Мы - вместе

      Донни не знал, зачем пришел сюда. Может быть, так он пытался облегчить боль внутри – она терзала его с того самого дня…Может быть, он хотел не думать о тех, кто остался дома. Может быть, он просто хотел увидеть ее. И найти способ ей отомстить.       И хотя умник никогда не отличался злопамятностью или мстительностью, но, когда в твой дом нагло врываются и пытаются стереть его с лица земли, параллельно смертельно раня твоих же братьев – желание отомстить, пожалуй, самое безобидное в контексте ситуации. Конечно, Дон знал, что ничего ей не сделает. Не сегодня. Не завтра. И даже не в ближайший месяц. Она выбила из колеи, их размеренной устаканенной жизни, раздавила их своим натиском, как беспомощных жуков. Вероятно, дело было в том, что Лео не было рядом. Хотя что он мог бы сделать? Прошлая схватка со Шреддером сломила его дух. Кто знает, что леди-Шреддер сделала бы с Леонардо, будь он в тот злополучный вечер дома? А если бы кто-нибудь из них погиб? Лео бы никогда в жизни не простил себе смерти кого-либо из близких. А если бы лидер отдал жизнь, защищая свою семью? Тогда себя не простил бы Донателло. Он и без того терял Лео так много раз. И не может позволить себе потерять его снова… Сколько Дон себя помнил – Леонардо был рядом. Другие братья, разумеется, тоже, но старший – это совсем другое. Он был как холодная неотвратимая скала. Панцирь, который заслонит тебя от любой, даже самой страшной беды. Плечо, которое не даст тебе упасть, оступиться и поддержит в любом твоем начинании. Защита, безопасность, любовь. Эти три слова как нельзя кстати характеризовали лидера. Донателло верил Леонардо. Доверял. Свои самые темные тайны, свои самые заветные мечты, свои самые гениальные разработки – все для семьи. Для братьев. Для Лео. В Лео всегда была внутренняя сила. Спокойствие. Уверенность в завтрашнем дне. План Б и еще триста запасных, на всякий случай. Лео хранил их семью. Спасал раз за разом. Но именно на том злополучном корабле не сумел. Если бы не утромы, они все были бы мертвы. Остальных это не слишком-то беспокоило. Сначала надо было вернуться домой, залечить физические раны, обмозговать произошедшее и начать наконец восстанавливать форму. Может быть, даже возобновить тренировки. И Донателло тоже поначалу был потрясен случившимся. В своей гениальной голове он даже не допускал возможности их гибели. По крайней мере, в ближайшее время. Он делал многое для защиты семьи, он всей душой надеялся, что его приборы защитят отца и братьев от возможной смерти. Его тоже подкосил печальный итог их, мягко говоря, неудавшейся вылазки. Первые три дня Дон просто лежал на втором этаже в домике у Кейси и невидяще смотрел перед собой, прокручивая всевозможные варианты разрешения той ситуации. Но измученный воспалённый мозг не находил никакого выхода. В конце концов, усталость сморила ученого, и он провалился в глубокий сон. Утром ситуация кардинально не изменилась: Донателло отказался даже от завтрака, чувствуя себя разбитым. Так он провел еще два дня, пока в одно прекрасное утро Микеланджело не разбил кружку. Обычное вроде бы дело, но Дон словно очнулся ото сна. Где-то на периферии сознания он еще улавливал происходящее и слышал, как Майки попросил Рафа передать кружку. Рафаэль, недавно ворча, кое-как поднялся с дивана, обхватил пальцами старую голубую кружку с потрескавшимся рисунком, и уже было хотел передать младшему, как вдруг резкая боль пронзила его тело, и он рухнул обратно на диван, едва не расплескав половину содержимого на себя. Обладатель оранжевой повязки что-то язвительно бросил темпераменту и тот с рыком поднялся с дивана, силой втиснув Майки его ненаглядную кружку. Но тут уж подвел младший: не ожидав такой прыткости от раненного Рафаэля, он не успел вовремя вцепиться в свою кружку. Пальцы соскользнули с гладкого бока керамической посуды и та, повинуясь законам притяжения, рухнула вниз. Звук был негромкий, но в голове Донателло словно разорвалась бомба. Он резко подскочил на своей кровати, так что жалобно скрипнули пружины под ним, и ошалело уставился на братьев. - Прости, что разбудили, Донни. Просто у Майки руки из одного места растут, не может даже кружку без происшествий взять, - Рафаэль прищурился, глядя на младшего. Майки высунул язык, дразнясь, а потом отвернулся, разглядывая осколки и разлитый чай на полу.       - Все нормально, я и не спал, - растерянно пробормотал Донателло, оглядывая комнату так, словно он видел ее в первый раз. Он вдруг понял, как им повезло с братьями. Они же все живы. Хотя судьбой явно было предначертано умереть в тот самый вечер. Но они выжили, смогли победить саму смерть. И Донателло хрипло рассмеялся, осознав наконец этот факт, чем знатно напугал своих братьев в то утро.       Неполадки с Леонардо были замечены сразу, но черепахи не особо придавали им значения. Все они были ранены, напуганы, дезориентированы. И каждому из них требовалось время на восстановление. Занятые собственными ранами ниндзя даже не заметили, что брат больше не с ними. Его все чаще одолевало раздражение, беспричинная злость, несвойственная ему жестокость и полный, отчаянный, беспробудный пессимизм. Микеланджело был первым, кто оправился от ран. Быстро пришел в себя, вновь стал весел. Хотя в той схватке потерял часть себя – его беззаботность пропала бесследно и, похоже, теперь уже безвозвратно. Учителя Сплинтера это не удивляло, но все же, в какой-то степени, заметно расстраивало. Он знал, что рано или поздно это должно было случится, но он не думал, что так скоро. И теперь, когда команда пребывала весьма в мрачном расположении духа, беззаботность младшего могла бы вернуть все на свои места. Впрочем, вываливать на одного Микеланджело заботу о состоянии братьев, было бы несправедливо – и мастер это осознавал. Вторым оправился Рафаэль. Правда теперь он стал более задумчив и сломя голову не бросался мстить, что тоже крайне удивляло Сплинтера. Видимо события последних дней показали темпераменту, что горячая голова не всегда хорошее подспорье для лихой победы. В голове обладателя красной повязки крутились шестерёнки, перемалывая варианты иного исхода. Но в какой-то момент Рафу анализировать надоело и он, бросив это дело, поднялся с дивана и отправился чистить свое оружие. Сплинтер едва слышно вздохнул – горячность Рафаэля могла бы поднять боевой дух команды. Но ее не было. Донателло понадобилось три дня, чтобы принять факт их поражения. После мучительных раздумий, ученый пришел-таки к выводу, что все случилось, как должно было случиться и более они сделать ничего не могли. Незачем мучить себя и страдать мыслями на тему: «а если бы…». Слезами делу не поможешь. Как есть, так есть. Вот только учитель Сплинтер видел, что из мировоззрения Донателло исчезла маленькая, но весьма важная мысль – все можно изменить. И вместе с ней исчезла из команды часть надежды, что все возможно, главное верить и работать над своей мечтой. Леонардо же досталось больше всех. Неунывающий лидер, защитник семьи, сильный и уверенный в себе…Он просто сломался. Не мог старший сын смириться с поражением. Со смертью близких. Самый сильный и самый ранимый из всех. Его панцирь вместе с его душой пустили трещину. Он дал слабину. И стыдился себя самого, косых взглядов братьев, что осуждали его (как ему тогда казалось), своего отражения в зеркале и каждого своего поступка, что в итоге привел их всех к провалу. Лео по кругу гонял все эти мысли дни и ночи напролет. Изводил себя. Перестал улыбаться и всегда, всегда был настороже. Больнее всего от вида сломавшегося брата было Донателло. Он не раз приходил к мастеру «на