Мы - вместе

      Он не хотел этого. Леонардо знал, что Рафаэль говорил не серьезно. Знал же…? Должен знать. Понимать. Прочесть его скрытые чувства. Он же старший брат. Или больше…нет?       Рафаэль этот разговор начал не просто так. Не с пустого места это все случилось. Просто Леонардо захлебывался в своих приступах агрессивного перфекционизма все чаще и чаще. Давил на себя, требовал от других, ставил планки такие, что и во век их не достичь. Загонял братьев в рамки, а себя — в клетку самобичевания. Жить рядом с ним было просто невозможно. Но это было еще полбеды: самое страшное, что Леонардо не разговаривал. Что с ним твориться и почему, Рафаэль не знал от слова совсем. Сначала нужно было дать ему пространство, по настоянию Донателло — Раф ему предоставил. Затем нужно было дать время — влез мелкий, и Рафаэль отошел в сторону, послушав и его. Нужно терпение — вдалбливал в голову отец и темперамент послушно кивал, как китайский болванчик. А Леонардо с каждым днем таял все больше и больше. Через полгода такого образа жизни от него не осталось и тени прежнего Леонардо. И хотя внешне он был вполне себе обычным, внутренний слом обозначился так явно, что Рафаэль буквально видел, как он просвечивает сквозь брата.       И ничего не мог сделать. Но он, хотя бы, в отличие от остальных, предпринимал попытки. Уговоры, переговоры, разговоры, совместные вылазки, драки против клана Фут, драки против Пурпурных Драконов, драки друг с другом… Даже совместные медитации — вот на какие жертвы шел Рафаэль ради брата. Все без толку. Тот, как был тряпичной молчаливой куклой, так ей и остался. Очень хотелось врезать по его пустой и бессмысленной роже, чтобы тот хоть от боли очнулся, но Рафаэль знал, что не сработает — он и этот способ уже пробовал. Так что запихивая в рот хлопья и наблюдая за молчаливым Лео, заваривающим себе чай, Рафаэль хотел только одного: чтобы брат вернулся домой. И поэтому тогда он открыл свой треклятый рот и все испортил.       А теперь, сидя на диване в гостиной, спустя два года, Рафаэль понял, что с мертвой точки так и не сдвинулся — он по-прежнему хочет, чтобы Лео вернулся домой. Но Леонардо нет. И это его, Рафа, вина.

***

      В его покоях горел только один торо. Хотя «покои» — это громко сказано. Названия «лачуга», «пустынная комната», «заброшенный склад» и то больше бы подошли. Но ему не было никакого дела до убранства комнаты. По большому счету, ему ни до чего не было дела.       Леонардо перевернулся на другой бок и едва слышно вздохнул. Так хотелось поделиться своими мыслями хоть с кем-то… а с другой стороны, он понимал, что его никто так и не поймет. Слишком глубокое виденье мира, слишком много вопросов, слишком серьёзное отношение к тому, что он делает — Леонардо никогда в этот мир нормально не вписывался. Даже в рамках собственной семьи.       Ничего не складывалось. Это Лео понял, когда впервые проиграл битву со Шреддером. А потом еще. И еще. И еще. Он лидер, он должен вставать каждый раз и продолжать идти — заезженная отцом и братьями пластинка. Он ненавидел свою судьбу. Он не понимал, почему остальные относятся к их делу так легкомысленно. «Ну подумаешь, не спасли там кого-то… Мы не можем патрулировать город вечность, понимаешь?» — почти равнодушно пожимал плечами Раф и снова углублялся в фильм. «Есть в жизни занятия и поприятнее, чем бесконечно лупить клан Фут!» — заявлял Микеланджело с самодовольным видом доставая новый комикс. «Мы и так многое делаем, Лео» — устало сопел Дон, разбирая очередную деталь.       Леонардо устал. Устал слушать их оправдания. Устал чувствовать ответственность за весь мир. Устал беспокоиться обо всем на свете. Просто устал. От своей жизни, от самого себя, от предопределенности. Безысходность жизни стала его вечной спутницей: куда бы не пошел Леонардо, она шла за ним следом. Ем было плохо, тошно и он долгое время не показывал этого — самонадеянно не хотел беспокоить братьев. И не так уж сильно он ошибался в их реакции — стоило ему дать слабину, показать настоящую личину, как дом превратился в сущий ад. Чрезмерная забота, хождение на цыпочках, полушепот в углах дома — складывалось ощущение, что Лео стал опасным психически больным членом семьи, которого надо было поймать в удачный момент и затолкать в дурдом.       