Элла

10.

      Я родился и рос в небольшом поселении на юге Хьюстона, штат Техас, в одном из самых жарких районов Конфедеративных Штатов Америки. У моей семьи было небольшое хозяйство со своим огородом и скотным двором. Ничего выдающегося, всё как у всех.       С самых ранних лет я ездил верхом, ходил с отцом за хворостом, помогал сушить сено для коров и лошадей, учился стрелять из лука, чтобы чуть позже перейти на более серьёзное оружие. Моя жизнь не была особенной, в то время многие так жили.       Моим любимым праздником, как сейчас помню, было не Рождество и даже не День рождения, нет. Я, как настоящий деревенский мальчишка, просто обожал осенние ярмарки, что проводились в городе перед первыми холодами. Это было то время, когда большое количество ремесленников, пекарей, фермеров, сапожников и мастеров других, самых разнообразных дел съезжались на площадь, продавая и обменивая свой товар. У каждого ларечка была своя изюминка, у каждого мастера и фермера были свои секреты и подход к делу. Это был какой-то свой мирок, заполненный гомоном голосов и смеха. Здесь люди отдыхали, переводили дух после последнего сезонного сбора урожая, готовились к зиме, пополняя запасы круп и соли. Площадь в такие моменты дышала жизнью, живя в своём ритме, по своим законам.       Впервые я попал на ярмарку, когда мне едва исполнилось пять лет. Помнится, тогда у отца вышел прекрасный урожай, избытки которого было решено продать вместе с домашней пастилой. Деревьев на нашей земле было немного, но все, обязательно, приносили пользу. Четыре яблони, две вишни и одна молоденькая слива стабильно давали плоды. Матушка моя делала из них фруктовое пюре, варила, добавляла сахар и сушила на черепице сарая, аккуратно застеленной скатертью. Сладость получалась вкусной, но, что главное, долго хранилась, поэтому спрос был велик.       На вырученные деньги отец брал всё необходимое на зимовку, плотно укладывая вещи и продукты в нашу повозку, а мне доставался заслуженный цент, казавшийся мне тогда огромной суммой, ведь на него я мог купить целую розочку сладкого хвороста!       Нередко бывало и такое, что в период ярмарки шли дожди. Это не сильно меняло настрой людей и совершенно не мешало им наслаждаться последними днями осени, но всё же просёлочные дороги становились ненадёжными. Сухой песок становился влажным и вязким, утягивая колёса и копыта лошади, заставляя значительно сбавить ход.       Как-то раз наше с отцом путешествие на ярмарку сорвалось из-за этого. После всего получаса езды наши колёса увязли настолько, что их пришлось выкапывать в ручную. Одна из спиц погнулась, а гайка потерялась где-то в грязи, что делало наше дальнейшее движение невозможным. Вблизи не было домов, только хмурое небо да холмы, заросшие сорняком.       В тот раз я скорее почувствовал, чем увидел её взгляд.       Она стояла на одном из холмов, на высоком булыжнике. Босая, в длинном сарафане и с растрёпанными косичками, что колыхались под сильными порывами ветра.       Я застыл. Что-то приятно кольнуло в душе, затрепетало и вот уже день не кажется мне таким плохим.       Отец тоже заметил кроху. Сначала просто окликнул, но та даже не шелохнулась. Всё также стояла на камне, склонив голову к плечу, и хмуро смотрела на нас, изредка откидывая мешающие волосы с лица. Тогда отец достал из наших запасов пастилу, упакованную, как и всегда, в красную обёртку. Кроха ловко спрыгнула с высокого камня, заставив моё сердце пропустить удар.       Удивительно! Мы ведь даже не были ещё знакомы, а я уже о ней беспокоился!       Она сбежала с холма, лавируя между, как мне показалось, скрытыми ямками и остановилась почти вплотную к отцу. При близком рассмотрении её глаза оказались золотисто-карими, даже немного кофейными и совсем немного шоколадными. Кроха смело вздернула подбородок, внимательно нас осмотрев и, забрав предложенную пастилу, резко развернулась, вновь взбираясь на холм и бросая короткое «ждите». Помню, как тогда мой отец засмеялся, сказав, что она чертовски похожа на меня.       Вернулась кроха уже на лошади вместе с рослым и жилистым мужчиной с намёком на седину. Он был одет так, как по обыкновению в наших краях одеваются те, кто проводит большую часть дня в седле. Клетчатая рубашка, брюки грубого кроя, высокие сапоги, кожаная жилетка и, обязательно, шляпа.       — Ну-с, что тут у нас, — мужчина подошёл к повозке, окидывая нас знакомым взглядом карих глаз, хмурясь при этом, разве что, немного более грозно.       Незнакомец представился хозяином здешней земли и помог нам дотащить повозку до своего дома. Жил он и его дочь, как мы узнали из разговора, на достаточно обширном ранчо с хозяйством в шесть лошадей, четыре коровы и большим полем. Меня и кроху оставили в доме, а наши отцы пошли ремонтировать телегу.       Она была действительно немногословна, постоянно хмурилась и часто замирала, закрыв глаза и будто вслушиваясь.       — Что ты делаешь? — полюбопытствовал я, когда это повторилось вновь.       — Слушаю.       — Слушаешь? — я недоуменно моргнул. За окном всё также шёл дождь. — Что ты слушаешь?       — Голоса. Ты разве не слышишь? Они прячутся в дождике, в каждой капельке, — девочка недовольно надула щёчки, прислонив указательный палец к губам.       Таким было моё знакомство с девочкой, которая слушает дождь.       Следующий раз я встретил её уже весной. Когда грязь на дорогах постепенно стала сходить на нет, но было всё ещё зябко. Она сидела у забора прямо на земле, около дома миссис Вуд и увлечённо перебирала разукрашенные камушки. Моя матушка, будучи очень добросердечной и заботливой женщиной, всплеснула руками, поспешив к крохе.       — Ох, милая, ты же так простудишься, в самом деле! Где же твой папа?       — На ранчо, — коротко ответила кроха, смело смотря на мою мать своими невозможными глазами. При свете солнца её каштановые волосы причудливо отливали красным, что было столь непривычным для меня, что я тогда еле сдержался, чтобы до них не дотронуться.       — Ох, так ты тут одна! — заворковала матушка, отряхивая девочку от пыли и заботливо приглаживая растрёпанные косички. — Что же ты тут у нас делаешь? И как ты так много прошла? Не устала?       — Нет. Я ехала.       — Ох! — матушка прикрыла рот ладонью. — Такая маленькая и уже в седле.       — Я не маленькая, — буркнула кроха, насупившись. — мне уже шесть!       — Но так далеко… На ком же ты приехала?       — На Буяне, — девочка тыкнула тоненьким пальчиком в сторону участка миссис Вуд, где преспокойно пасся молодой вороной жеребец. Он был настолько черен, что под большим навесом крыльца почти сливался с тенью.       Я тогда даже замер от удивления. Настолько меня поразили размеры статного животного, которого я никак не мог представить рядом с этой крохой, едва ли доходившей мне до пояса.       — Господи Боже! — моя матушка была поражена не меньше моего.       Вышедшая из дома миссис Вуд лишь коротко хохотнула, увидев наши лица и с тёплой улыбкой покосилась на девочку, что уже стояла около неё, внимательно заглядывая в глаза.       — Вот, дорогая, здесь всё что ты просила.       — Спасибо! — девочка впервые на моей памяти широко и лучисто улыбнулась, порывисто обнимая старушку и спешно подбегая к коню.       Животное, вопреки моим опасениям, никак не воспротивилось такой прыти и даже ухом не повело, продолжая увлечённо пощипывать редкую травку, только-только показавшуюся из-под земли.       Кроха подошла вплотную, ловко скинув поводья через голову коня, настойчиво потянула того в сторону просёлочной дороги. Животное двинулось медленно и неохотно, пока и вовсе не остановилось, однако, не предпринимая никаких попыток вырваться. Кроха, недовольно посапывая, взяла своего питомца за уздечку и хмуро уставилась в его чёрные глаза. Видимо, не получив желаемого отклика, крохотный пальчик моментально отвесил коню щелбан, после чего животное неожиданно быстро присмирело, послушно двинувшись за девочкой.       Кроха взгромоздилась в седло меньше чем за десять секунд, подбирая поводья и причмокивая, отдавая команду. Лошадь сразу перешла на широкую рысь, по мере отдаления от посёлка переходя на галоп. Я и матушка тогда не могли сказать и слова, так нас поразила эта малышка.       — А как зовут эту девочку? — я вдруг не без стыда понял, что так и не узнал её имени.       — Элькой по матери назвали, да с детства приучили к Элле, чтобы не путать.       — Бедная девочка, — вздохнула матушка, переходя на шёпот. — Совсем ведь зачахнет без матери-то.       — Не скажи, Джин, ой не скажи, — покачала головой старая Вуд, сверкая глазами. — Эта девчонка ещё себя покажет. Больно характер у неё буйный. Сколько с семьёй ее знакома, всё никак понять не могу, в кого она такая энергичная и шумная уродилась. Вроде и мать тихоней была, пока не померла, царство ей небесное, да и отец не особо общителен. А девочка-то у них, словно сойка, заливисто так смеётся, бегает по округе, да песни насвистывает.       Я мог только изумлённо тогда глазами хлопать. Казалось, речь шла совсем не о той крохе, с которой мне довелось провести несколько часов минувшей осенью.       Может, именно тогда Элла стала действительно интересовать меня?       