поговорить». Но Сплинтер раз за разом говорил одно: дайте Леонардо время. Прийти в себя, осознать горечь поражения, вновь поверить в то, что однажды все будет хорошо. И каждый раз Дон уходил от учителя в свою лабораторию с тяжелым сердцем. Умник тоже замечал свое изменившееся поведение: он постоянно параноил, проверяя систему безопасности Убежища; обвешал Вездеход всевозможными ракетами и примочками, на случай очередного нападения; вслушивался в каждый громкий звук, стараясь унять бешено колотящееся сердце. Младшие братья со своими странностями не отставали: то Раф, читая книгу в гостиной, вдруг откладывал ее и часами таращился на стену, размышляя о чем-то своем; то Микеланджело, готовя ужин, забывал посолить еду или постоянно путал продукты; то они оба до глубокой ночи не ложились спать, а если все же засыпали, то кто-нибудь из них обязательно вскакивал с кровати с криками. Кошмары. Они стали сниться им всем после той битвы. Дон старался каждому члену семьи рассчитать дозу снотворного так, чтобы не навредить, но все же помочь заснуть. Даже отец просил иногда каких-нибудь таблеток, чтобы хоть ненадолго провалиться в сон. Леонардо же, казалось, теперь не спал никогда. Он, как всегда, ложился раньше всех и вставал раньше всех, но Донателло ни разу не застал его спящим. Неограниченный доступ в комнату к старшему имел один лишь умник и то только потому что в последнее время они стали очень близки. Ближе, чем братья. Точнее, были, до того, как случилось то, что разделило их семью. И сколько бы раз Дон не приходил к Лео, тот никогда не спал. В основном, лежал на кровати и смотрел в потолок. Или на стену. Или в пол. Куда угодно, но не на брата. Не в глаза Донателло. Дон на Лео не давил, но неоднократно пытался поговорить с братом. Но все бесполезно: сухая, неестественная улыбка, тихое «со мной все нормально» и резкое прерывание разговора на полуслове. Донни было больно от этого. Вспоминая их веселые посиделки в общей гостиной за просмотром фильмов или совместное приготовление ужина, ученый лишь тяжело вздыхал и утирал слезящиеся глаза. Он мучал сам себя воспоминаниями, слонялся по Убежищу и был готов пойти на все, чтобы с Лео все было нормально. Но ничего не помогало. Младшие тоже не преуспели в этом: Леонардо даже слова им вставить не давал, сразу разворачивался и сбегал от разговора. Дон решил оставить его все же в покое, как бы больно не было, и погрузился в работу. Но без поддержки старшего, без его теплых и сильных рук на плечах умника, без подбадривающих и нежных слов, работа не шла. Все валилось из рук, но Дон упрямо продолжал. Хотя бы для того, чтобы к возвращению Лео домой все было готово в лучшем виде. Время шло, а Леонардо лучше не становилось. Дон каждый вечер заходил к брату, чтобы проверить его состояние, но все было без изменений. И даже вроде бы ухудшалось. Ни смена обстановки, ни походы, ни новые стычки с Драконами не помогали. Засыпая в одиночестве каждую ночь, Донателло с тоской вспоминал обнимавшие его руки Лео, его мягкие поцелуи в лоб и все их совместные ночи. Донни скучал. И безмерно беспокоился. Беспокойство достигло апогея, когда Леонардо, потеряв контроль, едва не порезал мастера Сплинтера на суши. Дон тогда схватился за свой шест и с трудом остановил старшего брата, который, очнувшись от овладевшей им ярости, вдруг выронил катаны из рук и бросился к отцу с извинениями. Однако младшие удержали его, опасаясь за здоровье наставника, а Донателло отвел отца в свою лабораторию, чтобы трясущимися руками обработать рваную рану на голове и наложить повязку. Впервые в жизни он боялся Леонардо. В тот же вечер учитель Сплинтер принял решение послать старшего в собственное странствие и найти свой путь. Лидер собрался довольно быстро, скупо попрощался с братьями и покинул дом. Но перед этим