Мы - вместе

             Зима – это сезон скорби. Так всегда говорил Микеланджело. Это время, когда земля погружается в спячку, когда все «умирает»… Это время отдыха.       Рафаэль не отдыхает. Прошло два месяца с тех пор как… но он не может позволить себе лечь и уснуть. Он знает, что губит себя понапрасну, что изматывает в пустоту, что издевается над самим собой. Но он не может взять и смириться с тем, что теперь «каждый сам за себя и никто никому ничего не должен». Особенно больно слышать эту позицию от старших братьев: пускай они не озвучили ее вслух, но все и так было понятно. Они больше не вместе. Не делят одну дорогу, не идут единым жизненным путем. У них из общего вообще осталось только мнимое родство – и то не факт, что оно еще что-то значит. Раф хотел бы остановиться, хотел бы начать заново, по-человечески – но только смысл? Без него ничего не имеет смысла.       «Это глупо», – говорит Леонардо, но Раф его давно не слушает. Что глупого в том, что смысл жизни темперамента был заключен в других? Сейчас, когда Микеланджело рядом нет, он очень остро ощущает это. Ощущает свое беспомощное и дурацкое одиночество. Он это ненавидит, ненавидит свои слабости и себя – а Майки умудрялся любить его таким, каким он был. Поломанным, местами жестоким, рваным по краям – младший его осколки собирал точечно и ставил на место. А те, что обратно не желали прилепляться, бережно хранил у себя. Рафу хочется разбить себе голову о бетонную стену, лишь бы перестать уж думать об этом. Но он не может остановиться.       Скорбь – это ужасное чувство и Раф никогда не умел с ним справляться. По нему это било больше, чем по всем остальным: он «слишком остро все чувствует для этого бренного мира». Слова отца, которые теперь ничего не значат – Раф уже давно перестал чувствовать что-то. Кроме бесконечной и всепоглощающей боли. Как бы он хотел перевести свою боль в искусство, но этим умело башлял лишь Микеланджело. Раф – жалкая тряпка, состоящая из самобичевания и ничтожности, но Майки видел в нем свою эстетику. Во всем. Это было его силой и слабостью одновременно. Микеланджело ни разу не меньше эмоционировал – просто он умел превращать свои чувства в нечто прекрасное, а Раф – не умеет и уже никогда не научится.       Рафу так больно. Он вспоминает улыбку брата и ему хочется выть в голос. Потому что без его личного солнышка, которое всегда знало, что делать, он не может жить. Он буквально умирает, разбиваясь на осколки каждый раз. У Лео есть Донни, а у Рафа – нескончаемая боль. И пустота. Наверное, Раф просто принимал присутствие младшего в своей жизни, как должное, думал, что так будет всегда. Не будет. Микеланджело ушел так внезапно и жестоко, что Рафаэль не уверен – а был ли он вообще? Может быть, он просто выдумал четвертого брата, а на деле, их всегда было три? От этой безумной теории его останавливает лишь один факт: вещи брата остались в их общем доме и никуда не ушли. Просто Раф так давно не был дома, что позабыл об этом.       Он второй месяц живет в домике у Эйприл, в том, в котором они три года назад восстанавливали силы все вместе. Этого Раф старается не помнить. Он теперь, вообще, мало что помнит: воспоминания смешались с бредовыми снами и галлюцинациями, и Раф не может понять, где там правда. Ему все равно. Ему хочется, чтобы Микеланджело приходил хотя бы во снах и обнимал его, но это случается так редко, что Рафу хочется усыпить себя насовсем. Так он, хотя бы, будет ближе к Майки. Но он продолжает жить, незнамо зачем и убивать себя постепенно. Наверное, ему хочется наказать себя за случившееся. Может быть, он просто хочет выскрести чашу страданий до дна. Он не строит долгосрочных планов – и планов вообще. Его боль сильна и неумолима, и он знает конец собственной жизни. Продолжать он не станет.       Лео смотрит на него с жалостью, Дон – с состраданием. Раф даже не знает, обсуждают ли они между собой Микеланджело или нет. Раф с ними точно ничего обсуждать не хочет. Просто дело в том, что они с этим всем дальше смогут жить, смогут смириться и продолжать. Для Рафаэля смысл жизни потерян навсегда. Он никогда не был слабым, но и сильным тоже. Интересно, отец всегда это понимал? Или только после смерти младшего дошло?       