Годы шли, я рос, росла и Элла. Как-то незаметно мы стали чаще пересекаться, разговаривать, иногда даже гуляли. Я узнавал её понемногу, по маленьким кусочкам, каждый раз дивясь её… непохожести на саму себя. Бывали дни, когда она постоянно хмурилась, недовольно поджав губки и раздражённо надувая щёки, или когда улыбалась, так широко и открыто, что просто дух захватывало. Она могла щебетать без умолку, рассказывая обо всём, что было у неё на уме, а, бывало, молчала, задумчиво смотря вдаль. Она была такая разная. Такая непонятная. Мне всё больше и больше времени хотелось проводить с ней, чтобы узнавать.       Элла была удивительно непосредственной, но вместе с тем ужасно серьёзной и вдумчивой. Она была шумной и смешливой, задумчивой и молчаливой, часто печальной, очень редко расстроенной или подавленной. Эта девочка была не по годам богата на эмоции, она знала саму себя чрезвычайно хорошо.       Иногда мне даже думалось, что в теле ребёнка скрывается взрослый человек.       Она сказала мне как-то, что часто слышит голоса во время дождя. Незнакомые люди поют песни для неё. Эти песни всегда разные, как и голоса, никогда не повторяются.       — Одни очень печальны и тоскливы, а другие очень радостны и громки. Иногда бывают и тихие песенки, похожие на чьи-то неспешные мысли или, наоборот, торопливые, как горный ручей. Знаешь, они похожи на нашу жизнь. Такие разные.       Я никогда не уставал удивляться её взглядам, мечтам и желаниям. Однажды она захотела провести ночь на крыше собственного дома, любуясь на полную луну и небосвод звёзд. Она любила проводить вечера у костра и придумывать разные истории. Элла была особенным человеком с особенным внутренним миром.       Каждый раз, мечтая о чём-то, она говорила слово «когда», а не «если».       — Знаешь, хранитель, когда я стану достаточно большой, то возьму Буяна и буду весь день скакать. Быстро-быстро. Наперегонки с ветром. Буду слушать его шёпот и свист.       — Зачем тебе это?       — Как же, хранитель, — она недоумённо посмотрела на него, склонив голову на бок и хмуря бровки. — Я хочу быть свободной.       — Разве ты не свободна сейчас?       — Что ты, — она тепло улыбнулась, быстро-быстро замотав головой. — Я ведь человек, которого держит земля, я не могу быть свободной, покуда чувствую почву под своими ногами.       Элла была безмятежно-искренней и открытой. Она хотела поделиться с каждым цветочком или животинкой, что встречались ей на пути, своим непоколебимым и всепоглощающим желанием жить.       Она получала несравнимое удовольствие, когда бежала, босая и растрёпанная, по холмам так, что только пятки сверкали. Она любила скакать быстро-быстро, крепко ухватившись за гриву своего коня. Частенько можно было услышать, как она что-то мурлычет себе под нос, хлопоча на кухне или развешивая бельё, легко пританцовывая.       Возможно, она действительно не чувствовала себя полностью свободной на земле, но никогда не сковывала себя в движениях.       — Хранитель, почему люди не летают?       — Что? — снова загляделся на неё.       — Отчего люди не летают, как птицы? Знаешь… — она перевела задумчивый взгляд на открывающийся перед ними вид. Мы стояли на одном из самых высоких холмов, смотря вдаль. — Мне иногда кажется, что я птица. Когда стою вот так, как сейчас, на нашем холме, так и тянет летать. Вот бы разбежаться, поднять руки и полететь…       Я сам не понял, когда Элла стала мне кем-то большим, чем просто одной из частей моей жизни. Мне едва ли исполнилось пятнадцать, когда я осознал это. Нет, это была не влюблённость. Как я мог влюбиться в неё, когда любил её уже очень и очень долго? Эта когда-то кроха, а сейчас крепкая девчонка, что почти догнала меня в росте, была моим всем. Я просыпался, думая о ней, работал на ферме, думая о ней, занимался письмом и счётом, думая о ней.       Когда мы гуляли вместе, я смотрел на неё так долго, как только мог, наслаждался её красотой, тем, что она рядом. Я дорожил ей больше, чем мог дорожить кем-либо пятнадцатилетний мальчишка.       Это было сродни открытию. Один день, всего один день, когда я понял главное — Элла никогда не была частью моего мира и никогда не была частичкой меня. Она была самим миром и я был частью этого мира.       Я любил её. Искренне, всепоглощающе, как умел. Дышал ей. Жил ей.       Она была моим единственным и самым ценным сокровищем.       Мои родители были уже стары, я был у них поздним ребёнком. Отцу перевалило за шестьдесят, когда на севере вспыхнула война. Конечно, всё к этому шло. Но она всё равно прозвучала для нас, сродни грому. Неожиданно и отчетливо.       В ту пору начали собирать добровольцев, южанам катастрофически не хватало людей, бойцов, что смогли бы встать в строй и защищать родные края. Я чувствовал это. Напряжение, что постепенно окутывало наш посёлок, как плотное одеяло, стягивало толстыми верёвками, пробуждало страх и панику. Все вокруг поддавались суете, все в поселении только и говорили, что о войне.       Единственный островок спокойствия для меня по-прежнему оставался рядом с Эллой. Моё сокровище будто накрывала меня куполом, уберегая от нехороших и беспокойных мыслей.       С каждым днём обстановка всё накалялась. Каждая новость пробуждала в окружающих отчаяние. Мой отец недолго продержался. Он всегда был человеком действия.       В тот вечер я вернулся домой уже затемно, но, к собственному удивлению, застал всё ещё бодрствующих родителей на кухне. Я сразу понял, что что-то случилось. Отец сидел темнее тучи, упрямо поджимая губы, а матушка стояла перед ним на коленях, безутешно рыдая. Она цеплялась за его штанину так крепко, что костяшки пальцев её побелели.       — Что случилось?       — Твой… отец… хочет… пойти в добровольцы… — сквозь всхлипы нестройно пробормотала матушка.       Меня прошиб озноб.       — Отец? — я почувствовал, как в горле встал ком.       — Мне надоело сидеть здесь, ничего не делая, когда на наши земли лезет всякое отребье! — он скривился. — Я больше не собираюсь бездействовать! Завтра же пойду и пройду отбор! Я всё сказал! — мужчина резко встал, слегка покачнувшись, отцепил матушку от своей штанины и быстрым шагом вышел из кухни.       Я любил свою семью, своих родителей. Я знал своего отца, знал его характер и ещё в тот вечер понял, что он не изменит своего решения.       Я посмотрел тогда на рыдающую матушку, на её судорожный кашель, на дрожь в руках и понял, что отец был для неё таким же всем, как и Элла для меня. Матушка любила его полностью, всепоглощающе. Если там, на войне, погибнет отец, погибнет и мать.       Голова работала быстро, мысли сменяли одна другую с невероятной скоростью. А что если война затянется? Что если северные доберутся до нас?       Нельзя! Только не это! Здесь же моя семья, моя Элла!       Я не мог потерять их, просто не мог. Мои мама и папа просто не могут так рано уйти! Элла… Что если она пострадает? Как я буду жить, если её… не станет.       Меня так ужаснули собственные мысли, что я осел там, где стоял.       Отец сказал, что ему надоело бездействовать. Он не хочет доверять судьбу своей родины и семьи незнакомым людям. А я? Что насчёт меня? Я неплохо стреляю и разбираюсь в оружии не хуже отца. Как там говорила матушка: хочешь сделать хорошо, сделай это сам?       Я хочу защитить свою семью. Хочу защитить свой мир, своё сокровище. Я не могу позволить ей увидеть поле боя! Она достойна жить, не зная, что такое война и я сделаю всё, чтобы это было так.       Тогда эти мысли показались мне такими… правильными, такими единственно истинными, что я уже ни на миг не сомневался.       Заверив матушку, что я могу проследить за отцом, чтобы с ним ничего не случилось, я отправил её спать, сам заваливаясь на кровать и устало замечая краюшек звёздного неба, виднеющийся за задёрнутыми занавесками.       — Я не стану звездой, сокровище, тебе не о чем волноваться… — прошептал я, засыпая.       А потом всё закрутилось. Мы собрали с отцом самое необходимое, рано утром готовясь к отбытию. Я должен был сегодня сообщить Элле о своём решении и… попросить жить. Это всё, что я могу сейчас.       Я закреплял свой мешок с вещами на седло, поил лошадь и даже не знал…       Что меньше чем через час совершу ошибку, самую серьёзную и непростительную ошибку в своей жизни.       — Элла, я… мне надо уехать.       Передо мной стояло моё сокровище, растрёпанное и сонное, укутанное в плед. Солнце только-только начало вставать, в воздухе ещё чувствовалась прохлада.       — Надолго? — нахмурилась Элла.       — Я…       — Хранитель? — в её голосе прозвучала тревога.       — Я решил стать добровольцем.       Секунда. Две. Три. Я стоял и смотрел, как сменяется целый спектр эмоций на её прекрасном личике.       — Что? — на выдохе, еле слышно. А в глазах отражается настоящий ужас.       И вот сейчас мне следовало остановиться, прижать её к себе и отбросить все свои планы. Пообещать, что буду рядом, но… я не мог. То ли решение, принятое мной, было слишком основательным, то ли я сам уже хотел пойти в бой.       Идиот.       — Я хочу вступить в ряды армии Конфедерации. Я обязательно вернусь, хорошо? Вот, держи, — я потянул ей простенький подвес, который мне когда-то отдала мама для моей будущей невесты. — Это твоё. Всегда было твоим.       — Д-джас… — паника, в голосе у неё звучала паника.       — Так нужно, сокровище, поверь мне.       