Элла

7.

      — Кто здесь? — красноглазая блондинка с рыком отбросила в сторону ни в чём не повинную подушку, в которой до этого прятала лицо и диким взглядом обвела спальню.       Сама Элла стояла у стенки около расписного туалетного столика, где, собственно, в этот раз и появилась. Рассмотрев интерьер, она сделала вывод, что вот уже второй раз оказалась в каком-то старинном замке, слишком уж здесь всё кругом было… вычурным.       — Смотря где это здесь… — вслух произнесла Свон, совершенно не думая о возможных последствиях. Её больше волновало то, что она не могла сказать наверняка, на каком языке они сейчас говорят.       Неизвестная ей блондинка лет четырнадцати дёрнулась и оказалась в противоположном конце комнаты. Так же мгновенно, как и тот мужчина, встретившийся ей в прошлый её «ночной визит».       — Где ты? Почему я тебя не чувствую? — прошипела, очевидно, хозяйка этих роскошных апартаментов, с ненавистью буравя стену, откуда слышался голос.       — Я не знаю, — Элла немного нервно заправила мешающуюся прядку за ухо, глубоко вздыхая, чтобы успокоиться. — Послушай, — прозвучало устало, — я, честно, без понятия, как здесь оказалась и где это, собственно, здесь. Последнее, что я помню, прежде чем очнуться в этом проклятом замке – это моя кровать.       — Так ты тот призрак, которого слышал Деметрий! — казалось, блондинка уже не собиралась её убивать, сменив гнев на милость. — А мы думали, он издевается…       — Девочка, я не знаю кто такой Деметрий и кого ты имеешь ввиду, когда говоришь «мы», просто скажи, прошу тебя, где я? — простонала Свон, уже отчаявшись прояснить ситуацию.       — В Вольтере.       — Спасибо, стало прямо намного понятнее, — пробурчала Элла быть может грубее, чем следовало.       — Повежливее, — прошипела блондинка, оскалившись. — и я тебе не девочка.       — Хорошо, допустим, — закатила глаза Свон. — Извините, благородная мэм, Вы не соблаговолите мне помочь сориентироваться? Кажется, я немного заплутала, — она позволила проскользнуть в своей речи южному акценту, который так тщательно старалась скрыть в повседневной жизни.       — Ты в Италии, так понятнее? — раздражённо поджала губы блондинка.       Свон ошеломленно замолкла, воззрившись на свою собеседницу.       — Если честно, то нет, — искренне ответила Элла, совершенно обескураженная этим обстоятельством.       — Планета Земля, если что… — прибавила хозяйка комнаты, уловив её непонимание.       — Это не вносит ясность в то, как я здесь каждый раз оказываюсь, — начала рассуждать Элла, подходя к кровати, — Я присяду? Спасибо. — не дожидаясь разрешения, Свон присела на самый край огромного ложе, иначе и не скажешь, рассеянно проводя рукой по своим коленям и разглаживая складки этого странного одеяния, в которое она оказалась снова одета, прежде чем посмотреть на блондинку. — Знаешь, я ещё ни разу ни с кем не разговаривала в таком сне…       — Значит, я первая? Какая сомнительная честь, — ехидно фыркнули. — У тебя есть имя?       — Элла, — ответила на автомате, напряжённо наблюдая за тем, как девочка тоже садиться на кровать, при этом явно стараясь разглядеть хотя бы её силуэт.       — Я Джейн.       Следующий час они провели в молчании, думая каждая о своём, пока Элла не заметила, что её новая знакомая явно не очень хорошо себя чувствует.       — Всё хорошо? Ты не заболела?       Джейн вздрогнула, будто только сейчас вспомнив о своей невидимой гостье.       — Я не могу заболеть, — хмыкнула она уже без былого ехидства, — просто думаю.       — О чём?       — О разном… — Джейн неопределённо мотнула головой, заваливаясь на кровать. — А ты, кстати, откуда?       — Из Аризоны, но сейчас я живу с отцом в Вашингтоне.       — Из жары в холод? — усмехнулась блондинка.       — Ты даже не представляешь, как часто у меня это спрашивают, — закатила глаза Элла, ложась рядом и разглядывая расписанный под звёздное небо потолок. — Слушай, а что это вообще за место? Не думала, что в таких шикарных замках ещё живут…       — Ну, живут – это громко сказано, скорее, обитают.       — Что, прям как тот кот?       — Какой кот? — не поняла Джейн.       — Который гуляет сам по себе и где ему вздумается… — припомнила Свон и прыснула. — Знаешь, мне кажется, это мой самый странный разговор за последнюю неделю.       — Да, есть такое… — хмыкнула Джейн, перекатываясь на бок и подпирая голову рукой. — Ты не пахнешь едой, знаешь…       — Сочту это за комплимент, — Элла отзеркалила положение блондинки, изучая её лицо. — Что у вас у всех с глазами? Семейное, что ли?       — Одна из видовых особенностей, — фыркнула Джейн. Было непонятно, шутит она или говорит серьёзно. — Знаешь, у тебя определённо есть способности, — вдруг сказала она, переводя тему.       — Ты про то, что я колоброжу по ночам не пойми где? — иронично выгнула бровь Свон.       — Не только. С тобой очень спокойно, знаешь, как за стеной…       — Ты не первая, кто мне это говорит, — задумчиво ответила Элла после минутного молчания.       — Значит, правда, — пожала плечами Джейн, перекатываясь на спину.       Несколько минут они лежали в тишине, пока блондинка не начала посмеиваться.       — Что?       — Уже представляю, как на меня будут смотреть наши, когда я расскажу, что Деметрий был вполне серьёзен, говоря о призраке.       — Я не призрак, — фыркнула Элла.       — А кто?       — М-ммм, гостья?       — В этом замке не бывает гостей, только закуска… — сказала непонятную для Эллы вещь блондинка, прежде чем развеяться…