На Сплинтера Рафаэль злится. Злится, потому что тот не дал отомстить – запретил. Злится за то, что из-за него приходится продолжать жить. Злится на то, что нужен отцу, а сам себя не в состоянии собрать. Он и в дом-то этот сбежал, лишь бы никто его эмоций не видел. Майки всегда умел обращаться с его эмоциями, всегда легко разгадывал природу их возникновения – и ни разу, ни разу не ошибся.       Рафаэль себя ненавидит. За пристрастие к алкоголю. За бесконечное курение. За то, что забил на семью и на тренировки.       Но он не может по-другому. Темперамент без брата никогда не жил – ему словно руку отрезали. Да, она фантомная и она болит, но ее нет. Он знает это. Лео знает это. Даже Донни и Сплинтер знают. Умник, кстати, прав: от понимания легче не становится. Легче не становится нигде: ни в сердце шумного, вечно гудящего Нью-Йорка; ни в лесу, где Майки так любил гулять; ни в царстве Нексус, куда его заботливо привел Леонардо на пару с Усаги; ни даже в загородном доме у Эйприл. Раф на стену лезет, он старается изо всех сил справиться…нет, он врет себе. Ни черта он не старается.       Если бы Микеланджело приходил хотя бы во снах – ему было бы легче. Хотя бы изредка видеть, говорить с ним… Раф от горя поначалу даже в медитации ударился, чтобы дух брата вызвать хотя бы в своей голове (под чутким руководством Сплинтера, разумеется), да только терпения не хватало. Конечно, он же не Леонардо. Лидер тоже бесит – лапки сложил, отца послушался, типа не бунтарь. А Раф по глазам видит – Лео мечтает о мести. Может быть, не так сильно, как темперамент, но все же.       Они привозят ему продукты и вещи, но ему все равно – он просто однажды перестал их пускать на порог. Два месяца ушло на то, чтобы умолять, взывать к совести, всячески увещевать – все бестолку. Семья, точнее, ее жалкие остатки, просит забыть, двигаться дальше. Как можно забыть смысл своей жизни? Как от этого можно отказаться добровольно? Пусть сердце Рафа истерзается к чертям собачьим, но он ни за что не позволит себе забыть.       Майки не приходит даже в глубочайшей стадии опьянения. Даже, когда Раф в полной отключке. Это несправедливо: может быть, младший на том свете решил, что они в свое время достаточно побыли друг с другом? Раф хочет дать ему за это по шее. Вот засранец! Еще и в посмертные прятки решил с Рафом играть.       Раф в первые дни здесь собирает по всему дому фотографии: Эйприл годами заботливо печатала и развешивала их в рамочки, а Рафаэль сметает это все в порыве бешенства. Он и на нее злится, хотя уж она-то точно не причём – девушка наоборот всячески помогала и ему, и братьям. Может быть, это и злит. Майки на всех совместных фотках улыбается широко и открыто – так, как умел только он. Рафу хочется взять огромные садовые ножницы и к хренам отрезать всех остальных с фотографий, оставив только Микеланджело. Но темперамент и этого себе не позволяет – не его это фотографии, чтобы так ими распоряжаться. Он выбирает лишь одну, самую любимую, где они стоят друг к другу непозволительно близко и кромсает ее на куски. Оставляет только себя и Майки – счастливых, беззаботных и влюбленных. Жизнь с ними тоже самое сделала – просто покромсала их.       На похоронах Раф ничего не чувствовал. Наверное, потому что это все было чисто символически – Майки все равно «в гробу» не было. Точнее, в могиле. Там, где он погиб, его тело они забрать не смогли. Кислота уничтожила все следы Микеланджело. Рафу было смешно смотреть на скорбные лица семьи. Какой цирк, панцирь…       Лео злился на смех Рафа, Дон осуждал. Отец ничего не сказал – да и что тут скажешь? Рафаэль сам все прекрасно знает. Если они его эмоций не выдерживают, он избавит их от этой необходимости. А сейчас, спустя время, они сами к нему лезут – хотят поговорить, услышать его точку зрения, вразумить. Раф не открывает. Раф вообще уходит из дома, когда они приезжают.       