Первые лучи солнца выглянули из-за горизонта. Волосы Эллы привычно вспыхнули красным, переливаясь. Большие, золото-карие глаза смотрели неотрывно, в самую душу.       Её лицо было бледным и пустым. Впервые мне казалось, что она не испытывает ничего.       — Хранитель, послушай… — хрипло, начала она, но голос сорвался.       — Я должен идти. Сейчас.       Я видел, как в её глазах скопилась влага. Это был первый раз, когда она плакала при мне. Крупные капли скатились по щекам, оставляя за собой влажные дорожки. Она стояла, подобно статуе, бледная и неподвижная. Смотрела так глубоко, так ужасающе открыто, что волосы на затылке вставали дыбом. Она что-то выискивала, силилась во мне разглядеть…       — Я…       Не стал слушать. Знал, что Элла будет против. Но рано или поздно она поймёт меня.       Должна понять.       Она была прекрасна. Такая красивая, такая разная и до одурения родная. А я заставил её плакать… Сделал ей больно, но разве я могу поступить иначе?       Элла прильнула ко мне, прижалась всем телом, уткнувшись в изгиб шеи и судорожно вдыхая мой запах. И снова невероятные глаза устремлены на меня. Она так близко…       Мы одновременно подались навстречу друг другу. Первый поцелуй, полный горечи и отчаяния. Ничего романтичного, ничего страстного или нежного, просто касание, заставляющее губы гореть и пульсировать, как от жгучего перца.       Мы не признавались друг другу в любви. Да и зачем? Мы оба знали, что любим, что любимы. Этот поцелуй не был прощальным, он не отражал нашей любви и нежности друг к другу, не передавал пылкую страсть, он не был сладок или тягуч, нет.       Он был горьким. Передающим наши эмоции сейчас, а мы испытывали самую терпкую и невыносимую горечь, которую только видало человечество — горечь разлуки.       — Живи. Ты должна жить, слышишь? Ты родилась, чтобы жить, — зашептал я, сам того не осознавая, прежде чем резко развернуться и сбежать вниз по ступенькам крыльца.       Когда я уже выезжал на просёлочную дорогу, то услышал крик. Душераздирающий крик, переходящий в отчаянный и глухой вой, заставляющий волосы на затылке вставать дыбом.       Я знал, кому принадлежит этот крик. Я знал, что сделал больно своему сокровищу.       Знал, что оставляю её одну на неизвестный срок.       Но ещё даже не догадывался, что только что самолично разрушил свой мир, не оставив и основания.       Первый год армии вылился для меня в сплошной страшный сон. Читать об этом, слушать или говорить совсем не тоже самое, что видеть своими глазами. Потерь с нашей стороны было много. Деревянные катафалки переправляли тела в поселения и города родным и близким умерших круглосуточно. Отца на тот момент я не видел уже несколько месяцев, — его после подготовки сразу же перевели в некое подобие закрытого штаба. Видел его лишь однажды, худого и осунувшегося с небритой щетиной.       Его последние слова я никогда не забуду:       — Я крыса, сын. Они сделали меня настоящей крысой, — некогда крупный и активный мужчина, которого я знал с самого детства исчез. Вместо него осталась лишь невзрачная тень.       Прошёл ещё месяц, прежде чем я увидел его снова — уже в гробу. Не каждый способен выдержать такое, не каждый способен не сломаться. Мой отец не смог, повесился. Я не винил его, знал, что он уже тогда, при последней нашей встрече, всё решил.       Его смерть сильно ударила по мне. Я думал о матери и о том, жива ли она ещё. Письма до нашего поселения шли неделями, если не месяцами, поэтому о смерти мужа она узнает в лучшем случае осенью.       Не могу сказать, когда именно это началось, но однажды утром я проснулся и понял, что втянулся. Наше войско уже три раза выставляли на поле боя и все три раза я возвращался без единого ранения. Метких стрелков среди нас было немного, поэтому меня и ещё нескольких товарищей Генерал очень ценил и тренировал лично, когда была возможность.       Так прошёл этот первый год.       Я вообще стал ловить себя на мысли, что меняюсь. Военная выдержка, чёткость речи, отточенные движения, постоянная бдительность — война сделала из меня совсем другого человека. Я стал более сдержан, холоден, чаще стал пропускать в свой голос командные или стальные интонации, — в нашем войске меня сделали старостой.       Ещё через год меня повысили до капитана. Через четыре месяца после этого в бою погиб наш майор, меня временно поставили на его замену, да так и оставили.       Я сильно тосковал по дому лишь первые месяцы, потом мои мысли были только о матери и об Элле. Когда же спустя ещё два месяца мне доставили письмо с опозданием в почти полгода, я узнал, что стал полноценным и единственным хозяином фермы семейства Уитлоков.       Битва при Гальвестоне стала очередной точкой невозврата в моей жизни. Мы изгоняли оккупационные войска Союза из Гальвы, штата Техас, когда наткнулись на группу беженцев. Я тогда был самым молодым майором в армии Конфедерации, но уже пользовался признанием со стороны Генерала. Мне было поручено доставить мирных в Хьюстон. В то мгновение, когда я получил приказ, в груди закололо. Хьюстон был всего в часе езды от моей фермы и всего в сорока от ранчо Эллы. Впервые за год моя холодная маска дала трещину. Я так давно не видел своё сокровище, что даже если бы хотел, то не смог бы уехать оттуда, не повидавшись с ней.       Но у судьбы были на меня свои планы. Дорога была пустой и безжизненной. Я ехал на лошади уже минут двадцать, когда слева от дороги показались силуэты женщин. Они шли пешком и их одежда выглядела слишком лёгкой даже для местной зимы. Увидев меня, одна из них вышла на дорогу, преграждая путь лошади, что показалось мне весьма опрометчивым. Если бы я уже не решил в тот момент остановиться, то легко бы затоптал её.       — Добрый сэр куда-то торопится? — с лёгким акцентом начала незнакомка, беря мою лошадь за уздечку. Она была безбожно красива и грациозна, впрочем, как и её спутницы, но тогда я даже не обратил на это внимания.       Я настороженно проследил за её действием, непроизвольно потянувшись за оружием.       — Ну-ну, разве сэр поднимет руку на беззащитную девушку? — почти прохныкала блондинка.       Я вздрогнул, резко повернувшись вправо. Совсем не заметил, как одна из них обошла меня и подобралась так близко.       — Мэм, что вам нужно? — коротко осведомился я, хмурясь. Они не были похожи на цыганок, скорее на дам из высшего общества с этой своей львиной грацией и манерой растягивать гласные.       — Нам нужен ты, — хищно оскалилась третья, открывая взору свои белоснежные клыки.       Следующее, что я помню, была агония. Это было просто невыносимо, раздирающе и всепоглощающе больно. То, что переживает человек при обращении, просто невозможно описать словами, слишком нереальные это были ощущения. Я не уверен, что человек вообще способен чувствовать что-то настолько сильное и яркое и остаться при этом в живых.       Но парадокс был в том, что агония и была нацелена на то, чтобы убить меня, вылепить из моего тела нечто иное. Мои внутренние органы по ощущениям превратились в одно сплошное кровавое месиво, прежде чем мутировать. Кожа рук, ног, торса, а особенно шеи и головы стала замерзать изнутри, коченеть, подобно трупу и изменяться до состояния камня. Человеческие зубы выпали, сменяясь на нечто острое и такое же крепкое, как и всё тело. Клыки стали длиннее, язык более гладким. Мне трудно сказать точно, что стало с моими волосами. На вид они стали мягче, но ни подстричь, ни отрастить их более не удавалось никогда. Ногти на руках и ногах постигла та же участь, что и зубы. Сетчатка глаза разорвалась, срастаясь по новому и меняя цвет на кроваво-красный.       Но самое большое изменение случилось с моим мозгом. И если первые месяцы я абсолютно ничего не помнил и не запоминал, кроме запахов, а потом ещё целый год не мог думать ни о чём, кроме крови и жажды, то после, в своей новой ипостаси я приобрёл просто фантастическую память.       Подобно современному компьютеру, мой мозг стал обрабатывать поступающие в него данные мгновенно. Усваивать новые навыки стало легко, будто я занимался этим всю свою жизнь. Прибавьте к этому ещё мою скорость, выносливость, силу и способность убивать быстрее, чем жертва успеет моргнуть, — и вы получите идеального монстра, совершенную машину для уничтожения врага.       Тех женщин, что я встретил на дороге звали Марией, Нетти и Люси. Они были лидерами клана вампиров, что существовал только ради завоевания новых земель. Новые возможности опьянили, давали то, о чём мечтал в то время каждый солдат, отправляясь на первое своё сражение — неуязвимость.       У Марии, главы клана, была армия новорождённых, которую она каждый год уничтожала, когда их повышенные вампирские силы сходили на нет. Но то ли на мне природа дала сбой, то ли Марии от меня было нужно что-то большее, чем просто подчинение, но под конец первого года я не был сожжён. Ровно в то же время мой мозг и начал полноценно функционировать, сбрасывая пелену голодного безумия.       Это произошло после того, как невероятная боль в груди, там, где должно быть сердце, ослепила. Булыжником рухнула на меня, заставляя истошно завыть и заметаться, уподобившись раненому зверю.       