*

      Элла сидела за письменным столом, гипнотизируя взглядом заголовок своего будущего сочинения. У их учителя литературы, мистера О’ли, была некая традиция проходить по три произведения разных авторов, а затем устраивать проверочную работу, задавая ученикам написать сочинения-рассуждения по случайно выбранной теме, затрагивающей смысл и содержание одной из трёх книг.       Билеты с заголовками тянули по очереди и с закрытыми глазами, так что Свон не могла знать заранее, о чём ей предстоит рассуждать в своей будущей работе. И теперь, сидя тем же вечером за своим письменным столом, она в совершенно противоречивых чувствах смотрела на четыре слова, написанных ровным почерком учителя:       Искренняя любовь или одержимость?       Элла перевела напряжённый взгляд на томик Бронте, сиротливо лежащий на полке. Она не могла сказать, что ей нравилось это произведение. Вернее, абсолютно не нравилось.       Впервые Свон прочла его на свой страх и риск в тринадцать лет и была до глубины души поражена таким героем, как Хитклиф. Тогда, будучи маленькой девочкой, она была в ужасе от его характера. Бэлла искренне не понимала, почему этот цыганский мальчишка всё время злится и всех ненавидит. Его любили целых два человека, Кэтрин и мистер Эрншо, искренне и бескорыстно, но тем не менее он ни капельки не изменился в лучшую сторону под напором этого светлого чувства.       За это маленькая Бэлла его возненавидела. Она не понимала, не могла понять в силу возраста, как человек может быть столь чёрств и эгоистичен с самого детства, будучи любимым. Хитклиф будто не замечал этой любви, отмахивался, как от назойливой мухи, что настойчиво кружит вокруг него, не желая ни присесть, ни улететь навсегда.       Элла закрыла глаза, вспоминая сюжет книги.       Кэтрин. Она любила этого эгоистичного мальчишку так сильно… Она считала его собой, не могла нащупать ту едва заметную грань, где заканчивается она и начинается он.       Повинуясь какому-то неизвестному порыву, Элла притянула к себе книгу, пролистывая её, ища момент, мысль…       — Не могу толком объяснить, но ты, как и все люди, должно быть, ощущаешь, что где-то вне тебя существует, или должно существовать — твоё второе «я». Какой был бы смысл в моём создании, обитай я лишь здесь? Мои самые большие несчастья в этом мире всегда были несчастьями Хитклифа, я видела и чувствовала это с самого начала. Главная идея моей жизни — он. Если всё вокруг погибнет, а он останется, я всё равно буду жить. А если всё останется, а его не будет, вселенная станет для меня чуждым местом — мне будет нечего в ней делать. Моя любовь к Линтону сродни листве в лесу — время её изменит, как зима изменяет деревья. А любовь к Хитклифу подобна вечным скалам под теми деревьями — источник почти незаметной радости, но без него никуда! Нелли, я сама и есть Хитклиф! Я всегда, всегда думаю о нём — не как о чём-то приятном или не как о человеке, который доставляет мне больше удовольствия, чем я сама собственной персоной, а как о своём естестве…