Поначалу он злился: на себя, на свою жизнь, на невозможность что-то изменить. Лупил все подряд: подушки в своей комнате, Рафаэлевскую грушу, кружки. Бросался в Майки пультом от телевизора, ссорился с Рафом ежесекундно, даже с Донни умудрялся сцепиться. Раф бесил при этом больше всех — в первую очередь, отправился к Донателло, чтобы выяснить, что у них там с Лео в личной жизни. Может, если эти голубки поругались между собой, то стоит помирить их — и жизнь наладится, а Лео вернется в норму? Но стало только хуже: Леонардо услышал обрывок этого разговора, когда пришел в лабораторию и взорвался, что о нем, видите ли, сплетничают за его спиной, да еще и в его присутствии говорят о нем в третьем лице, словно его не существует!       — А за каким хером, позволь узнать, ты крадешься тут, как мышь? Я и знать не знал, что ты тут присутствуешь! — орал разозленный и пристыженный Рафаэль, защищаясь.       — А ты меньше с моим парнем за моей спиной якшайся и всем станет лучше! — орал в ответ, взбесившийся и ревнующий Леонардо.       Как итог: две недели тотального игнора в жизнях друг друга. Сейчас Леонардо думает, что это было глупо. Как, в принципе, и многие другие вещи в жизни, которые он делал и которые были завязаны на эмоциях. Мог бы обойтись и без этого — просто включить тотальный контроль над собой и справляться самому. Это был бы куда лучший выход, чем все то, что Лео устроил дома. Дал слабину. Подвел. Опять.       Перевернувшись на спину, мечник скрестил руки на груди — девать их было попросту некуда. Можно было вытянуть вдоль тела и еще поспать с часик-другой, но Леонардо мучала бессонница. Хроническая, тяжелая, отвратительная. Он не мог уснуть из-за роящихся в голове мыслей и что бы он не делал — они никуда не девались. Неважно, что он предпринимал: гнал ли их прочь от себя, погружался ли в многочасовой вдумчивый анализ, тренировался ли до упаду, медитировал по пять часов — все без толку. Стоило остаться в одиночестве, стоило лечь в постель — и мысли набрасывались на него, терзали, резали острее любого кинжала. Леонардо сменил три комнаты здесь прежде чем понял, что дело не в помещении. И тогда успокоился. Хотя «спокойствие» — плохое слово для его состояния. Раньше он умел быть спокойным. Но он слишком многое пережил, слишком много было боли и разочарований в себе и других, настолько много, что не измениться он просто не мог.       «За борьбой приходит принятие, а за принятием — смирение» — эта фраза, придуманная им же в порыве очередного размышления о своей жизни, застряла в голове и крутилась там уже не первый день. Да, вся его жизнь превратилась в смирение. Если не сказать в покорение своей судьбе. А что ему еще оставалось делать? Он чувствовал, что изменить ничего не сможет, а то малое, что он успел сделать в жизни — ни на что и ни на кого не влияло. Каждый раз Леонардо тщательнейшим образом собирал свой мир по кусочкам и каждый раз его разрозненные элементы стремительно рушились. Какой смысл было пытаться сделать что-то еще? Проще уже лечь и умереть.       Леонардо, кстати, и этот способ пробовал: просто однажды не вышел из своей комнаты и все. К вечеру семья забеспокоилась и, когда они пришли выяснить в чем дело, выяснилось, что это была крайне неудачная идея. Каждый член семьи попытался что-то сделать: Донателло — поговорить, отец — вдолбить очередную мудрую мысль про бремя мечника, Раф — подраться или вывести Лео на эмоции, а Майки — тот просто был рядом. Их настороженные взгляды, приношения еды в комнату, оберегание Лео от всего мира — все это очень быстро надоело лидеру. Их жалость, плескавшаяся в глазах. Противное сочувствие, когда они, кажется, все понимали. А они не черта не понимали, а у Леонардо уже не было сил, чтобы объяснить. Так что он вернулся «в норму», пролежав у себя всего три дня. Он сделал вид, что в порядке. Он сделал вид, что доволен своей жизнью. Он сделал вид, что все хорошо благодаря семье. Но внутри была пустота.       Лео думал, что хорошо скрывает свое состояние, но Рафаэль — единственный, кажется, кто на его трюки не купился. Долго собирался с силами, копил в себе злость, а однажды утром просто взял и взорвался. Леонардо тогда даже что-то почувствовал на секунду — какой-то отголосок былых чувств отозвался в нем. Но это было так мимолетно, что лидер даже зацепиться за это не успел — учитель Сплинтер появился на пороге своей комнаты с крайне обеспокоенным видом. Выслушал орущего Рафаэля, позволил Донателло и Микеланджело высказаться, а затем…отправил Леонардо в изгнание. Точнее, на обучение в Японию, но Лео воспринимал это исключительно, как наказание. И пока он не справится с самим собой, дороги назад для него нет.       