Гулять в заснеженном лесу одному – это тотальный пиздец. Холодно, мокро и противно. Рафу не нравится, но это лучше, чем держать моральную оборону перед Леонардо, который из кого угодно душу вытрясет. Рафаэля заебало оправдываться за свои чувства. Какой с него может быть спрос?       Шарф все еще пахнет Микеланджело – Раф удивлен выбором цвета. Не оранжевый, к удивлению, а зеленый. «Чтоб маскировку выдерживать!» – Раф слышит воочию смеющийся голос Майки из-за заснеженных деревьев и ему становится на секунду легче. Маскировку, ага.       Темперамент идет просто по тропинке – никакого желания лезть в сугроб у него точно нет. Майки вот наверняка нырнул бы с головой, полностью облепился снегом, а потом полез обнимать недовольного и вырывающегося Рафа. Ну не переносил он холод в любых его проявлениях. Поэтому его личное солнышко, согревающее его каждую секунду жизни, было рядом. Чтобы обогреть, приласкать и напомнить, что добро сильнее зла.       Но больше его нет. Раф пинает сугроб и стискивает зубы – сколько можно самому себе об этом напоминать? Он себя из раза в раз загоняет в эти мысли, мучает, дергает едва поджившие раны. Конечно, до самого конца они уже никогда не заживут – останутся уродливые, покрывшиеся коркой от времени, шрамы, но Раф не хочет забывать. Пусть даже они останутся воспоминаниями с ним. Это лучше, чем ничего. Это – лучше, чем пустота.       Свернуть с тропинки и залезть на дерево все же приходится – чутье Рафа не может нормально определить, уехала ли семья или нет. Дом уже виднеется за деревьями и возле него никаких машин и признаков чужеродных организмов Раф не обнаруживает. Зато видит колею, протоптанную Вездеходом, и понимает – уехали. Внутри нет ни сожаления, ни печали – одна лишь пустота. Обладатель красной повязки думает лишь о том, что надо устроить вечер в стиле Микеланджело – что-нибудь испечь, а затем набухаться.       До ужина времени еще вагон и маленькая тележка, и Раф сам себе одобряет эту идею. Готовить он, в общем-то, никогда особо не умел, хотя Майки терпеливо, из раза в раз, обучал его этому сложному искусству. Но в этот раз никто его стряпню, кроме его самого, пробовать не будет – так что, не страшно.       Раф в этот раз даже зачем-то счищает снег с ботинок веником, стоя на крыльце – хотя раньше ему было откровенно срать на чистоту в доме. Но сегодня у него будет спонтанный вечер в честь Майки – а это значит, что, надо хотя бы попытаться сделать то, что порадовало бы младшего. Дом встречает тишиной и холодом – Раф давно забил на попытки затопить камин. Это ж надо дрова из сарая тащить… Темперамент воспоминаниям о том, как они вдвоем зимой таскали с Майки дрова в дом, не дает даже близко подобраться к голове – сразу подхватывает оставленные на крыльце пакеты и заносит в дом. Небольшая дилемма тормозит весь процесс: разобрать пакеты сразу или заняться вначале дровами?       Решив, что никуда продукты не убегут, Раф скинул ботинки и, не раздеваясь, птицей взлетел на второй этаж. Пошарив на своей кровати и заметно присыпав ее снегом с куртки, он наконец нашел, то, что искал – MP3-плеер брата. Привычным жестом надев наушники, он нажал кнопку «перемешать» и также быстро слетел вниз по лестнице. Мир стал чуточку ярче. Рафаэлю музыка также сильно помогала справиться с чувствами, как помогала и Микеланджело. Но если младший не только потреблял, но и создавал музыкальные произведения, то вот Раф дальше простого прослушивания зайти так и не сумел. Пытался, конечно, после смерти брата написать хотя бы пару строк, но буквы в слова так и не складывались, и он, сломав от злости в руках десяток карандашей, бросил это безнадежное дело.       Пока треки в плеере поочередно сменяли друг друга, Раф незаметно для самого себя не только пополнил пустеющий запас дров, но и растопил камин, который теперь должен был обогреть весь дом. Раньше это было святой обязанностью Микеланджело – согревать и притягивать к себе. Сейчас Рафаэлю приходилось пытаться хоть как-нибудь справиться самому с этой задачей.       