become human

      Когда мир для Изуку наконец-то проясняется, приобретает хоть какую-то ясность, хоть какую-то чёткость вместо размытости и полнейшей завуалированности; он, признаться честно, не сразу может понять своё, так скажем, местоположение. Впрочем, это даже не так важно, как некоторые другие вещи и понятия.       Ведь есть кое-что поважнее, а именно — запоздалое осознание, что кроме того, что Мидория, по всей видимости, ранее потерял сознание; теперь его окружают стены школьного лазарета, различные приборы и, если зрение и сознание не подводили юношу, рядом с ним был кто-то ещё.       Если говорить точнее, этот самый загадочный «кто-то» очень и очень сильно напоминал Изуку наставника: те же светлые и изрядно потрёпанные волосы, на затылке напоминающие самого настоящего ежа с кучей иголок; запавшие глаза и поразительно острые скулы, бледный цвет кожи, уставший вид в целом… ах, кажется, Мидории сегодня просто не очень везёт.       Нарваться на своего наставника и грохнуться в обморок прямо перед ним — всего лишь половина беды. Потому что ученик точно не был идиотом, чтобы сложить «два и два», сделать определённые и далеко не самые хорошие выводы о том, что его ожидает в скором времени.       Выговор, какой-нибудь серьёзный разговор на уже заранее известную Изуку тему. Он даже не исключал что-то вроде наказания, «домашнего ареста», а что ещё хуже — Тошинори запросто мог доложить обо всём Инко. И что не менее важно: что скажет Айзава-сэнсэй?       Сколько вообще уроков Мидория пропустил? Сколько он уже здесь провалялся в полубессознательном состоянии? Изуку вообще в беде? То есть… не в прямом смысле в беде, а в переносном, поскольку навряд ли на сей раз ему удастся отделаться так легко, как раньше.       Именно поэтому юноше страшно даже подумать о том, как может отреагировать Яги, что он скажет своему преемнику... и что конкретно сделает. Сочтёт ли Всесильный Мидорию глупым? Безответственным? Откровенно непутёвым? Полнейшим дурёхой?       И если все вышеперечисленные версии пугали Изуку, на самом деле, не так уж и сильно, то другая, куда более неприятная и разочаровывающая мысль, пугала его гораздо сильнее, вызывая вдоль позвонка волну дрожи, самый настоящий озноб. И легко догадаться о том, что это за мысль.       Достоин ли Мидория быть героем? Что, если Тошинори и впрямь сделал плохой выбор, о чём сейчас сожалеет? Потому что Изуку считал попадание в больницы и многое другое лишь сугубо личной виной, проблемой — в него так верили, ему помогали фактически во всём, на него тратили уйму времени…       Но он так и не сумел освоить причуду, научиться управлять способностью так, чтобы не ломать себе конечности и не получать другие потенциально опасные для нормальной жизни травмы. Кроме того, Мидория, разглядывая себя и своё тело в зеркале, всегда окидывал эту картину тяжёлым взглядом, сжимая ладони в кулак почти до боли.       Естественно, Изуку прекрасно понимал, что стать за столь малое время максимально похожим на Всесильного, набрать огромнейшее количество мышечной массы — как минимум тяжело для того человека, у которого ранее конечности напоминали тонюсенькие верёвочки.       Но раз Мидория хотел стать следующим Символом Мира, он обязан был стараться больше, выкладываться по полной, чтобы не разочаровать ни свою маму, ни остальных людей, однако самое-самое главное — не разочаровать кумира, который, по сути, дал вам билет в мечту.       Что для этого предпринял сам ученик? Честно говоря, Изуку не считал, что у него есть хотя бы несколько заслуг, ведь разве копошение в мусоре под тщательным руководством Яги — его личная заслуга? А сдать вступительный экзамен лишь благодаря чуду — не иначе? Что ещё?       Иными словами, Мидория был невероятно разочарован в себе, в собственной неспособности сделать что-либо, по крайней мере, нормальным образом, не сваливаясь в кучи отходов, не ломая кости и не попадая в какие-либо иные неприятности — то, чем он, мягко говоря, грешил.       А ещё… Изуку прекрасно понял бы Всесильного, если тот, проснувшись, вдруг решит забрать у преемника причуду обратно, желая передать столь драгоценный подарок кому-то другому, у кого есть больше перспектив, больше заслуг и «плюсов», чем «минусов» и неудач. В конце концов, это справедливо, не правда ли?       