      Могла ли Элла назвать это одержимостью? Это точно была не любовь. Это маленькое слово из двух слогов и шести букв просто не способно вместить в себя все те чувства, что испытывала героиня к Хитклифу. Другой вопрос, что тогда испытывал сам Хитклиф к Кэтрин?       В памяти всплыла такая знакомая улыбка и всегда сияющие каким-то особенным блеском, которого нет ни у кого другого, зелёные глаза. Глаза цвета июньской травы.       А что она испытывает к Джасперу?       Свон откинулась на спинку стула, глубоко вздыхая.       Как можно описать столь всепоглощающие чувства просто любовью? Может, это зависимость? Чем же она отличается от одержимости?       По стеклу забарабанили капли дождя, привлекая внимание к испещрённому водяными дорожками окну. Элла неосознанно начала сравнивать себя и Кэтрин, с каким-то отчаянием подмечая… схожести? Похожие мысли?       Свон мотнула головой, непроизвольно отодвигаясь от книги. Она не хотела думать, что её чувства похожи на то, что испытывала Кэтрин. Не хотела думать, что хранитель ей дорог только потому, что ей с ним хорошо, потому что он похож на неё, потому что является её почти двойником. Она верила… хотела верить, что это всё-таки искренняя любовь, а не одержимость.       Но если это любовь… А что вообще такое любовь?       На ум сразу же пришла Библия.       …Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится…       Любовь никогда не перестаёт… В этом Элла была уверена. Кто-то когда-то сказал, что со смертью приходит облегчение, вот только забыл уточнить, что это самое облегчение — вещь ещё более специфическая, чем страдание. Разве забыть то, кто ты есть на долгие годы — это облегчение? Мучиться ночами, вспоминая ничего не значащие и в тоже время самые дорогие для тебя моменты — разве это облегчение? Слепо искать кого-то днями и ночами, чувствовать утрату и в то же время незыблемую связь — облегчение?       Элла сокрушенно покачала головой. Она снова это делает. Копается в себе. Пытается описать чувства словами, провести мнимые параллели и найти объяснения.       В последнее время о таком аспекте, как объяснение, она может лишь мечтать…       Элла снова посмотрела на заголовок, аккуратно переписывая его в тетрадь. Ручка замерла на красной строке, вдавливая чернила в бумагу. Стоит ли ей писать откровенно? Не будет ли это слишком… честно с её стороны? Ей нравился мистер О’ли как учитель, но его действия и реакцию Элле ещё ни разу не удалось предугадать…

