. Следующим претендентом на получение этого сервиза в день свадьбы был я. Годы спустя я прекрасно помнил, что сервиз был разбит в вечер, когда я рассорился с родителями и подался в Оргриммар, и, если мне не изменяет память, расхлопал сервиз именно я. Однако за разглядыванием пола я не заметил, что в столовой я был не один. Утопая в чёрном бархате, которым были обиты помпезные стулья столовой, во главе стола сидел отец. Казалось, он не заметил моего появления, несмотря на стоящий в зале хруст стекла под моими ногами. – Он вернётся, – голос был направлен к стулу, стоящему справа от него. – Он передумает. Отец устало перевёл на меня взгляд, зелёные глаза застилала пелена усталости. Эту пелену я знал с самого детства. Отец никогда не играл со мной, не водил на ярмарки базарной площади, не покупал мне сладости в воскресный день. Всему виной была эта проклятая пелена. – Амадей слишком мягок, Мелисса, – отец снова обращался к стулу. – У него должны быть магические способности, он же и мой сын. Сидящий к кресле пошевелился. На чёрной лакированной поверхности стола появилась изящная рука с тонкими дрожащими пальцами и длинными остро отточенными ногтями, неизменно покрытыми красным лаком. Меня бросило в дрожь, эту руку я бы узнал из тысячи даже и без фамильных перстней – рука матери. Рука, словно змея, медленно поползла в сторону широкой ладони лежащей на столе руки отца и как-то непривычно мягко сжала её. – Мальчишка просто витает в облаках, Роммат, – мать говорила так, словно я был предметом мебели. – Он привык к роскоши и в вонючих казармах долго не протянет. И дня не пройдёт, как сын вернётся. Наконец до меня дошло: отец смотрел не на меня, он просто уставился в одну точку впереди, и чисто случайно я, войдя в зал, остановился в этом месте. Родители меня не видели, фактически меня здесь не было. Я не знал, что произошло после того, как я покинул дом. Родители мрачно смотрели в отполированную поверхность стола. Комната тихо утопала в тишине. Однако к этой липнувшей тишине примешивался странный гул. Звуки нарастали: судя по всему, на улице что то происходило. Видимо, поток гуляк поплыл по нашей улице. Это было самым разумным объяснением, но с каждым мгновением звуки всё меньше напоминали праздничное гулянье и всё больше – звуки сражения. Развернувшись спиной к застывшим родителям, я кинулся в холл, а оттуда – к двери на улицу. Распахнув её и сделав широкий шаг навстречу звукам, я смог разглядеть только яркие искры, полетевшие с моих глаз. Сон резво соскочил с меня. Заснув в мирном лагере, я проснулся на поле битвы. Вокруг топали массивные орочьи ноги, рядом сидел тролль, ежесекундно натягивая тугую тетиву лука и пускал одну за другой стрелы в сторону тёмных гор. – Зул, что за?.. – Ночные! – тролль гаркнул сквозь шум и лязг.