И он пытается справиться с этим уже два года. Честно пытается и также честно, раз за разом терпит крах. Ни старейшины, ни лучшие мастера и наставники, ни духовные учителя, ни глубокие практики, ни тяжелейшие тренировки — ничего не могло вернуть прежнего Леонардо. Только он сам. И с этого факта он бесился больше всего. Хотя «бесился» — это «бессильно лежал в кровати день за днем и плевал в потолок». Да, он продолжал ходить на тренировки. Да, он учился новым знаниям и много читал. Да, он упражнялся в медитации. Он даже ходил вместе с остальными послушниками храма, в котором он жил, в тяжелейший поход — в горы. Но весь маломальский прогресс Леонардо просто уходил в ноль, стоило ему остаться одному. Он пытался приобщиться к делам по храму, разговаривал с настоятелями, советовался с учителями. Со временем пришло осознание — он не хочет быть частью общины. Не то, что общины: будь его воля, он бы прямо сейчас все бросил и ушел жить в горы, чтобы провести остаток дней в одиночестве. Одиночество успокаивало хотя бы ненадолго, а все те, другие, приносили лишь хаос и проблемы. И с этим Лео тоже смирился. Как и со всем остальным.       Со своим личным наставником, учителем Танэбэ, Леонардо пришел к общему знаменателю: только сам лидер мог отыскать новый смысл жизни и возродить себя. Закономерный вопрос «а что, если я не справлюсь?» был отбит таким же закономерным ответом. «Значит — умрешь». Неизбежность конца жизни мечник принял давно, как данность. Как нерушимое обстоятельство. Как нечто, что будет с ним всегда.       Насторожившись, Леонардо услышал странный барабанящий звук и через секунду понял — идет дождь. В последнее время сильно задождилось и от этого и, без того невесёлое настроение Лео, стало совсем паршивым. Повернувшись лицом к стене, мечник поскреб пальцем белоснежную штукатурку и вновь вздохнул. «Какой смысл жить?» — мелькнуло в его голове уже в сотый раз за последний месяц. Он, может, и загонит себя в могилу этими мыслями, но они же не беспочвенны. Лео пытался остановить Шреддера? Пытался. Сумел уменьшить количество зла в мире? Нет, только размножил. Пытался защитить братьев и отца? Пытался, но сколько раз они были на грани из-за его беспечности? Хотелось стонать в голос, но Лео не стал пугать других жителей храма.       Его пугало собственное равнодушие ко всему. Все свои действия он выполнял из позиции: «ну надо же это сделать, хоть что-то. Всяко лучше, чем просто лежать». Ему говорили мыть посуду в ледяной воде — он мыл. Говорили отправляться в одиночку за травами высоко в горы — он шел. Говорили тренироваться внимательнее — он тренировался. Говорили вчитываться вдумчивее — он вчитывался. А потом приходил в свою комнату, падал на кровать и, сжимая голову в руках, приходил к одному-единственному выводу — жизнь бессмысленна. Он ничего не может. Все плохо и будет еще хуже.       Если бы завтра любой из его учителей приказал бы Леонардо в одиночку сразиться с Пурпурными драконами, кланом Фут, элитой клана Фут и Шреддером в одиночку, он бы нырнул в драку не раздумывая. Не ради мести, не ради улучшения мира — просто по инерции. Основная причина, почему его братья так злились на попытки Лео поговорить с ними, заключалась в том, что Леонардо ставил под сомнение само их дело, их Путь — то, чем они жили и дышали всю жизнь. А лидер просто в один момент подумал: чем они отличаются от Шреддера? С этой мысли все и началось. Вся жизнь Лео пошла крахом из-за одной вылазки. Лидер не хотел бы вспоминать это, хотел бы выбить из головы этот кошмар, но знал, что не мог. Когда он засыпал, поверхностно и ненадолго, это не давало ему сил. Потому что ему всегда снились повторяющиеся кошмары, которые раз за разом обрастали новыми подробностями. И они были гораздо реальнее той жизни, которой жил Леонардо. Но был один, который венчал эту коллекцию непрекращающегося ужаса и страданий. Основанный на реальных событиях.       Леонардо стоял на крыше и растерянно смотрел перед собой. Практически зимний Нью-Йорк во всем своем великолепии раскинулся перед ним, но не прекрасные панорамы города привлекли внимание лидера. Конец ноября выдался суровым и снежным, так что черепахам на все свои вылазки приходилось таскаться в одежде, чтобы не окоченеть. И сейчас Леонардо по-настоящему жалел, что он одет — по светло-голубой куртке лидера расползалось кровавое пятно. А перед ним, корчась и задыхаясь, метался ниндзя. Его предсмертная агония была страшна, но не это ставило мечника в тупик. А тот факт, что умирающего трясла за плечи молодая девушка, повторяя только одно слово. «Брат».       