После такой встряски Майор во мне всё-таки немного пришёл в себя. Жажду удалось усмирить благодаря выдержке и тренировкам. В голове помимо плотских утех и голода стали появляться нечёткие образы прошлого, преследуемые сотнями знакомых-незнакомых запахов. Но один из них выделялся, был ярким и насыщенным, и таким реальным, что неосознанно заставлял меня бежать на его источник, смутно осознавая, куда именно.       Запах степных трав и чего-то тёплого, родного, подгоняли меня не хуже раскалённого хлыста.       Я бежал и бежал, прокручивая их в памяти, смакуя на языке.       Когда я на бешеной скорости пробегал по дороге, мимо одного из холмов с большим булыжником на вершине, то едва не споткнулся, будучи оглушенным собственными воспоминаниями, что захлестнули меня в одно мгновение, подобно лавине.       Я помнил это место. Помнил ту босую кроху с растрёпанными косичками.       Я помнил Эллу.       Моё сокровище.       Тело сковал ужас и страх. Как я мог забыть такое?! Как я мог забыть её! Я был напуган. Действительно напуган, когда цепочка моего прошлого промелькнула перед глазами, как фрагменты современного кино.       Я не видел её больше трёх лет.       Господи Боже!       Знакомое ранчо виднелось из-за холмов. Непривычная тишина и ветхость краски заставили замереть. Не было слышно ни ржания лошадей, ни цоканья копыт по гальке. Умолкли и коровы и звук молотка, который часто эхом раздавался в стенах сарая. Крыльцо было плотно покрыто песочной пылью. Грязные окна не пропускали света. Здесь пахло затхлостью и пылью, в углах виднелись кружева паутины. Занавески поела моль, таз для посуды покрылся сухим белым налётом.       Что бы не произошло, но живых людей здесь не было давно.       В нос ударил сладковатый запах крови. В радиусе мили отсюда кто-то сильно поранился. Сорвавшись с места, я быстро настиг источник, замерев в десяти шагах от какого-то деревенского мальчишки, пытающегося скрыть ободранные коленки за такими же ободранными штанами.       Я не собирался его есть, нет. Я был достаточно сыт в физическом плане, однако мой мозг жаждал информации.       — Мальчик!       Паренёк с гнездом вместо волос взвизгнул, неудачно отпрыгнув и вновь повалившись на землю.       — Что ты знаешь о хозяевах ранчо?       Видимо, мой оскал был достаточно наглядным, чтобы мальчонка даже не думал не ответить.       — Это-то в х-холмах-то кой? — заикаясь промямлил он.       — Да.       — Ну эт, так это ж совсем не давно-то было-то. У всех на слуху ещё ж… — заплетался он, смотря на меня по-оленьи круглыми глазами. — Дочька-то хозяйская того этого, так и отец-то её того тоже…       — Что с хозяевами? — холодно отчеканил я, когда понял, что моё хищное выражение лица его только пугает.       — Так дочка-то хозяйская заболела ещё когда ж… так и не припомню-то, годка два уж как назад-то… Так и ходила тута и тама неприкаянная-то… худущая, бледная-то, мрак! Кожа да кости-то одни! Ну и растаяла она вконец, исчезла-то не пойми куда, не пойми когда. Просто раз и нету, — развёл руками паренёк, поднимаясь, — Ходит говор у нас, что в пустыню-то ушла, де не ведаю я-то, сэр, этого-то, что слышал, то и говорю вам. — он на секунду задумался. — А отец-то её от горя и слёг, за неделю его болезнь со свету сжила. Совсем старик-то стариком был. Не пережил-то…       В горле запершило. Перед глазами образовалась пелена яда и я побежал. Не знаю, как долго это продолжалось. Час, день, неделю? Но лишь в пустыне я нашёл покой. Где нет ни людей, ни животных, где тебя видит только раскалённое солнце, да бесконечная сухая почва. Это не было похоже на агонию или боль, как при обращении. Это была пустота. Зловещая пустота, что окутала меня всего, заточила в кокон.       Я не уберёг своё сокровище.       Я кричал и выл, пока мои стоны отчаяния не сменились голодным рыком. Мои глаза потемнели, словно две бездны, они отражали состояние моей души, запертой в камне, точно в непробиваемом саркофаге. Голод в этот раз ощущался не так ярко, он был лишь второстепенен. В тот день не повезло торговцам, что решили перебраться через пустыню. Их было трое. Этого хватило, чтобы утолить жажду, но глаза так и не стали снова красными.       Когда я вернулся к Марии, я был уже Майором. Холодным и расчётливым командиром, что не способен ни на сочувствие, ни на жалость. Джаспер во мне уснул глубоким сном, ведь какой из него после всего, что случилось, хранитель сокровища?       Майор Уитлок был силён, как физически, так и морально. Внутри меня был стержень воина, готового убивать. Десятки, сотни северных были на моей совести. Я стал тем, кем должен был быть с самого начала — оружием для победы над врагом.       Я не нарушал вампирских законов, ведь никто из людей не мог увидеть во мне монстра — они попросту не доживали до этого момента, умирая, растерзанные нечёткой размазанной тенью, двигающейся с невероятной скоростью.       Шли десятилетия. Я всё так же был с Марией и её кланом, к которому присоединились ещё несколько вампиров, у которых обнаружились способности. Шарлотта стала мне сестрой, а её возлюбленный, Питер, братом. Это были самые близкие мне люди, после родителей и моего сокровища.       Наша жизнь стала мне привычной. Я не хотел в ней что-то менять, вернее, не видел в этом смысла. У нас был большой особняк, в котором мы жили отдельно от людей, несколько городов в двадцати милях с большим количеством бездомных и бродячих крестьян, тела которых никому и в голову искать не придёт. У нас была своя земля и даже небольшая сокровищница. Мария в этом плане была до жути старомодной.       Перемены пришли внезапно, а принёс их никто иной, как Кай Вольтури. Один из наших «королей». Впрочем, должен признать, правители из него и его братьев вышли хорошие. Чётко следующие правилам, не дающие вторых шансов и права на ошибку, — именно такие должны стоять во главе такой безбашенной расы, как вампиры. Если бы они были хотя бы немного мягче или позволяли новорождённым плодиться, то нас бы уже давно заметили люди и объявили вторую Охоту на нечисть, что, несомненно, закончилась бы бòльшими потерями с их стороны.       Кай Вольтури предложил Марии объединить наши кланы, что было весьма выгодно и заманчиво. Но эта вампирша так привыкла быть главной, что наотрез отказалась уступать свой титул мужчинам. Тогда «знающий» Питера известил нас о том, что между ними будет спарринг.       Мария была хорошим бойцом. Я лично тренировал её так, чтобы ни один новорождённый не смог её убить, даже если бы напал со спины. Но Кай — это уже другая планка. Мне даже было немного жаль Марию, всё же красивая была вампирша и умелая любовница.       Вольтури меня уважали, кровавая слава, даже по меркам вампиров, шла впереди меня. Майора Уитлока боялись, с ним считались, старались всячески угодить. Кровавый вампир, Бог Войны, Смерть — какие прозвища мне только не давали бессмертные.       Вольтури давно звали меня в свой клан. Им не только хотелось заполучить в свои ряды опытного воина, но они были и достаточно мудры, чтобы понимать, что было бы лучше для них самих видеть меня в своих союзниках, чем в противниках. Слишком большая угроза.       Об эмпатии короли принципиально ничего не знали. О ней не знала и Мария, только Питер и то под шаманскую клятву крови. За прошедшие годы я в совершенстве постиг искусство манипуляции. Мог сменить милость на гнев так, чтобы даже сам подопытный не распознал фальши. Я мог заставить вампиров забыть о жажде на долгие сутки или, наоборот, заставить уйти на охоту, когда они начинали мне мешать.       Мой дар помогал мне виртуозно владеть собой, запирая и гася свою жажду полностью. Мне не нужно было тратить много сил для этого, я просто заменял её насыщением и мог не нуждаться в еде месяцами. Единственное, после таких экспериментов тело нещадно ныло и болело, а скорость бега становилась примерно как скорость лошади, поэтому я предпочитал питаться каждую неделю, чтобы не уйти в минус в физической подготовке и всегда быть готовым к спаррингам или тренировочным битвам, которые любил устраивать Кай.       Остальные вампиры клана Вольтури меня сторонились, а если по правде, то шарахались, как от огня, после того случая, когда Аро решил прочитать меня своим даром. Наивный. Я усилил свои собственные эмоции в воспоминаниях на максимум и воспроизводил лишь самые кровавые и болезненные моменты. Аро впечатлился настолько, что его глаза посерели почти до человеческого оттенка.       Питер и Шарлотта не задержались в замке надолго, путешествуя. Формально они всё ещё были частью Вольтури и обязались выступать за них, если дело с Румынским кланом дойдёт до войны.       Я тоже решил поступить их примеру, отправившись на своих двоих по Италии, Франции, Норвегии, России и старой доброй Америке. Пару раз я сталкивался с желтоглазыми псевдовампирами, которые с какого-то решили проредить фауну земли, поедая исключительно горных львов, бурых медведей и лосей. Не знаю, сколько эти уникумы собираются продолжать в том же духе, но многие виды животных после их сезонной кормёжки были занесены в Красную книгу. Идиоты.       Под наплывом ностальгии я решил посетить самые старые города штатов. Там мало что изменилось с тех времён, когда я был здесь ещё в роли солдата, а позже и капитана. Всё такие же широкие каменистые улочки, низенькие дома и узкие окна. Разве что повозки постепенно сменились на автомобили и больше не стояло такого удушающего запаха навоза и нечистот.       