*

      Стоя у доски лицом к классу, пробегая взглядом по лицам одноклассников, девушка в который раз за последние десять минут пожалела, что написала всё так, как есть. Правду, и ничего кроме правды. Эти подростки, ещё совсем дети, не заслужили такого жестокого откровения, такой жестокой истины от неё сегодня…       Но разве она могла знать, что мистеру О’ли так понравится её сочинение, что он попросит прочитать его всему классу?       Переведя отрешённый взгляд на пейзаж за окном, где вовсю буйствовала погода, беспощадно хлестая стёкла класса колючими брызгами воды, Элла в очередной раз глубоко вздохнула, заканчивая повествование по памяти:       — …Таким образом их любовь нельзя было назвать искренней. Их чувства к друг другу были похожи на зависимость, на то, без чего человеку сложно представить себя и свою жизнь… Эта сложная и запутанная связь привела их обоих к гибели. Будь это хотя бы малость светлое чувство, называемое искренней любовью, такое, как описывается в Библии, оно бы принесло им спасительное искупление, было бы милосердным, даровало спокойствие их сердцам и душам вместо тупой боли, с которой они всё время жили… донеся её до самой смерти…       Свон проследовала на своё место в оглушающей тишине. Было не понятно, чем это вызвано, — были собравшиеся здесь так потрясены или просто отключились под воздействием её монотонного голоса.       Эта тишина звучала для Эллы сродни приговору. Ей не было стыдно, что она написала это, не было стыдно за то, что открыла глаза многим романтикам здесь.       Но ей было стыдно перед Джаспером за то, что сравнивала их чувства и чувства Кэтрин и Хитклифа.       Это было неправильно. В корне неправильно. Кэтрин было удобно рядом с цыганским мальчишкой, она была уверена в своих искренних чувствах к нему, потому что получала что-то в ответ. Скомкано, вяло, с примесями эгоизма, но Хитклиф отвечал ей той же привязанностью.       Её хранитель никогда не был эгоистом. Он никогда, ни разу не заставлял её сомневаться в своей любви тогда, десятки лет назад. Джас всегда был добрым, терпеливым и настоящим. Он не прятался под масками и не старался скрыть эмоций и чувств. Он обнажил ей душу, подарил ей сердце, так много дал ей, а она…       Зациклилась на ошибке. Одной единственной его ошибке, которую он допустил. Почему она забыла всё то хорошее, всё то искреннее и настоящее, что он давал ей, помня только самое горькое? Самое плохое?       Ведь все мы можем ошибаться!       В то время как она думала о реках крови и горах трупов, слыша слово «Война» из его уст, он представлял себе осквернённую честь своей Родины, своей фамилии, которую хотят втоптать в грязь. Он представлял себе сражения, что были в его глазах сродни каре небесной для людей севера. Он хотел защитить. Защитить свой дом, семью, её. Он хотел, чтобы война поскорее закончилась, не дойдя до границы их поселения.       Почему она не поняла этого тогда?       Почему приняла этот исключительно благородный поступок за юношескую блажь и незрелость? Почему представляла только реки крови и горы трупов совершенно забыв про честь и достоинство?       А Он?       Почему не думал о том, что может погибнуть? Что может лишить её всего, что причинит ей невыносимую боль, просто взяв и уехав?       Боже! Какими же они тогда были детьми! Чёртовыми детьми, которые не смогли словами объяснить свои взгляды на то, что происходило в стране. Всегда понимали друг друга с полуслова, читали, как открытые книги, но не смогли распознать очевидного! Элле было стыдно за то, что она допустила даже мысль, что они могли быть друг другом просто одержимы.       Она действительно его любила, любит и будет любить. Всепоглощающе, целиком, любым. Что плохого в том, что она любит его больше жизни? Что плохого в том, что хочет быть рядом с ним вечность?       Если принимать всё это за одержимость, то какой же тогда должна быть любовь? Поверхностной? Выборочной? Частичной?..       Такая любовь может быть лишь симпатией. Или любовью иного вида, — любовью к каким-то явлениям или вещам, продуктам в конце концов…       Элла любила рыбу, но только в печёном и жареном виде, варёная же казалась ей каким-то извращением над этим продуктом.       Она любила зелёные, твёрдые бананы, а жёлтые, те, что спелые, мягкие и сахарные — вызывали отвращение.       Она любила Аризонское лето. Жаркое знойное лето, но не его ветер с песочной пылью, попадающий во все щели, хрустящий под голыми стопами на домашнем кафеле…       Элла могла привести ещё сотни подобных сравнений, но это бы не имело никакого смысла, если бы она сравнивала свою любовь к той же рыбе и любовь к Джасперу. В конце концов это было просто глупо.       Со звонком она спустилась в столовую, сразу замечая боковым зрением золотистую макушку в конце зала. Есть совершенно не хотелось, но чтобы не получить очередную порцию вопросов, Свон купила одну единственную ватрушку.       Сев за свой столик, Элла равнодушно отщипывала от выпечки кусочки, прислушиваясь к разговору. Благо, беседа была не о литературе.       Джессика как обычно перескакивала с темы на тему, не дожидаясь ответа, Ребекка пыталась пропихнуть свои взгляды на очередное задание по испанскому, Анжела скромно читала что-то из раздела медицины, а Эрик и Майк затекли очередную словесную потасовку.       — Привет, ребят, угощайтесь! У меня сегодня праздник! — вдруг у круглого столика нарисовалась голубоглазая блондинка с широкой улыбкой и большой коробкой печенья.       — С днём рождения, Лола! — первым сориентировался Эрик, принимая угощение с благодарным кивком.       Элле стоило больших усилий не завыть в голос.       Печенье с предсказаниями.       Ну, конечно, чёртово печенье с предсказаниями!       Боги, Вселенная, да когда же это всё закончится! — Свон с тщательно сдерживаемой гримасой достала себе проклятую сладость, тут же убирая её на самое дно школьной сумки. Если мироздание думает, что она сейчас будет смотреть, что ей там предначертано, то оно сильно ошибается.       Элла больше не намерена идти по чужим подсказкам.       Ей хватает новых реалистичных снов с участием людей с красными глазами, так что пусть эта несчастная печенюшка подавится собственными внутренностями!