Ведь не Тошинори виноват в слабости Мидории, как и в том, что он оказался настолько бесполезным — всего лишь бессмысленной тратой сил, времени и всех остальных ресурсов. Яги наверняка мог бы дать шанс другим и за десять месяцев помочь кому-то и впрямь перспективному.       Чёрт, вина настолько сильно давит на Изуку, что в его голове скапливается со временем всё больше и больше мыслей, всё больше переживаний, крутящихся снежным вихрем, морозящим как сердце, так и душу, но, к огромнейшему для юноши сожалению, не эмоции.       Хорошо, как бы он ни пытался скрыть это или делать вид, что всё в полном порядке, но если Всесильный действительно захочет забрать причуду, Мидория, вероятно, просто-напросто сойдёт с ума, впадёт в настоящую депрессию или ещё чего похуже — версий, пожалуй, много.       Возможно, Каччан оказался прав, потому что единственный правильный выход для такой бездарности, как Изуку… в какой-то определённый момент мысли явно утекли не в то русло; туда, куда им вообще не стоило никогда в жизни утекать. И юноша искренне пытался отбросить теперь всё это в сторону.       Но нет. Мидория не способен даже на такую, казалось бы, мелочь — перестать думать о чём-то определённом, сосредотачиваясь на другом. Например, на… гм, предположим, на стенах в школьном лазарете. А что насчёт потолка? Ведь он такой чудесный, белый и чистый, гладкий, словно зеркальный!       Однако, несмотря на все попытки Изуку абстрагироваться от ситуации и обратить внимание на мелочи, окружающие его здесь и сейчас; сдержать крошечные полупрозрачные капли — слёзы, стекающие по щекам, оставляющие на них влажные дорожки; сложнее, чем что-либо ещё.       Кажется, конкретно сейчас юноше было бы легче воспользоваться причудой и ничего себе не повредить, чем остановить бесконечный поток слёз и неприятные ощущения, неожиданно охватившие его и напоминающие паутину.       «Беспричудный», «Деку», «тебе лучше спрыгнуть с крыши», слабак, неудачник, идиот, бездарность, ошибка… и чем больше Мидория думает, тем сильнее он увязает в паутине, тем крепче он, дрожа всем телом, запутывается в ней и в своих рассуждениях.       Зачем Всесильный передал свою причуду именно ему — такому слабому и беспричудному мальчишке, который только и делает, что раз за разом разочаровывает, ломая кости, практически постоянно плача по каждому пустяку, не справляясь с той самой способностью?       Изуку обо всём сожалеет, ему очень и очень стыдно за собственные поступки, за собственные неудачи, вечные ошибки, вечные падения, но никак не взлёты. Но больше всего ему стыдно за другое, за куда более серьёзную причину — ему стыдно за то, что…       «Он ведь мог отдать такую громаднейшую силу кому-нибудь другому, и тогда я не отнял бы шанс у того, кто действительно способен стать героем», — неприятные и острые, режущие прямо по сердцу слова, от которых Мидории хочется сбежать. Однако эти слова в голове, и от них никуда не уйти.       «Неудачник-неудачник-неудачник… пустая трата времени Всесильного, почему именно меня он выбрал для передачи причуды?!»       От всё новых и новых волн слёз вскоре глаза юноши и вовсе прикрываются, занавешиваются тонкой полупрозрачной плёнкой, мешающей видеть, мешающей осознавать некоторые очень и очень важные вещи, понятия, движения и перемещения, одним словом — Изуку упускает из виду многое.       …и тем более юноша не сразу замечает, что совсем скоро, стоило только его новой волне слёз начаться, теперь он не чувствует того пронизывающего кости, душу и сердце холода, теперь он не чувствует, не ощущает на себе поглощающее и медленно съедающее его изнутри одиночество. К счастью — или не совсем, на место всего этого приходит недоумение, осознание и… стыд.       — Я выбрал тебя, — в голосе наставника, который, казалось бы, вмиг телепортировался к Мидории; звучит серьёзность, уверенность в словах, и в то же время — едва уловимые нотки нежности, перемешанные с решительностью, — потому что ты, мой мальчик, удивительный. Даже если тебе самому трудно поверить в это… но какой мне смысл врать?       