Филадельфия встретила меня проливным дождём. Этот городок выделялся на фоне тех, которые я уже посетил хотя бы тем, что здесь я никогда доселе не бывал. Любой путник знает, что если тебе нужна информация, следует дождаться конца рабочего дня и идти в бар, слушать пьяные словоизлияния рабочих. Пьяный человек всегда говорит много и всегда только правду, а вампирский мозг всё это записывает, шлифуя ценные крупицы от мусора и шелухи.       Денег вампиру заработать не трудно. Особенно если ты вампир-эмпат и чувствуешь блеф со стороны противника, досаду или отчаяние. В том баре я планировал пополнить свой бюджет, чтобы хватило на съём комнаты.       Однако, зайдя в заведение, мои планы резко изменились. В баре был вампир, явно новообращённый и явно голодный. Чувство первой жажды невозможно спутать ни с чем.       — А я тебя ждала, Джаспер! — известила мелкая худощавая вампирша с обкромсанной причёской. На вид ей едва ли было шестнадцать, хотя из-за низкого роста и все двенадцать.       Первое, о чём я подумал, где удобнее всего будет разжечь костер, чтобы побыстрее избавиться от этого малолетнего монстра.       Вдруг лицо вампирши резко перекосило, а ликование сменилось липким страхом.       — Нет! Ты не можешь меня сжечь!       Впрочем, её реакция натолкнула меня на мысль, что она может быть телепатом, что сделало моё желание придать эту тушку огню лишь сильнее. Конечно, вампиры с дарами очень ценны, но только в том случае, если их дар не вредит королям. А вот такая мелкая сошка может запросто покопаться в моём мозгу или мозге того же Аро. А вдруг она способна менять воспоминания на ложные? Или впихивать в память то, чего никогда не было? Нет, Вольтури мне только спасибо скажут, если я от неё избавлюсь. С ней может быть ещё больше проблем, чем с той девицей пиротехником.       — Нет-нет-нет! Ты просто не можешь убить меня! Ты меня полюбишь, я тебя полюблю, мы станем семьёй с Калленами и будем жить долго и счастливо! Я вижу!       Я мог только скривиться. Мне было противно от одной лишь мысли, что я полюблю кого-то также, как своё сокровище. Плотские игрища и ублажения физических потребностей без обязательств ещё куда не шло, но любовь… Нет. Этого не будет. Я не полюблю эту вампиршу.       Юное личико исказила гримаса отчаяния и вселенской муки.       — Почему ты не хочешь меня любить?       — Что ты вообще несёшь? — хмурюсь, когда это создание наконец бросило попытки выдавить из себя хоть немного слёз.       Глубокий вдох.       — Я не знаю, — она поморщилась. — Я даже не знаю, какой сейчас год. Я только что видела себя на выпускном в 2002, и ещё видела, как мы едем в Италию в 1991, — вампирша с силой зажмурилась. — Я уже вижу, как мы ведём поиски Калленов и как Эдвард боится, когда Розали старается тебя задеть. Ах… — она резко выдохнула. — Ты оторвал Розали голову…       Так.       — То есть, — медленно начал я, понимая, что первым делом отвезу её в Вольтеру. — ты видишь жизни других… вне времени?       — Я не знаю, — она развела руками. Совсем ведь ещё ребёнок. — Я просто видела, что это уже произошло почти также, как те моменты, которые были минуту назад. Но это всё… постоянно меняется. Будто кто-то постоянно стирает мою жизнь и хочет всё перекроить, — от неё волнами начало расходиться отчаяние и боль. — Вот теперь мы не ищем Калленов сразу, а идём в какой-то странный замок, где красноглазый дяденька разговаривает с нами.       Невероятная догадка поразила меня.       — Красноглазый дяденька? Ты это серьёзно? — но видя на лице и чувствуя её непонимание, я откинулся на спинку барного стула прикрыв глаза и сдавив переносицу до треска.       Ну просто блеск! Мне угораздило подцепить малолетнюю вампиршу, которая мало того, что не ест, хотя уже изнемогает от жажды, так ещё и не знает, что она вампир! И как прикажете её тащить до Вольтеры?       — Ты видишь, как мы бежим до Италии? — решил я пойти другим путём.       — Да, — она сосредоточенно кивнула, а потом нахмурилась. — Только мы бежим очень-очень быстро…       — Отлично! Тогда меньше слов, больше действий.       Плавно поднялся, оставляя на стойке свои последние центы и без предупреждения пошёл к выходу, чтобы в ближайшем закоулке резко остановится. Уже было достаточно темно, чтобы скрыть нас от глаз местных.       — Ты видишь, что ты делаешь?       Она сосредоточилась, прежде чем её глаза в шоке распахнулись.       — Видишь, значит, — киваю. — Тогда вперёд.       Я указал на невзрачную дверь, за которой слышалось мерное дыхание какого-то мужчины.       — Нет! — она в ужасе отшатнулась. Впрочем, ужас быстро сменился обречённостью. Видимо её видение не изменилось.       Я лишь облокотился на стену, выжидающе вздёрнув бровь и скрестив руки перед собой. На всякий случай повысил ей жажду ещё на пару уровней и понизил чувство вины перед убийством.       До Италии мы добрались меньше чем за семь часов. Бег по воде получается гораздо продуктивнее и быстрее, чем по земле. Аро, конечно, подивился головным тараканам новообращенной, проморгался и плавно осел на трон, глубоко уйдя в свои мысли.       — Мне кажется, тебе стоит пойти с ней искать Калленов, — вынес вердикт король, смотря на меня долгим взглядом, — Насколько я могу судить, ты ещё вернёшься и приведёшь с собой весьма ценного члена нашего клана, — Аро мотнул головой, словно пытаясь отмахнуться от надоедливой мухи. — Вернее, будущего члена нашего клана.       Кай на своём троне ухмыльнулся. От него исходила насмешка.       — Что ж, — отвечаю, после пары минут размышлений. — Я всё равно пока путешествую… — я смерил мелкую вампиршу долгим и тяжёлым взглядом, прежде чем снова посмотреть на Аро. — Думаю, что вжиться в роль травоядного будет полезной тренировкой.       Калленов мы нашли спустя почти два месяца. Зная, что этот клан сидит на «диете», мы искали их преимущественно в лесах и горах, но они, вы только подумайте, нашлись в центре Лондона в одном из уцелевших после недавних бомбёжек особнячке.       Судя по лицу главы клана, меня тут узнали сразу. Рыжий вампир, которому на вид было едва ли больше, чем Элис — моей всеведущей спутнице, — скривился, показательно поморщившись. Аро предупреждал, что среди них есть телепат.       Я зашёл в просто обставленную гостиную без единой эмоции на лице, холодно переводя взгляд всё ещё чёрных глаз с одного лица на другое. Мускулистый шатен отвёл взгляд почти сразу, как и девушка с медными волосами, Карлайл и Эдвард. Блондинка продержалась дольше всех — целых десять секунд, за что сразу заработала себе балл от майора по шкале выдержки.       От вампиров в помещении пахло горькими травами. Даже близко не похоже на запах моего сокровища. Судя по заинтересованному взгляду рыжего, меня прослушивают. Навёл на него немного безразличия и брезгливости к себе. Пусть думает, что у меня одни кровь да разврат на уме, вон как сразу поморщился, отвернувшись. А вот Элис он разглядывал ещё более пристально.       Пахнуло смятением и дезориентацией. Кажется рыжий попал в один из вариантов будущего. Что ж, желаю ему удачи.       — …Мы примем вас в семью при условии, что вы перейдёте на нашу диету, — закончил свою речь Карлайл, переводя взгляд с меня на Элис. Та сразу закивала, как болванчик, радостно запищав. Интересно, ей точно ментально шестнадцать?       Я кивнул, в подробностях вспоминая минувшую ночь в борделе, чтобы никакие рыжие не полезли в мои мозги. Им не обязательно знать, что я не буду следовать условию постоянно, да и в клан — «семью» — вступать не собираюсь. Если судить из того, что мне сказал Аро, в скором времени я вернусь к Вольтури с ценным союзником. Что ж, ради такого можно и потерпеть, ведь по словам короля этот некто будет действительно ценен для нас.       После первого же месяца выпивания несчастных и ни в чём неповинных кур — выбрал такой вид, чтобы особо не влиять на популяцию — пришёл к однозначным выводам, что подобная диета полная брехня и не стоит ни грамма моего времени.       Во-первых, даже после крови из пяти кур насыщения не наступает. Да, кровь заполняет тело, как жидкость сосуд, но не насыщает. Скорость бега со временем приходит в упадок, становясь не выше, чем у пятилетнего жеребца, что очень низко по меркам нормальных вампиров. Уровень силы и выносливости резко падает, тем самым заставляя вампиров держать контроль почти на постоянной основе.       Анализируя состояние Эдварда, стало очевидно, что тот даже после сытного перекуса из двух горных львов по прежнему голоден и не прочь осушить ближайшего человека. Какая, к чёрту, тут выдержка? Это скорее постоянный самообман.       Единственный из Калленов, что действительно не голоден после охоты на животных, это Карлайл. Я даже готов согласится, что для медика эта диета весьма подходит, но не для остальных. Его «дети» испытывают жжение в горле постоянно, но при этом вряд ли будут способны кого-то обратить — яда не хватит.       Судя по эмоциям Элис, она тоже оказалась не слишком высокого мнения об этой диете. Со мной-то она питалась человеческой кровью, а разница очень ощутима.       