Верхнюю одежду Раф бросает в кресло, потому что Майки наверняка не удосужился бы ее убрать. Значит, и темперамент не станет. Пока он разбирает на кухне продукты, в голове вертятся тысячи обрывочных рецептов тех или иных блюд – младший так часто привлекал к процессу готовки обладателя красной повязки, что Рафу казалось – они приготовили просто все блюда в мире. Но сейчас его интересовал лишь один рецепт, который он так старательно пытался выцепить из своей дырявой памяти. Капустный пирог.       – Ну начать надо точно с капусты, – самому себе постучав пальцами по виску, с усмешкой произнес Раф. Майки за такие ремарки уже бы отхватил пиздюлей. Плеер Рафаэль с себя не снимает – все равно никто не увидит и не услышит, и, пританцовывая по кухне, начинает готовить. Пожухлые капустные листья он отдирает руками, бросая в помойное ведро – благо, на огороде у Эйприл была компостная яма, куда можно было это все преспокойно отнести. Капуста споласкивается под краном едва теплой водой, кладется на разделочную доску и шинкуется твердыми, уверенными движениями.       – Ну ты нож неправильно держишь, – морщится Микеланджело, сопя над ухом Рафа. Рафа, который уже начинал по-настоящему злиться.       – Мелкий, ты отцепишься от меня? Какая, нахер, разница, как именно я порежу капусту – главное, что порежу?! Хоть катанами Лео, блять!       – Если ты порежешь капусту мечами Лео, он сам тебя порежет в капусту. Сорре за тавтологию.       Майки смеется – то ли с собственных слов, то ли с выражения лица Рафа, но внутри темперамента все согревается от этой обстановки и от такого счастливого младшего. Микеланджело, отсмеявшись, подходит к Рафаэлю сзади, перехватывает его руку, приподнимается на носочки и соблазнительно шепчет в ухо:       – Давай, я покажу, как надо.       – Давай, – послушно соглашается Раф, чтобы усыпить бдительность младшего, а когда тот начинает уверенно вести рукой Рафаэля по уже порубленной капусте и слишком увлекается процессом, Раф делает свой ход. Запястье Майки тут же оказывается в крепкой хватке, разворот, небольшое приложение силы – и Микеланджело всем телом прижат к кухонному гарнитуру.       – Окей, окей. Ты победил… – смеется Микеланджело и Раф подается вперед, целуя эту его улыбку. Боги, какой Майки сейчас счастливый…       Непрошенные слезы наворачиваются на глаза от ебучих воспоминаний, но Раф заставляет себя сглотнуть их – потому что Майки бы точно не понравился пирог, сдобренный рафаэлевскими слезами. Раф сбрасывает нашинкованную ровным слоем капусту в глубокую пластиковую миску, солит на глаз и жмет руками – по заветам брата. Поливает сверху подсолнечным маслом и дает начинке настояться.       Теперь время теста: Раф никогда не любил этим заниматься, но Майки так его натренировал, что темперамент вполне мог соперничать с лучшими кулинарами мира – не то, что с братом. Яйцо, соль, сахар, мука, кефир летят в общую миску – Раф, в отличие от Майки, с тестом не церемонится, взбивает миксером. Все равно три часа стоять с венчиком и баюкать ебучее тесто, которое будет съедено за пять секунд, у него не хватит никакого терпения.       Тесту теперь тоже надо постоять, а Рафу надо бухнуть. Хотя бы начать, потому что он подзаебался быть в своей вечной депрессухе, а сегодня настроение еще такое…шкодливое. Как у Майки. И он нагулял аппетит, а пока пирог приготовится, он уже наклюкается. Духовка включается между делом, и Раф лезет в нижний кухонный шкафчик, где припрятаны разнообразнейшие напиточки на любой день и повод. Изначально, его целью был виски, но зацепившись взглядом за вишневую настоечку, он сменил направление своего алкогольного курса. Они еще прошлой зимой договорились с Майки опробовать эту бутылку, так что…время пришло. Другого шанса может уже и не быть.       Пока еще градус не ударил в голову, Раф достает запылившуюся рюмку. Споласкивать ее слишком лень, так что он просто дует внутрь, надеясь, что большую часть пыли сможет смести таким образом. Под очередной трек он продвигается танцующим шагом вперед и, наклонившись над кухонным столом, чокается с сахарницей.       – За тебя! – весело говорит он фотографии Микеланджело, которая стоит, опираясь на сахарницу, и опрокидывает в себя первую рюмку. Жар разгоняется по телу, слезы слегка вышибает из глаз и Раф выдыхает себе куда-то в локоть, закрывая лицо рукой. Теперь готовить будет куда веселее.       