Слёзы в глазах Изуку застывают так же быстро, как они там и появились — то же самое касается и плача Мидории в целом — в конце концов, сейчас ему не до этого, точно не до такой полнейшей ерунды, когда в голову приходит осознание, граничащее с ужасом — что, конечно же, преувеличено. Но всё-таки.       Может ли быть как-то иначе, если вы не просто расплакались при своём кумире, при человеке, которого вы очень сильно уважаете, при человеке, который практически означает для вас всё; однако также невольно сказали вслух гораздо больше той информации, чем вам самим хотелось бы?       Но сейчас не только слёзы, не только плач отходят для Изуку на второй, если не на самый последний, план — единственное, на чём концентрируется он, это на словах наставника, тщательно обдумывая их и по-началу… не веря до конца. И в то же время — Яги и впрямь вряд ли стал бы ему врать, да?       — Ты один из самых удивительных людей, встречавшихся на моём пути, — продолжает Тошинори, прижимая Мидорию к себе одной рукой в таком нежном, практически бережном прикосновении, — и ты не бесполезен, ты не недостоин, ты не неудачник, Изуку, что вообще заставило тебя так думать, а?       Несмотря на шмыганье носом, раскрасневшееся от плача лицо и наверняка не менее красные, распухшие из-за всё тех же слёз глаза, Мидория рискует взглянуть на Всесильного, чтобы увидеть в его взгляде решимость и твёрдость, контрастирующую с тем, насколько же ласковы осторожные прикосновения к Изуку — ещё одно осознание.       В любой другой момент эта ситуация наверняка стала бы для юноши слишком неловкой — впрочем, она и сейчас неловкая; но в данный момент Мидории по-настоящему было нужно утешение, успокоение, чтобы кто-то опроверг его откровенно неправильные слова. Разве можно так ужасно про себя говорить?       И тем не менее, в глазах Тошинори понимание, будто бы он и сам проходил когда-то через подобное, будто бы он и сам нередко поддавался самокопанию, находящемуся на тонкой грани с саморазрушением, с ненавистью от одной только мысли о себе. Но это ведь не правда, верно? Не может же Всесильный — такой потрясающий герой, вдохновляющий многих, вдохновляющий Изуку, относиться к себе плохо?       Или же… нет? Вспоминая некоторые определённые моменты, сопоставляя в голове фрагменты «пазла», Мидория способен только вздрогнуть, неосознанно прижимаясь к Яги поближе. Потому кроме ценностей, жизненной позиции и целей, доброго сердца и доброй души, у них двоих, кажется, было ещё кое-что общее.       В следующий раз, когда юноша смотрит на Тошинори, глаза последнего прикрыты — может, от усталости, а может, он просто обдумывает что-то, не решается нарушить то мгновение тишины, относительного спокойствия и молчания, что сейчас, увы, не кажется комфортным.       В воздухе витает много, очень и очень много вопросов со стороны Изуку, в голове которого с каждой прошедшей секундой появляется всё больше фрагментов воспоминаний, а вместе с тем — хмурость, сменившая печаль, сменившая нечто, граничащее с отчаянием.       И пока единственный звук в школьном лазарете, нарушающий тишину — всего лишь посторонние шумы, чьи-то шаги за стенами; в этот момент тишина кажется, откровенно говоря, давящей, настолько напряжённой, что Мидория невольно ёжится, неожиданно встречаясь с Яги взглядом, наполненным чем-то, что трудно разобрать.       Была ли это неловкость? Разочарование? Или что-то ещё? Изуку не уверен, особенно после того, что вскоре Тошинори отодвигается от него, разрывает «полуобъятия», глядя куда-то в пол. Кажется, ему тоже нужен отдых… по крайней мере, разговор сейчас абсолютно не клеится. А ещё лучше — выйти на улицу и освежить мысли, не правда ли?       Иначе шанс того, что они в конечном итоге попросту оглохнут от такой неуютной, от такой давящей тишины, слишком велик, в то время как им двоим, похоже, и впрямь нужен разговор, и впрямь нужно прояснить некоторые очень и очень важные детали, чтобы не войти в ещё больший тупик.       Именно поэтому, тяжело вздохнув, Яги берёт за руку своё луковое горе, которое он самому себе поклялся воспитать и сделать из него следующего Символа Мира; вынуждая его подняться с кровати, вопреки тому, что Исцеляющая Девочка наверняка будет ругаться. Впрочем, вряд ли свежий воздух помешает Мидории.       — Пойдём, мой мальчик. Нам нужно поговорить, но не здесь.