Такая «вегетарианская» еда сил не прибавляет, выносливость не повышает, насыщения не приносит, да и ещё убивать приходится почти в три раза больше за одну охоту и делать это чаще. Для сравнения, если я питался стабильно раз в семь дней, выпивая одного-два человека — зависело от того, какие расстояния мне придётся в ближайшее время преодолеть, — то тот же Эдвард питался каждые два дня, выпивая по два, иногда по три, особи. Не удивительно, что люди, несведущие о таких вот вампирах-идиотах, уже забили тревогу по поводу резкого сокращения популяции хищников в этих краях, не понимая, что послужило причиной их вымирания.       Эммет Каллен питался вообще исключительно гризли. Каждые три дня по одной особи. Розали предпочитала рогатых травоядных, охотилась также раз в три дня, но убивала в среднем по две особи за одну охоту. У Эсми Каллен была странная слабость на белых зайцев. Охотилась с мужем два раза в неделю, но выпивала порядком пяти-семи взрослых особей. Карлайлу хватало одного оленя два раза в неделю. А вот несчастная Элис никак не могла найти свою норму. Она ходила на охоту вместе с Эдвардом каждые два дня и выпивала по два-три оленя или кабана за раз.       Я из солидарности несколько раз гасил её голод, но её молчаливые страдания всё равно чувствовал. Интересно, как скоро она сможет адаптироваться?       Жизнь с Калленами проходила до невозможности скучно и однотипно, напоминая день сурка. Мы постоянно переезжали, зачем-то ходили в старшие школы, колледжи, иногда работали или были на домашнем обучении. За эти годы мы жили в Бруклине, Нижнем Новгороде, Мурманске, Нанчуне, Самарлакоте, Норильске и Сент Альберте. Роли у нас тоже постоянно менялись, — сначала Карлайл и Эсми были нашими «родителями», а мы их приёмными детьми. Потом мы все были братьями и сёстрами. Ещё позже мы вообще не были родственниками, а так, друзьями-однофамильцами.       Иногда мы разделялись. Менялись местами, меняли места, в общем, да, был у Калленов на это пунктик. Я выглядел как мне и было положено, на девятнадцать с хвостиком, поэтому с лёгкостью вживался в роль студента на академическом отпуске или молодого трудолюбивого парня, что рано лишился родителей и взял опеку над своими «малолетними братом и сестрой». Элис и Эдвард подходили на эту роль как нельзя лучше.       Первой почему-то нравилось выдавать себя за четырнадцатилетку, а Эдварду даже усилий никаких прикладывать не требовалось — ему все и так давали столько. Оба были низкие, худые и лохматые, с маленьким размером одежды, обуви и капризно изогнутой от природы верхней губой. Ну сущие дети.       Короче говоря, жизнь была скучна. Со мной особо не произошло никаких изменений, разве что глаза снова стали бордовыми. Да и питаться стал исключительно отобранными кандидатами. Я находил в этом определённый азарт, искать досье на совершивших побег из тюрьмы преступников и выискивать их по запаху, преследуя по всей стране или городу. Хоть какое-то развлечение.       Мы только приехали на Аляску, когда к нам буквально влетел запыхавшийся! Питер с новым сообщением.       — Как же вы меня задрали! Оба! Так, слушай, Майор, — он недовольно на меня зыркнул, даже не удостоив взглядом остальных присутствующих, что были весьма обескуражены таким внезапным появлением гостя. Самое комичное, что они его даже не учуяли, так как пониженное обоняние — ещё одно последствие животной диеты. К тому же Питера тренировал я, так что при должном желании его и Вольтури не смогут засечь. — Мой знающий снова чудит и уже вторые сутки только и делает, что трезвонит, требуя с тобой встретиться. Занесло же тебя в эту глушь!       — Я слушаю тебя, Пит, — я ухмыльнулся, смерив друга насмешливым взглядом бордовых глаз. Сейчас он был больше похож на всклокоченного воробья, чем на смертоносного хищника.       — Джаспер? — брюнет запнулся, как-то странно вглядываясь в мои глаза.       Сколько раз я учил его чеканке слов и всё бестолку, даром, что вампир! Шарлотта в этом плане намного более способный солдат. Не зря её Мария тогда оставила, «шумовая завеса» — весьма ценный дар. Хотя, вспоминая первые дни тренировок, когда мы накрывали её пологом целое поселение, а потом ещё трое суток пытались его снять, были так себе. Всех жителей тогда пришлось пустить на корм новорождённым, а дома сжечь. Такие вынужденные меры приходилось предпринимать довольно часто, когда подруга Марии, Нетти, таскала нам каких-то поломанных вампиров, не контролирующих свои дары.       — Зачем ты здесь? — я хмуро смерил своего брата холодным взглядом. Ведь понятно же, что что-то случилось, так почему нельзя выложить всё кратко и по делу?       — Майор, — вежливо кивнул вампир, тут же подобравшись. — Знающий просит передать тебе, что ценность сокровища измеряется не коллекционером, а его создателем и ещё тебе стоит наведаться на мёртвые земли и присмотреться к ландшафту. Желательно это сделать днём в районе десяти.       За что я любил дар Питера — хотя знающего стоит называть «дарующим» — так это за то, что все его слова и завуалированные намёки всегда происходят сами собой и тогда, когда этому суждено быть. Если знающий сказал то, что сказал мне Питер, значит, в скором времени какие-то обстоятельства вынудят меня отправится в мёртвые земли днём.       Это тебе не Элис со своими «ты должен», «ты обязан», «иди туда» или «иди сюда». Это из разряда «рано или поздно ты окажешься там», «рано или поздно произойдёт это».       Благодарно кивнув, я спровадил друга восвояси, а сам решил обследовать территорию. Неподалёку расположился клан Денали, что вот уже который век подчищают популяцию животных местного национального парка. Но виды здесь просто нереальные, особенно с вампирским зрением, позволяющим рассмотреть всё в мельчайших деталях и сохранить увиденное в памяти.       Элла бы оценила…       Прожив на новом месте пару месяцев, я решил немного проветриться. Выбор пал на Портри, остров Скай, что в Шотландии. Питер обмолвился, что Вико перебралась туда из леса не так давно.       Вико — наша знакомая шаманка, ей уже больше пятисот лет. Когда она ещё была человеком, её немногочисленное племя перебралось в Трансильванию. Что они такого там «магичили», что привлекли к своим скромным персонам внимание потомков самого кровожадного вампира Румынии, история умалчивает, но факт остаётся фактом — Вико была одна из тех, кого посадили в темницу. Пить её не пили, но нервы и здоровье потрепали знатно. К сорока годам, когда она уже совсем стала сдавать, вампиры сжалились, обратив её. Вот только не учли они шаманских корней женщины, да и того, что немного не в себе она была. Отпустили на волю, да и забыли. А Вико молодец, к духам обратилась, они ей дорогу до ближайшего клана подсказали.       Тогда ещё было «обучение» у каждого обращённого и «малое совершеннолетие». Из её своеобразной речи знал только, что древние вампиры её ничему не учили, выкинули, как собаку бездомную. А молодой клан подобрал, всему обучил, да до первого совершеннолетия пригрел. А там уже Вико по указке духов жила.       Впервые мы встретились на мёртвой земле в Техасе. Это были первые недели осознания, что моё сокровище меня покинула. И осознание того, что я совершил. Вико тогда появилась из ниоткуда и протянула мне подвес с рыжеватым камнем.       — Покинул тело её хэ́нки, да вот самое драгоценное, что у неё после твоего побега осталось, взять с собой за вéрхо не смог. Плачет он, горюет, вернуть просит. Тяжко ему будет без этого, болеть си́элу будет до белого света и по кругу.       Я так и не понял тогда всей фразы, но подвес взял, отнёс на тот самый камень на холме, подумал ещё, что место это ей пахнет. Вико внимательно осмотрела холм и довольно разулыбалась, хлопнув в ладоши.       — Замечательно, молодой со́тури!       И исчезла, будто её и не было. Был бы человеком, а не вампиром, решил бы, что это галлюцинации.       Спустя пару лет я снова встретил её, пообщался. Тогда-то и узнал, что у неё дар есть необычный, позволяющий по теням путешествовать. Зарёкся ещё сам себе шаманов обращать, мало ли… вдруг кто-нибудь врата Ада найдёт или лестницу в небеса. Я ничему уже не удивлюсь.       У Вико в гостях пробыл недолго, всего три месяца, родственнички позвонили, сказали, что их кто-то из туристов заметил, когда они реку перебегали, так что они снова вынуждены были переехать. Вот же идиоты.       — Ступай, молодой сотÿри, мы совсем скоро встретимся, — расплылась в шальной улыбке женщина, покачиваясь из стороны в сторону, словно тростинка на ветру. С годами она всё чудесатее и чудесатее становится.       Прежде чем поехать по новому адресу проживания, сбегал на Аляску, нашёл смотрителя, что в тот день дежурил, выведал, кто заходил на территорию в тот день. Составил список, быстро вычеркнул стариков и детей — если они кому и скажут о том, что видели, то окружающие примут это либо за маразм, либо за бурную фантазию.       Далее навестил оставшихся, выведал с помощью эмпатии, кто из них стал невольным свидетелем, устроил допрос, убедился, что утечки информации не произошло и тихонько избавился от тела. Проблемы никому не нужны.       Новый адрес у Калленов был где-то в Вашингтоне в мелком городке Форкс. Гиблое место, пропахшее псиной. Сейчас все оборотни в Россию перебрались, в Тайгу, и живут отдельно от людей, своими поселениями, а эти затаились в Ла-Пуш. Остаётся пожелать им только побольше нервов и терпения с приездом целого клана вампиров на нагретое место.       