*

      Сидя вечером у Сэма на кухне, Элла старалась мысленно отрешиться от всего того, о чём ей приходилось думать и размышлять во время второй недели в Форксе.       — Всё хорошо? — парень, что сидел справа от неё и всё это время молча следил за её метаниями, всё же накрыл её лоб своей нереально горячей ладонью. — Температуры вроде нет…       Элла фыркнула.       — Даже если бы и была, ты бы не заметил, — справедливо заметила Свон, рукой перехватывая его запястье. — Какая у тебя может быть максимальная температура?       — Эм… я не измерял, — растерялся Сэм.       — А если примерно?       — В районе сорока градусов, думаю… — отозвался парень после минутного молчания.       Элла хмыкнула.       — Как думаешь, какая минимальная температура может быть, скажем… у человекообразных существ?       — Ты про обезьян? — уточнил Сэм, приподняв брови.       — М-мм, я не говорила, что имею ввиду животных…       Несколько минут на кухне стояла оглушающая тишина. Они просто смотрели друг на друга, стараясь что-то увидеть. Взгляд Сэма был почти нечитаемым, в нём можно было угадать лишь совсем лёгкий оттенок растерянности и беспокойства, но не более. Элла же смотрела с интересом. Тем самым интересом, что умело скрывал её внутренний анализатор.       Кто знает, сколько бы они так ещё просидели, если бы на кухню не зашёл Джейкоб.       — У вас всё хорошо? — спросил юноша, наливая себе чай.       — Всё прекрасно, — как можно более безмятежно отозвалась Свон, переключая всё своё внимание на чаинки, что плавали на поверхности.       — Как дела у Билли? — перевёл тему Сэм.       — Да всё как обычно, — пожал плечами Джейк, — разве что теперь у нас чаще можно встретить мистера Клируотера и старика Квила.       Элла покосилась на Адли. Она уже догадывалась, что за свою «пушистую проблему» Сэму нужно благодарить своих предков. Найти легенды этих земель в школьной библиотеке и сложить два и два было даже слишком легко.       Парень поймал её взгляд и, глубоко вздохнув, будто собираясь с силами, кивнул, тем самым подтверждая все её мысли.       — Джей, а твой отец тебе ничего не говорил по этому поводу?       — Говорил, — согласно кивнул младший Блэк, как ни в чём не бывало продолжая помешивать ещё не до конца растворившийся мёд ложечкой, — что-то про перемены в племени и то, что пора бы освежить в голове молодёжи наши легенды… Не понимаю, зачем это, — задумчиво прибавил он. — Вот ты, Элла, помнишь их?       — Конечно, — кивнула она. — К тому же в школе есть городской архив, там есть записи о тех, кто жил и что происходило на землях Олимпийского парка до нас, по крайней мере, последние полвека точно.       — Вот и я о том же.       — Эль, ты ведь слышала легенду о хладных демонах? — вдруг подал голос Сэм, пристально смотря на вмиг посерьёзневшую девушку.       — Да, — прозвучало ровно, без каких-либо пояснений.       — Будь осторожна с этими знаниями, — парень многозначительно посмотрел на фантик из-под конфеты, который Свон несколькими минутами ранее теребила в руках, то складывая в маленький шуршащий прямоугольник, то тщательно разглаживая, пока рассказывала другу про свой последний сон.       — Разумеется, — кивнула она, вновь подбирая фантик, — Ты тоже… Вы тоже, — добавила, вспоминая свою изначальную причину, по которой приехала сегодня к Сэму.       — Ладно, мне пора домой, я обещала Чарли вернутся до темноты, — после ещё одной кружки чая Элла засобиралась. — Пока ребята. И, Сэм, не забудь, пожалуйста, позвонить, когда твоему другу станет лучше.       — Другу? — Джейкоб непонимающе нахмурился, переводя взгляд то на Эллу, то на Адли.       — Джаред Кэмерон заболел ветрянкой, ты разве не слышал? — со серьёзным лицом спросил Сэм, доливая своему гостю ещё чая.       Из прихожей послышался очень подозрительный кашель Эллы…

—