Раф находит во включенной духовке противни и одну круглую форму для выпекания, и едва не роняет это все на пол. Матерясь себе под нос, он хрипло смеется, бросает эту конструкцию на пол и падает рядом, закрывая лицо прихваткой.       – Бля-я-я-я, ну я и кулинар. Ты бы оценил, – говорит он в сторону фотографии и снова смеется. Смеется за них двоих, смеется до боли в груди. К моменту, как он наконец успокаивается и более-менее берет себя в руки, форма остывает. Раф засовывает ее подмышку, достает пекарскую бумагу – комкает, как учил Майки. Стелет внутрь железной формы, смазывает маслом – все по канонам выпечки класса Люкс. Тесто, капуста, снова тесто. Раф даже не пытается вылепить там какие-нибудь цветочки-хреночки – не для кого сейчас стараться, а он сам в любом виде сожрет, лишь бы не горелое было. Чай не гурман.       Настойка все уменьшается, пирог в духовке приподнимается, песни в плейлисте все чаще пролистываются, а сам Раф все больше гонит от себя непрошенные воспоминания. Да, это на трезвую больно, скорбно и так далее по списку. На пьяную же, Раф думает, что Майки бы понравилось. Понравился бы даже его бесхитростный конец – он ведь умер воистину, как герой!       Раф бросает взгляд за окно – пирог как раз заканчивается готовиться, как по часам. Рафаэль еще вполне успеет поужинать вместе с Майки.       Крыша дома, несмотря на легкую обледенелость, все же встречает Рафа привычным уютом. Каждый вечер он провожает закаты, помня слова Микеланджело о том, что «когда в мире умирает один художник, Бог разрешает ему разрисовать небо в последний раз». Романтичная херня в стиле мелкого, но Раф почему-то сам в нее верит. Каждый вечер он смотрит на новые небесные узоры, но еще ни разу он не видел, чтобы Микеланджело оставил свой рисунок. Его бы Раф узнал из тысячи.       Но сегодня какой-то особенный вечер – Раф это чувствует всем своим пьяным нутром и, скользя по крыше, останавливается у самого края. Стараясь ничего не выронить из рук и самому не свалиться, он садится, свешивая ноги вниз. Расставляет тарелку с пирогом, бутылку с настойкой и рюмку. Достает фотографию Микеланджело и ставит перед бутылкой. На себя старается не смотреть – слишком он уж счастливый на этом фото. Аж бесит.       – Я все жду, прикинь, каждый вечер, когда ты что-нибудь исполнишь, – Раф откусывает кусок пирога и машет им сначала в сторону фотографии, а затем в сторону горизонта. – А ты все никак не разродишься. Помнишь, я сказал, что если умру раньше тебя, то нарисую хуй на небе? Ты так ржал, я думал, ты панцирь отбросишь…       Надо бы настойку закусывать пирогом, а не наоборот, но Рафу искренне похуй. У него сегодня вечер наедине с братом – впервые за долгое время, так что может позволить себе любые вольности.       – Давай, братишка, что-нибудь невъебенное… – мечтательно просит Раф, глядя, как солнце начинает опускаться. – Что-нибудь в твоем стиле.       И Микеланджело словно слышит его с небес. Да и не только слышит, но и откликается: на небе появляются первые штрихи. Легкое оранжевое свечение, которое Раф видел исключительно на дурацких фотографиях заката в море. Рафаэлю больно смотреть на солнце, приходится прищуриться, но он видит, правда видит, что красные всполохи разбавляют это оранжевое великолепие. Один цвет плавно переходит в другой и Раф прикусывает губу, забывает от волнения дышать. Майки о нем тоже не забыл.                 Но не только о нем. Солнце все больше прячется за горизонтом, оранжевый с красным остаются по-прежнему вместе, вот только…с другой стороны, над оранжевыми бликами возникает фиолетовый отсвет. Небо темнеет все больше и Раф видит, чувствует – завершает штрихи голубой цвет. Они снова в сборе. Может быть, в последний раз, но их, как обычно, собрал вокруг себя Микеланджело. Его любимое солнышко, подарившее последний оранжевый закат.           Раф достает телефон из кармана и делает фотографию. Он уже знает, что распечатает ее где-нибудь в городе, и отдаст Лео, когда тот в следующий раз приедет навестить Рафа. И впервые за долгое время, Раф решает первым позвонить семье.