Лидер отступил. Он даже не знал, где валялись его катаны, не видел, сколько клановцев готовы наброситься на него в эту секунду, не думал о том, как будет вести бой дальше. Все, что он видел перед собой — окровавленный снег. Кровь была повсюду, и она так ярко виднелась на фоне белоснежного полотна, что казалась просто разбрызганной краской, неосторожностью рассеянного художника. Слова застряли в горле и Леонардо замутило так сильно, словно это был его первый бой в жизни. Девушка вдруг подняла на него взгляд, полный такой невыносимой боли, что мечнику захотелось завыть.       — Зачем ты его убил? — ее голос был хриплым и надломленным, но лидер так четко слышал каждое слово, словно она шептала ему на ухо. — Зачем ты убил моего брата? Он просто выполнял приказ!       «Такое случается», — стучало в голове Леонардо, его мозг подкидывал заученные фразы в попытках оправдать происходящее. — «Это просто бой. Он знал, на что шел, выполняя преступные приказы. Он знал, он знал…». Но даже это не помогало мечнику оправдать здесь и сейчас себя и свой поступок. Не убийство посеяло сомнения, погрузило душу в сумятицу — слово «брат». У Лео тоже есть братья и они тоже знают, всегда знали, на что они шли. Каждый из них. Рисковали жизнью. Бились за то, во что воистину верили. Ходили по грани. Что если они ошибаются?       И лидер видел кровь, растекавшуюся повсюду. Видел кровавое полотно, задаваясь вопросом: «Может все, во что мы верили — ложь? Можем ли мы ошибаться со своей правдой? Может, мы видим все только с одной стороны?». А кровавая река все текла вперед, неумолимо догоняя в ужасе отступающего Леонардо. Медленными, ленивыми движениями жидкость последовательно догоняла мечника, желая утопить его в своих объятиях. Заполучить. Вынуть из него душу. Заставить заплатить за содеянное.       Крики братьев за его спиной заставили лидера вздрогнуть и поднять голову, и в следующую секунду он понял, что совершил роковую ошибку. Кровавые цветы расцветали везде: на каждом свободном пяточке, они марали чистый снег своими узорами, застывали тут и там, напоминая о произошедшем здесь побоище. Леонардо впервые стало так страшно видеть все это — кровавый снег был повсюду, и он затягивал внимание мечника, манил, заставлял голову кружиться. Не в силах больше сопротивляться кровавой пелене, которая хороводом плясала в глазах, Леонардо упал на колени и, с силой стискивая руками голову, закричал в голос.       Леонардо открыл глаза, вздрагивая. Его далекий крик эхом прошлого зацепил его, заставил вновь погрузиться туда, откуда он все никак не мог выбраться. Что делать с этим чувством — он не знал. Он пытался говорить об этом с наставниками, но все было бестолку: они все, как один, заявляли, что все ответы уже есть внутри мечника и он должен сам отыскать их в себе. Но у Леонардо внутри была только бесконечная боль, тоска и разруха. Как отстроить жизнь с нуля, если все, чем он жил и дышал — оказалось прахом? Что ему делать, если все, во что он так свято и непреклонно верил — оказалось ложью? Куда идти, если нигде и ни в чем нет смысла?       Лидер жил теперь по инерции, понимая, что идет в никуда. Он рисовал не для удовольствия, а просто чтобы закончить мандалу, ведь никакого успокоения он не чувствовал с того самого дня. Он тренировался, но не для того, чтобы стать сильнее, а, чтобы сохранить видимость нормального функционирования. Он говорил с наставниками, но не о том, что действительно тревожит, а о поверхностных и безопасных вещах — ведь он наперед знал, что именно ему ответят. Он перестал писать письма домой и не читал те, что приходили на его имя — просто складировал в углу комнаты, уже даже не обещая себе разобрать их позже. Мечник просто пытался научиться жить с этой новой стороной себя. Пробовал ужиться с той равнодушно-циничной тварью, которой он стал внутри себя. Ему нечего было сказать семье. Он подвел их, как лидер, как старший брат, как сын, на которого возлагали столько надежд… Леонардо боялся смотреть им в глаза, страшился возвращения домой, даже больше, чем самых своих жестоких противников. С врагами было легко: они честно и последовательно желают тебя убить, обмануть и предать. Они не скрывают своих истинных намерений за фальшивыми улыбками, в них нет ни капли умиротворяющего спокойствия — они просты и понятны. С близкими же все слишком сложно: прямо говорить о том, что чувствуешь — нельзя, а говоришь завуалированно — они не понимают. Лгать нельзя, но если придется, то надо изловчиться и из панциря вылезти, чтоб они поверили — ведь они знают тебя порой даже лучше, чем ты знаешь себя. Им со стороны виднее, но подчас они слепы, как кроты под землей. С ними просто не бывает. А Лео устал усложнять. Искать скрытые смыслы, разгадывать загадки, придумывать себе предназначение — это порой так утомляет… Он больше не хочет пытаться, он устал.