Учебный год только начался, так что я успел вовремя. До сих пор не понимаю в чём суть хождения в старшие школы год за годом, это же не колледж и не университет, новых навыков не даёт.       Было здесь уныло. Сплошной дождь. Даже став вампиром, я не утратил любви к солнцу, которого здесь катастрофически не хватало. Временно пришлось перейти на животную пищу, чтобы получше выведать ближайшие неблагоприятные районы. Не хотелось привлекать внимание ни окружающих, ни Калленов, которые и так уже бесились, что у меня радужка вечно то бардовая, то чёрная, но никак не жёлтая. Волны безразличия приходилось поддерживать в них почти на постоянной основе.       Сегодняшний день начался крайне интересно. Сначала прилетела птица Вико, какая-то супер заколдованная зверушка, иного объяснения, как она меня постоянно находит, у меня не было. Вампирша писала сумбурно, а буквы скакали, торопливо переходя с одного языка на другой, но главную мысль я уловил. Через пару недель ей зачем-то понадобится наведаться в маленькое сообщество Пьемонта, в Олимпийском парке, пишет, что дела у неё «амурные» там. Правда, я так и не понял, с какой целью она уведомила об этом меня.       Потом до нас дошли местные сплетни о том, что к нам на выходных приехала дочка шерифа, Изабелла Свон, что отчего-то отдалось в сердце.       Я даже остановился, прислушавшись. Последний раз я испытывал подобные ощущения где-то в конце девяностых, когда пустота внутри, казалось, наконец начала затягиваться.       Начало недели выдалось на удивление солнечным, так что первые три дня я со спокойной совестью занимался своими делами. Когда погода «наладилась», мы отправились в старшую школу.       Зайдя в корпус я ощутил беспокойство и резкую тягу в груди. Но ни голода, ни ярости я при этом не испытывал. Поднимаясь по лестнице пришло смутное ощущение что что-то неуловимо изменилось.       Я был напряжён, не понимая, что происходит. Тело то самопроизвольно подёргивалось, то замирало, будто готовясь к прыжку.       Всё решил ланч.       Втянув воздух в столовой, меня будто током ударило, пробрало до самых костей. Я вскинул голову, не смея даже надееться, что этот запах реален.       До боли, чёрт возьми, знакомый запах…       Я увидел её сразу. Господи, это действительно была она. Моё сокровище. Возможна ли реинкарнация? Передо мной сидит моя Элла, такая знакомая и незнакомая одновременно… Такая родная.       Она жива! Она рядом! Я не могу её потерять больше, что угодно, но не это!       Внутри поднялся знакомый холодок. Я ни за что на свете не дам ей умереть. Снова. Это точно была Элла. Тот же наклон головы, знакомые золото-карие омуты, россыпь веснушек и родинок, каштановые волосы с выгоревшими на жарком солнце прядками. Сейчас не было солнца, но я знал, что они на самом деле чудного красного оттенка. Я смотрел на неё, узнавал, воскрешал в памяти её смех и голос. На шее я увидел знакомый подвес.       Вико, ты всё это время знала, чертовка, и ничего мне не сказала?       Элла так сильно сжимала в руке стакан, что тот треснул.       Наши взгляды встретились. Глаза в глаза. Моя кроха, малышка, сокровище, как же мне было тошно без тебя…       Только сейчас я ощутил, как пустота, что десятки лет сковывала мою грудь железными обручами, отпустила, канула в небытиё.       Вместо неё появилась тяга. Я чувствовал Эллу, как самого себя. Даже если бы мне зашили глаза, нос и уши, я бы всё равно знал, что она сейчас в каком-то жалком десятке метров от меня.       На периферии вскочил Эдвард. Мне не было до него сейчас никакого дела. Майор Уитлок прекрасно справится, проследив за этим олухом.       Забавно, но только увидев её вновь я смог смириться с тем, с чем не мог смириться столько лет. Боялся признать, что война и вампиризм повлияли на меня несколько больше, чем мне показалось в начале.       Во мне жила идеальная машина для убийства. Монстр, которого боятся многие вампиры, даже если никогда с ним не встречались. Кого называли Богом Войны, самой Смертью, Кровавым вампиром.       Я встал.       Майор всё ещё пристально следит за каждым движением Эдварда, за каждым его рывком, копошением на полу. Он следит неотрывно, холодно и бесстрастно. У Монстра внутри меня тоже есть сердце и душа. Они у нас одни на двоих и сейчас сидят за тем столиком, смотрят на нас своими невозможными золото-карими глазами.       Я делаю шаг, неосознанно, полностью тону в эйфории ощущений.       Она мотает головой, и я понимаю её без слов, садясь обратно. Чувствую. Староста уводит Эллу в медпункт, а я вслушиваюсь в каждый её шаг, каждый вздох… Дышит.       Господи, она действительно жива.       Закрываю глаза, сосредоточившись на собственных эмоциях. Мне стоит больших усилий не вскочить и не догнать её на вампирской скорости. Майор внутри рычит, соглашается.       В пятницу Элла не пришла. Я не смог побороть в себе тревогу, поэтому после первого же урока наведался на поляну за её домом. Даже на таком расстоянии я прекрасно слышал её дыхание. И кровь, бегущую по венам. Мне не хотелось крови сейчас, ни человеческой, ни животной, но даже если бы я не ел месяцы, то не тронул бы своё сокровище. Майор слишком яро и настойчиво защищает её ото всех. Даже от меня.       Я невесело усмехнулся. Быть может, монстр внутри более способный хранитель, чем я?       Её дыхание стало поверхностным. Просыпается. Сердечный ритм стал более беспокойным. Из дома повеяло растерянностью и смятением. Прости, моё сокровище, но я не стану приглушать твои эмоции. Пусть лучше ты будешь чувствовать непонимание, чем страх.       Я больше не стал следить за ней. Её запах я чувствовал даже сидя в комнате, в доме Калленов. Странное чувство в груди не тревожило, значит, она в порядке. А вот над реакцией травоядных надо потрудиться, этот рыжий ублюдок даже близко не должен подойти к ней. Пусть свалит куда-нибудь на север.       Я буквально придавил Эдварда желанием убежать далеко и надолго, поэтому, даже ни с кем не попрощавшись, он выпрыгнул в окно и умчался в закат.       В понедельник моё сокровище приехало на старом пикапе. Я заметил, что она всё ещё носит длинные юбки и закрытые кофты. Это вызвало улыбку и тепло в груди… Элла такая Элла. Я всегда удивлялся в детстве, как она вообще умудряется получать такой загар, если всегда ходит в подобной одежде.       Элис что-то трындела мне под локоть о тропических циклонах, которые по её словам были очень тропическими. Иногда мне кажется, что вампир из неё получился какой-то откровенно дефектный. Сколько ей? Лет пятьдесят? Шестьдесят? Так какого она всё ещё ведёт себя, как ребёнок?       Моё сокровище подняло на меня усталый взгляд. Такая хрупкая, такая беззащитная для всего мира…       — Неделя. Дай мне неделю, — прошептала она, но с вампирским слухом это было довольно громко.       Я медленно кивнул, провожая её взглядом до корпуса. От её сапог пахло оборотнем. Чёрт, у блохастых начали просыпаться гены.       Уроки прошли фоном также быстро, как и начались. На ланче я уже был осведомлён о том, какие нерастраченные амбиции у одной болтливой особы скрываются внутри. Не то чтобы я был не согласен, относительно рыжего… Был бы я человеком, тоже принял Эдварда за шизофреника. Хотя, шизофрения — это ещё ничего по сравнению с действительностью. Низкий поклон Каллену за то, что тот обратил гормонально нестабильного подростка на самом пике переходного возраста.       По мере прочтения газеты за ланчем Элла то краснела, то бледнела, непроизвольно сжимая руки под столом в кулаки. Под конец из неё вырвался судорожный вздох. Девушка прикрыла глаза, стараясь отогнать от себя тот ужас и страх, что окутывали её, словно вата, с каждым новым прочитанным словом.       Я ей в этом помочь не мог, ещё утром выяснил, что успокоить её с помощью своей эмпатии против ее воли… задача невыполнимая. Не знаю, в чём причина.       — Кто такие Каллены? — хрипловато спросила Элла.       О, сокровище, ты действительно спрашиваешь это у них?       — Это приёмные дети доктора Каллена и его жены, — заговорщически начала кудрявая особа, — Вся школа целых два года не могла понять, зачем брать на воспитание столько взрослых детей? Почему они так странно себя ведут? Почти ничего не едят и не пьют? Почему встречаются друг с другом? Почему так похожи между собой, если не родные? Почему вечно ходят в горные походы, как только появляется солнце? Но теперь, мы наконец-то знаем всю правду о них!… — она сделала интригующую паузу, — Они просто все ужасно больны! — победно заключила она, с аппетитом откусывая чизбургер.       — Сама посуди, — продолжила особо болтливая, прожевав. — Они никогда не едят и не пьют в нашей столовой, из чего следует, что они все на специальной диете. У них всегда бледный и болезненный вид. Они часто ходят в горы, ну это понятно, там легче дышится. Наверняка у кого-то из них астма или что-то типа того… — она неопределённо махнула рукой. — А ещё у них у всех явные проблемы с головой. Ты видела Элис? Нет? Так вот, она самая странная. Иногда замирает посреди коридора со стеклянным взглядом, жуть просто! — она снова откусила чизбургер, быстро проживав, — А эта Розали? Мания величия, я тебе говорю. Так что очевидно, что доктор Каллен взял их на воспитание, чтобы облегчить им жизнь… Знаешь, а ведь я долгое время считала красавчика Эдварда самым нормальным из них…       — И что изменилось? — спросило моё сокровище.       