How do you want to do this?

Тогда, в тот самый момент, он не успевает подумать. Когда она падает, как подкошенная, он подбегает первым — просто на инстинкте, автоматически, хотя логичнее, наверное, было бы пустить вперед жрецов. Ну, тех, кто действительно разбирается в медицине, тех, кто может исцелять. Но он подбегает первым, кладет руку на её тощую грудь, и не чувствует ни дыхания, ни биения сердца. И нет времени ужасаться, нет времени думать — прямо здесь сделать ничего нельзя, и он подхватывает её на руки и почти бежит вверх по лестнице, перелетая через три ступеньки. Он слышит за собой шаги, и знает, что друзья идут следом — но может думать только о теле в своих руках. Почти год назад, когда они впервые встретились, он был разбит и несчастен; мысли в его голове все еще иногда превращались в кашу, и он не знал, выйдет ли когда-нибудь из тюремной камеры маленького городка. Впрочем, конечно, да — попал он туда за кражу пирога, и всего-то. Она оказалась там примерно по тем же причинам — маленькая, за всеми этими слоями одежды и бинтов просто ужасно маленькая, но смотрящая упрямо и цепко желтыми глазами. И еще, кажется, изучающе. Сидела в другом углу с поднятой головой, видимо, ожидая, что он тоже шарахнется от неё, как, наверное, делали все в этой провинциальной дыре (ему было, с чем сравнивать). Она, кажется, была готова на него зарычать. — Калеб, — сказал он первое пришедшее в голову имя, еще не зная, как сильно он с ним сживётся, прирастет, — Калеб Видогаст. И отломил кусок застывшей горбушки, которую приберегал со вчерашнего «ужина». Он знал, какого это, быть голодным. — Нотт, Храбрая, — ответила она с вызовом, но он только чуть улыбнулся, протягивая ей хлеб настойчевее, и не думая смеяться. Она ухмыльнулась в ответ, сверкнув, кажется, всеми своими острыми зубами, а потом вгрызлась в горбушку. С этого началась их странная, ни на что не похожая дружба. Они не решали специально, что останутся вместе — просто так вышло, что они сообща сбежали из этой странной клетки, а потом Калеб не стал уходить, потому что так было проще выбраться из города, а Нотт осталась, потому что добывать еду и дурить фермеров было удобнее вдвоем, и Калеб мог говорить вместо неё с теми, кому она не хотела показывать лицо, и так прошёл день, а потом неделя, а потом месяц. Они привычно занимали одну комнату в таверне, если могли её себе позволить, но гораздо чаще ночевали в своём побитом жизнью и, кажется, немного молью спальном мешке. У обочин, с небольшим костром, если повезет; если повезет ещё сильнее, то и с полными желудками. Калеб прижимал её к себе ближе, потому что так было теплее, и даже сквозь одежду чувствовал выпирающие ребра. В одну из таких ночей, после того, как Нотт весь вечер пыталась освоить несколько магических трюков, вроде зыдувания свечи, Калеб загадал, что не даст ей погибнуть. Надежда беспочвенна и глупа, он знал, а еще он всегда был удручающе плох в гаданиях и предсказаниях, но теперь от него могло что-то зависеть. Он обнял её костлявые плечи и сказал, сам не зная кому: — Она будет в порядке. После этого было много всего. Встречи, расставания, без числа битв — он мог бы, наверное, вспомнить точно, но совсем не хочет, — но они двое всегда выбирались. Едва-едва, почти не стоя на ногах, но вытаскивали друг друга, каждый раз. Калеб и не осознавал, как она стала ему дорога. Только отмечал исподволь — то, как засматривался на ловкие пальцы, на яркую улыбку, которая была адресована чаще всего ему одному; как чуть разгорались его щёки, когда она говорила ему комплименты — а то и просто заявляла, что любит; как его ладонь задерживалась в её волосах все дольше, когда он тянулся в привычном жесте провести по её голове. Она отгоняла его кошмары одним своим присутствием, своими объятиями, и он начал спокойно засыпать в её руках впервые за долгие, долгие годы. Внешность никогда не имела значение — точно не для него; но она заслуживала кого-то лучше. Сильнее, светлее, чище, о ком она не будет беспокоиться сверх меры. Кого-то не настолько поломанного, только наспех склеенного, как Калеб, — Брен, — кого-то, кто сможет легко раскрыть перед ней душу. Так что он просто тихо любовался. И когда выяснялось все, о чем она так долго молчала — лишь посмотрел с удивлением, отмечая вещи, которые никогда не выделял раньше, и удивляясь, как мог не понять. Немного кольнуло, что она не доверилась, не рассказала, — но лишь немного, ведь Калеб знал, что рано или поздно она бы решилась. Когда они встретили Йезу, внезапно оказалось, что это именно тот, кого Калеб себе представлял. Он чуткий, внимательный и очень любящий; крепко стоящий на земле, умеющий вовремя притормозить Нотт, — Ветт, — и поймать, если она начнёт падать. Он умный (не умнее Калеба, конечно, но все же), и просто — хороший. Хороший человек. Когда Бо спросила, ревнует ли он, Калеб осознал остро — да. Да, очень. Но он сможет пережить это. Он видит, что Ветт выбрала себе прекрасного мужчину, что она обнимает его и своего сына с такой любовью, какую Калеб помнил в своей семье, еще тогда, в Блюментале. И он понял, что теперь будет беречь её для них. Для того счастья, которое Ветт с ними испытывает, для того, чтобы больше не видеть слёзы в её глазах, когда она покидает мужа и сына, чтобы помочь им. Он ищет, отодвинув даже свою одиссею, заклинание, которое так важно для неё — она прекрасна, как бы не выглядела, потому что красота это не про лицо и тело, но ей плохо и больно, и Калеб готов приложить все усилия, чтобы она больше не испытывала этих чувств. А теперь он держит её голову на своих коленях, и она н е д ы ш и т, и его руки не ходят ходуном только потому, что это может помешать Джестер. Та держится за символ Путешественника, опускает руку с алмазом в ней на тощую грудь, и когда та вздымается, наконец, снова, Калеб осознаёт, что и сам задержал дыхание. Джестер отстраняется, что-то говорит остальным, и слышны вздохи облегчения и какие-то возгласы, но Калеб не слушает. — Всегда проверяй на ловушки, — говорит он ей, смотря в глаза сверху вниз, и наблюдая, как в замедленной съемке, как к ней приходит осознание и запоздалый ужас. К нему тоже, только сейчас, ведь не было времени думать, и их колотит почти синхронно, когда Ветт влетает в его объятия. — Не делай так больше, — шепчет он и целует, потому что не может сейчас задуматься, и одна мысль о том, что он мог бы никогда не узнать вкус её губ, кажется почти невыносимой. Он знает, что пожалеет через секунду — но это не важно. Калеб широко распахивает глаза, когда она отвечает.