***

      Из всех, кого Лео ожидал увидеть на пороге своей комнаты, меньше всего он был готов ко встрече с Рафаэлем. Леонардо не видел его лица, не наблюдал за любимыми горящими глазами, страшился реакции того, кого считал самым близким для себя существом. И темперамент был странным — притихшим, миролюбивым и спокойным. Он был отражением Леонардо в ту минуту и на секунду мечник подумал, что из-за недельной изоляции и одиночества, у него начались галлюцинации. Мастера позволили ему отлежаться у себя столько, сколько нужно, и Лео был благодарен им за понимание — та его часть, которая еще тлела внутри и была способна испытывать хоть какие-то эмоции.       Лидер лежал, отвернувшись к стене и смотрел невидящим взглядом в нее, видимо, в надежде отыскать ответы на мучавшие его вопросы. Скрипнули раздвижные двери, впуская незваного гостя и также быстро закрылись, словно это сквозняк игрался со ставнями. Привычные шаги — о, Леонардо узнал бы их из тысячи — словно на секунду вернули его в родной дом. Чуть прогнулся под тяжестью чужого веса футон. И родные руки обвили талию Леонардо, притягивая к себе.       — Ну ты и дурак, Лео, — хриплым голосом рассмеялся Рафаэль куда-то в шею лидера и тот вдруг обмяк в его объятиях, как старая тряпичная кукла. — Не смей уходить, придурок. Я тебя никуда не отпущу, понял?       — Раф, — от долгого молчания голос мечника не сразу поддался ему. Пришлось сначала откашляться и вновь заговорить, — я не знаю, зачем мне жить. Я ищу здесь ответы и не могу найти. Я уже не тот, что был раньше… И я не могу вернуться домой таким.       — Повторюсь: ты — дурак.       — Почему?       — Потому что домой ты можешь вернуться любым. На то и существует дом. Никто не требует от тебя ничего такого, чего ты не можешь сделать.       — А если я ничего не могу сделать? Вообще?       — В твоих силах быть живым, Лео. Для нас этого достаточно.       Лидер выдохнул и прикрыл глаза, которые вдруг защипало от непрошенной влаги. С одной стороны, Леонардо рад слезам — он боялся, что больше никогда не ощутит их, потеряет, как растерял себя и все свои чувства. С другой стороны, рядом его младший брат, который должен равняться на него, а лидер вот расклеился от пары слов. Таких нужных, долгожданных и желанных слов. Развернувшись в объятиях Рафаэля, Лео вдруг прижался к его груди и шмыгнул носом. Он тщетно пытался сдержать слезы, но они текли через закрытые веки, по щекам, оставляя шлейф из эмоций. А Рафаэль просто прижал голову брата к груди и понимающе вздохнул, шепча куда-то наверх:       — Все хорошо, брат, все хорошо.       Всхлипы мечника становились все громче, и он уже не мог сдержать рыданий, сотрясающих его тело. Слишком долго он был в себе. Слишком долго бродил один. И теперь, когда он сумел вернуться, так хорошо было быть с кем-то рядом. С кем-то, кто разделит твою боль. Поймет и поддержит. С кем-то родным.       В комнате на футоне лежали две фигуры, прижавшись друг другу. Леонардо, который постепенно успокаивался, и Рафаэль, который понимающе гладил брата по спине и плечам. Темперамент, прищурившись, наблюдал за опустившийся на улицу мглой. Теперь темнело быстро. И до первого снега осталось недолго ждать. Но до того момента, как он выпадет, они придумают новый смысл жить. Вместе.