И, чёрт возьми, она боялась потерять меня. Чувство тревоги и какой-то физической потребности быть рядом фонтанировали от неё за версту, а я ничего не мог сделать! Не мог подойти, обнять, успокоить.       Майор внутри сжал челюсти, сдерживая рычание уязвленного зверя. Он тоже не был в восторге от происходящего.       — Ты что, не видела его приступ во время ланча в четверг? — удивилась болтливая. — Это было похоже на приступ шизофрении.       Я поймал взгляд Эллы. Она была в отчаянии и с каждой секундой это чувство росло в геометрической прогрессии, пока не превратилось в ничем не прикрытий ужас.       Как в тот раз.       Я дёрнулся. Впервые за столько лет я ощущал, что кто-то боится не меня, а за меня. Но это не принесло мне должного наслаждения, даже не так, я испытал этот страх и ужас вместе с ней.       Замотал головой, старательно придумывая, как я могу успокоить её до того, как пройдёт эта неделя. Но моё сокровище оказалось догадливее всех здесь вместе взятых. Она почувствовала, что моё раздражение распространяется на всех, кроме неё. Я же в свою очередь почувствовал её чувства и ощущения и заметно расслабился, слегка улыбаясь.       Когда я уловил её всепоглощающее спокойствие, то начал проецировать его на себя. Расслабился. Как же тепло, когда она рядом…       Очнулся я из собственного дурмана от лёгкой дрожи во всём теле. Я замер, прислушиваясь к себе. Эти ощущения исходили от тяги. Я воззрился на Эллу, даже не стараясь скрыть свои эмоции. Это она сделала?       Следующий день прошёл без происшествий. Сокровище всё так же была поглощена своими мыслями, стараясь разобраться в себе. Я старался лишний раз не попадаться на глаза, чтобы не мешать. Ей это действительно было нужно.       В среду ситуация как-то слишком резко изменилась. За ланчем я впервые так отчётливо почувствовал от Эллы не только связь, привязанность, тепло, но и любовь. Открытую всепоглощающую любовь. Она любила меня всего, от кончиков пальцев до кончиков волос. Буквально поливала своими эмоциями, закутывала в них, топила и бережно заворачивала.       И я впервые за пятьдесят лет споткнулся.       В четверг я с раздражением прослушивал урок биологии, что проходил сейчас в соседнем корпусе. Эдвард открытым текстом лез к моему сокровищу. Единственное, что остановило меня от того, чтобы прибить его на месте, когда мы встретились — это раздражение и недовольство со стороны Эллы. Парень ей явно не понравился.       Диалог девочек в столовой вызвал во мне почти шальное веселье. Собственно, за нашим столом втихомолку все поддерживали слова Джессики Стэнли, стараясь скрыть ухмылки. Рыжий как всегда насупился и тихо негодовал. А Элис показывала ему явно неудачные попытки на любовном фронте в будущем.       После политологии я хотел уже было по-тихому уйти, пока меня не засекла Элис, но так и замер, увидев удивительную по своей красоте картину.       Моё сокровище завороженно смотрело на белый снег, с нескрываемым восхищением наблюдая за идущим снегопадом.       Она была такая невообразимо волшебная на фоне белого пейзажа.       У меня зачесались руки, хотелось сейчас же перенести это мгновение на холст, получилось бы просто нереально…       — Красиво…       Элла повернулась в мою сторону, мягко улыбаясь.       — Почему ты плачешь? — прошептал я, заметив и учуяв скопившиеся в уголках её глаз слёзы.       — Плачу? — удивилась девушка, машинально протирая глаза. Она обескураженно посмотрела на ладонь, влажную от солёной воды. — И вправду плачу… — хмыкнула Элла, чтобы через мгновение счастливо рассмеяться.       Я так и замер, блаженно вслушиваясь в её смех, немного хриплый после молчаливых слёз, но от этого не менее прекрасный.       — Так люблю… — отчаянно прошептали мои собственные губы, но этого хватило, чтобы быть услышанным. — Так люблю твой смех, сокровище, твою улыбку, взгляд…       — Хранитель, — тихо перебила меня Элла, с мольбой смотря в самую душу. — Ещё три дня, слышишь? Ещё немного…       — Знаю… — шумно выдохнул я, расплываясь в счастливой улыбке. — Знаю, сокровище.       — Джас! — с другого конца коридора показалась Элис, активно мне махая, как заведённая.       — Кажется, тебе пора, — улыбнулась Элла, возвращаясь к созерцанию пейзажа за окном.       Внутри клокотала ярость. Она окутывала всё моё нутро, продиралась под каменные вены, бурлила, требуя освобождения.       Когда рыжий идиот таки соизволил вернуться в дом, Майор налетел на него, с размаху впечатывая в стену. Утробное рычание слышали все вампиры в радиусе ста метров. И судя по горько-кислому испугу их пробрало…       Где-то на периферии появился обеспокоенный Карлайл. Но он не лез. Знал, что будет наказан, если попробует вмешаться.       Тело вампиров действительно почти неуязвимо. Но в том то и дело, что почти. Я пригвоздил Эдварда к полу, выворачивая его руки до характерных трещин. Я ненавидел вампира, лежащего подо мной так, как ненавидел ещё никого. От этой твари пахло Эллой, пахло её страхом, её паникой, её слезами. Эта тварь не только посмела подойти к ней, но и что-то сделала.       — Что ты с-с-сделал с моим с-с-сокровищем? — рычание Майора смешалось с моим шипением. Сейчас мой голос звучал так, будто одновременно говорили сразу двое. Впрочем, так оно и было. Мы были слишком разъярены, чтобы молчать и уступать место кому-то одному. — Отвечай! — голос, пропитанный вампирским ядом, оглушал, а проецируемая аура Смерти заставила всех травоядных буквально рухнуть, как подкошенных.       — Ничего!       — Врёш-шь, тварь!       — Я ничего с ним не делал! Я даже не… — в глазах Эдварда помимо страха и ужаса заплескалось непонимание, впрочем, быстро сменившееся шоком осознания. — Твоё сокровище цело и невредимо!       — От тебя пахнет её с-с-страхом! — Майор был готов разорвать это недоразумение на мелкие кусочки, а затем спалить. Зажигалка ещё со времён войны всегда покоилась в левом кармане.       — Если хочешь, проверь!       Я придавил его голову к полу, ментально потроша, как жалкую рыбёшку, вынимая, просматривая каждую эмоцию, прокручивая, смакуя на вкус, интуитивно догадываясь об обстоятельствах. Поверхностно шли самые мимолётные чувства, ощущения, потом те, что задели сильнее всего и там, в глубине, таилось самое сокровенное.       Я потрошил его, раскалёнными щипцами вытаскивал его псевдовлюблённость, выворачивал его больную зависимость, привязанность, тоску и наслаждение, разрывал их на части, чувствуя, как у самого внутри всё скручивается от отвращения.       Этот больной ублюдок испытывал настоящую ломку каждый раз, как отдалялся от Эллы на большие расстояния. Он был влюблён в неё своей зависимостью. Он боготворил её кровь, изнемогая изнутри, желая вкусить запретный плод. Он хотел её выпить до последней капли, а потом милосердно убить. Он собирался сделать это. Подарить самому себе кровавое наслаждение.       Рыжий идиот глубоко внутри с каждым годом всё сильнее зверел, мечтая лишь о том, чтобы наконец-то насытиться, и сейчас нашёл себе вкусную жертву.       Я искривил губы в жутком оскале. Он хотел украсть моё сокровище. Сделать из неё кровавый коктейль. Эта тварь думала, что всё предусмотрел, но судя по глухому разочарованию, Элла развела его, как мальчишку.       Моё тело снова напряглось. Каждый мускул и мышца пришли в движение. В чёрных глазах мелькнул стальной блеск.       — Ты хотел почувствовать сытость? Хотел выпить её до последней капли? Ты хоть понимаешь, что ты с-с-сделал?!       — Ты сам говорил, что это естественная потребность для каждого вампира! — задёргался Эдвард, судорожно пытаясь убрать мои руки со своей потрескавшейся головы и шеи.       — Нет, мальчиш-ш-шка, ты не понял. Выпей ты хоть весь город, я бы тебе и слова не сказал, но ты посмел сделать больно моему сокровищу. Посмел желать её крови, её смерти. Спрашиваю в пос-с-следний раз, ты понимаешь-ш-ш, что с-с-сделал?       В его глазах промелькнуло осознание, сменившееся чистейшим и диким страхом. Тело подо мной задёргалось с новой силой.       — Нет!       — Да. И ты поплатиш-ш-шься за это.       Я в последний раз надавил на его шею, впиваясь чёрными, как сама тьма, глазами в его лицо.       Что такое для эмпата, сломать человека? Так, пустяк. Мне ничего не стоило добраться до его нутра и выжечь его жажду, отрубить её, как ненужную конечность. Последним штрихом шёл маленький росточек отвращения, который я буквально вбил в то место, где у вампиров должно быть чувство голода. Теперь эта тварь не только не будет чувствовать жажды, это было бы скорее даром, чем наказанием, нет, теперь он будет чувствовать отвращение к любой крови, ему будет противна сама мысль о красной жидкости.       А что такое вампир, у которого есть острая непереносимость крови? Это медленно разлагающийся труп, у которого нет возможности пополнить собственные силы.       Я разжал руки, выпуская чужое тело из мёртвого захвата. Эдвард быстро вскочил, отлетая в соседнюю стену, смотря на меня диким взглядом. Майор довольно оскалился. Рыжий идиот ещё даже не понял, что его ждёт в ближайшем будущем…

—