незаметно втиснул в ладонь Донателло маленькую записку. Умник, стараясь не подавать виду, кивнул старшему, а после его ухода со всех ног бросился к себе в комнату, чтобы прочитать послание. Записка, написанная ровным каллиграфическим почерком, гласила: «Дон…Не знаю, с чего начать. Все это время, что прошло с момента битвы со Шреддером, я не мог перестать думать о том, что случилось. Я всех подвел и знаю это. Я не мог, да и не хотел говорить с тобой ни об этом, ни о чем-либо еще. Донни, я дал слабину и мне стыдно…Но больше всего мне стыдно за свое поведение сегодня. Я опять подвел семью, отца и тебя…И все же, несмотря на все, что случилось, я все равно продолжаю любить тебя… Я не смог тебе этого сказать лично, потому что…Потому что я думаю, ты больше не любишь меня. Таких неудачников, как я, нельзя любить. Но я буду всегда любить тебя, даже если не смогу вернуться домой. Если снова не справлюсь, подведу свою семью и уйду из этого мира с позором, то так тому и быть. Но я хочу в последний раз сказать – я люблю тебя, Дон». Слезы капали на записку, в местах соприкосновения плавили буквы, выведенные чернилами. Донателло беззвучно плакал, одними губами снова и снова повторяя слова послания. Самые дорогие для сердца слова. Слова, на которые, возможно, он никогда не сможет ответить. - Я тоже тебя люблю, Леонардо, - сквозь тихие всхлипы проговорил Дон, пальцем стирая горячие слезы с щек. – Возвращайся скорее домой. Целым и невредимым. Лидера не было дома три месяца. Их привычная жизнь вновь изменилась. Донателло скучал, но под пластроном каждый вечер разливалось тепло, когда ученый доставал письмо Лео и перечитывал. Снова и снова. И однажды ночью, перечитав послание в тысячный раз, заучив каждую его строчку наизусть, Дон вдруг подумал, что надо бы ответить на письмо. Конечно, он не знает, куда отправить ответ, но это ничего. Леонардо вернется и прочтет его. С тех пор, умник каждый вечер писал брату письма. Рассказывал о том, как прошел день, как он скучает, что натворил Майки, на кого злился Раф и что бонсай Лео – невероятное вредное и противное растение, которое не хочет никого слушаться, кроме хозяина. В каждой строчке, в каждом тщательно выверенном слове сквозили любовь и тоска вперемешку. И неподдельная гордость за брата, который так далеко от них, но все еще ведет борьбу, отчаянную и непрерывную, со своими внутренними демонами. Они пришли поздно ночью, когда все обитатели Логова уже готовились к отходу ко сну. Караи, ее армия механизированных ботов, элита и рядовые воины клана Фут, роботы-убийцы… Несмотря на отчаянное и яростное сопротивление, они вновь проиграли. Что уж говорить – они и сами едва не погибли при попытке бегства. Дону досталась еще одна суровая задача – во чтобы то ни стало защитить учителя Сплинтера. Находчивость и изобретательность ученого помогли им избежать печальной участи. Они кое-как добрались до склада, где провели, по меньшей мере, четыре дня. И все это время Дон трясся и нервно дергался от каждого звука, хотя и храбрился изо всех сил перед своим мастером. На исходе четвертого дня он услышал шаги. Изнемогая от усталости и жажды, поднялся на ноги, из последних сил сжимая шест бо в руках. Знал, что много сделать не сможет, но был готов умереть за учителя Сплинтера. Мрачная бесформенная фигура спрыгнула на пол склада и угрожающе сверкнули в темноте горящие глаза. «Лишь бы мастер не видел, как я проиграю…» - только и успел подумать Донателло, как вдруг фигура сделала шаг вперед и силуэт сложился в до боли знакомые очертания. - Лео? Я сошел с ума? – в растерянности опустив оружие, спросил ученый, про себя думая не начал ли он бредить от отчаяния. - Привет, Дон, - с такой родной и теплой улыбкой поприветствовал его лидер и Донателло понял – это реальность. Не сдерживая ни слез, ни эмоций, бросился на шею брата, обнимая его до хруста костей. - Ты вернулся…Панцирь, ты вернулся домой…- глотая предательские слезы, прошептал Дон, стискивая брата в своих объятиях все сильнее. – Я так рад, что ты здесь… Вспоминая момент их воссоединения, Донателло невольно улыбнулся. Ему бы и целого словарного запаса не хватило, чтобы выразить всю палитру чувств в тот вечер. Радость, насторожённость, сомнение, облегчение, восторг и восхищение – вот это настоящий эмоциональный коктейль. Толпа вокруг Дона зашевелилась, почтительно расступаясь перед хозяйкой вечера. Караи эффектно поднялась на трибуну и окинув зал величественным взглядом, заговорила: - Добрый вечер, дамы и господа. Приветствую всех, кто пришел на открытие мемориальной библиотеки имени Ороку Саки. Для меня большая часть представить вам место, которое всегда будет напоминать о моем отце. Звезды очень рано забрали его у нас…- на этой фразу она сделала драматичную скорбящую паузу, чем заставила Донателло презрительно скривиться. – Но то, что он так рано покинул наш мир, не значит, что мы рано забудем о его добрый делах. Я с гордостью перенимаю дело моего отца и даю слово, что продолжу заниматься гуманитарной помощью, во что бы то ни стало. Благодарю вас, за то что пришли почтить память моего отца – сегодня и всегда. Он навечно останется в наших сердцах. И она резко взмахнула рукой, давая сигнал своим людям. Двое мужчин в черных костюмах, стоявшие по бокам от огромной бесформенной груды чего-то, что расположилось за спиной Караи, подняли руки и сдернули тяжелую ткань. Под ней оказалась огромная статуя Шреддера, которая горделиво глядела поверх голов людей, рукоплескавших ей. Караи повернула голову, презрительно усмехнувшись, и внезапно Донателло подумал, что она чертовски сильно похожа на своего отца. Не дожидаясь окончания аплодисментов, леди-Шреддер спустилась вниз и направилась куда-то вглубь зала, исчезая за одной из многочисленных дверей. Дон поднял голову. Высоченный памятник Шреддеру посреди Нью-Йорка. Мемориал убийце в центре мегаполиса. Просто прекрасно. - Налюбовался? – хмыкнул Леонардо на ухо Дону, незаметно подкравшись со спины. – Нравится экспозиция? - Не то слово, - отозвался ученый, раздраженно дернув плечом. – Осталось рядом статую нового лидера клана Фут поставить и будет полный фарш. - Кстати, на счет фарша…Я проголодался. Говорят, там будет банкет, но сомневаюсь, что мы есть среди приглашённых гостей. Я бы перехватил пару-тройку хот-догов. В двух кварталах отсюда есть одна весьма приличная забегаловка…Что скажешь? - Идет, - Дон склонил голову набок, улыбнувшись, - только на этот раз закажи мне нормальный, а не твое экстра-сладко-кисло-уксусное безобразие. Обычный вкусный хот-дог. Классика. - Заметано, - рассмеялся Леонардо и первым направился к выходу. Донателло сосчитал про себя до двадцати и, развернувшись, отправился следом за братом. Уже выходя из библиотеки, Дон обернулся и посмотрел на памятник. Шреддера больше не было в живых, но что-то подсказывало умнику, что их история еще далека от завершения. И он не ошибался. Впереди их ждет месть Караи, срубленная каменная голова Ороку Саки, сраженная мечом Леонардо, последний шанс для примирения с кланом Фут и непростой выбор… Но все это будет потом. А пока Донателло покинул библиотеку, наслаждаясь ночной прохладой. Этот вечер запомнится ученому не только страшной статуей убийцы, но и сладкими поцелуями с Лео, их беззаботному смеху, пробежкой наперегонки по крышам Нью-Йорка, сладкими хот-догами и легким летним ветерочком. Запахом счастья. Вернувшимся обновленным Леонардо и спокойным улыбающимся Донателло. И целой коробкой писем, что Леонардо будет хранить в своей комнате под кроватью, перечитывая их перед сном. И любовью, которая способна победить многое, если не все.